Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Наталья Щербина

Москва

ЛАБИРИНТ

Повесть

NON-STOP

Я работала в маленькой конторе на Юго-Западе. Семиэтажный бетонный корпус, один из десятка серых корпусов вдоль шоссе; часов так с восьми, если смотреть из окна или с крыши, покажется, что здание - огромный пылесос, заглатывающий сонных, спешащих на работу людей.

Я вставала, как все, в полседьмого и, как все, приводила себя в порядок, я, как все, боялась заснуть раньше времени в воскресенье, а по понедельникам меня всегда охватывало сонливое нежелание жить. День не заканчивался через восемь рабочих часов, казалось, он только начинается, и трудно было до конца проснуться и убедиться, что вот же, именно ты - есть, и дома приходилось уверять себя в этом до полуночи и в результате страдать то недосыпанием, то бессонницей, бледнеть, худеть и тщетно прятать синяки под глазами. А поиск себя вне дома приводил меня в бары, в шум, дым, гам, - и было всё это так намеренно глупо, как бой литавр среди желанной тишины.

Я недолюбливала всех, кто работал на моем этаже, не выносила их душных запахов, вызывающих насморк, их потных лиц в конце рабочего дня. Меня раздражали их голоса, и я старалась не обращать на них внимания, но невозможно натыкаться за каждым поворотом на человека и делать вид, что не заметил его, если ты не в черных очках и с тростью. Мне не нравилось, когда они здоровались со мной, равнодушные и чужие, и я терпеть не могла желать им здоровья в ответ. Бессмысленность этого ритуала подтверждалась тем, что стоило только человеку, проявившему вежливость, зайти за свой угол и встретить в закутке скучающее лицо коллеги, как тягучей патокой обо мне лились сплетни.

Только к своей начальнице - Татьяне я относилась терпимо. И только в ее глазах искреннее равнодушие меня совсем не смущало, скорее наоборот. Она любила сохранять субординацию и даже если вдруг решалась подвезти меня до дома, ровно двадцать минут - до дома - молчала.

Деньги, которые я зарабатывала за месяц мучений, смеха, недосыпания, неуважения, конфликтов, безмолвия и одиночества, я старалась потратить в первую же неделю, оставив малую часть на еду. Деньги жгли мне руки, будили во мне потребительские инстинкты, толкали на shoping с замужними непрерывно скучающими знакомыми. Я ощущала себя в мировом водовороте сбыта, оптом и в розницу. Я зарабатывала слишком мало, чтобы стать ханжой и слишком много, чтобы не пускать купюры на ветер. Изгнание торгующих из храма - вот что виделось мне, когда я входила в высотный торговый центр, мое лицо немело, как лицо манекена, и я видела вокруг точно такую же мимику, иностранные буквы светились и лезли на глаза, оставляя след в памяти, заполняя мысли против желания дорогим, недоступным товаром. Мне грезилось, что всемогущий Некто ударит сверху молнией или чем похуже, и все мы вмиг оживем и начнем думать о жизни - о том, что невозможно купить, - о последних ее минутах, стремясь прочь из центра, забыв о благах и роскоши, отринув быт и на разных языках взывая о помощи.

Я понимала, что небрежное отношение к деньгам досталось мне по наследству. Мой брат, например, зарабатывал более чем достаточно, но всегда умудрялся влезать в долги, всегда их потом возвращал, тратился в пух и прах, играл в казино, осыпал своих женщин золотом, когда выигрывал, когда проигрывал - не давал ничего. Тратился он исключительно на себя, оставляя кое-что про запас, но все равно его жизнь была настолько безалаберна и беспечна, что как-то, проснувшись утром, он обнаружил, что его часы встали. Он купил себе новые - через день случилась та же история. Время отказалось принимать моего брата всерьез. Это было так же нереально, как и количество его женщин, он расставался и встречал новых с неимоверной скоростью. Так вот, часы ему подарили, и даже не одни, но все механизмы, раз за разом, отказывались работать. Тогда он попросил часы у отца, старые, командирские, со звездочкой посередине - и они пошли, точнее, они шли дальше, словно не замечая, что теперь находятся на руке человека вне времени. Не знаю, чьи гены достались нам с братом, но явно не наших отцов и дедов - трудоголиков и фанатиков своего труда, может быть, какой далекий прадед любил сорить деньгами, стреляться на дуэли и рассуждать о бренности бытия. Ведь слышала же я семейную легенду о том, как прабабка, будучи девкой босой и дворовой, спуталась с графом, каким-то известным красавцем, он еще с самим Львом Толстым на войну ходил, кажется.

МИНОТАВР

И по утрам меня всегда встречало громкое ржание утомленных безделием глоток, хоть кому-то здесь было весело - молодые охранники. Они испытывали мои нервы, паспорт и пропуск на гибкость. Иногда они пытались шутить со мной или приглашали на свидание, наступала моя очередь хохотать.

Контора выглядела следующим образом: в большом зале, составляющем весь этаж, стояли тонкие голубые перегородки, так много, что, если встать на стул и посмотреть на них сверху, возникла бы ассоциация с голубым лабиринтом и взгляд заметался бы в поисках Минотавра. И он был здесь - свирепый и голодный.

Он появлялся на работе раньше всех и к девяти начинал обход закутков. В одном месте требовал чайник, в другом настаивал на заварке, в третьем устраивался поболтать, в четвертом намекал, что ему до зарплаты "у-у" и ждал не вежливого сочувствия, но рубля. Стук каблуков Минотавра вот-вот грозил перейти в тяжелый цокот копыт, если бы не ковровое покрытие, смягчающее удар его крепких ножек - он был невысок. И, казалось, топочет так потому, что верит: садани он копытом сильнее - лабиринт рухнет, и все, кто прячется здесь от Минотавра по закуткам, останутся без укрытий.

Это была самая колоритная фигура во всем здании, если честно, я нарадоваться не могла тому, что Минотавр живет именно в нашей конторе, топает по нашему лабиринту, но… Минотавр шумел, хамил и плохо пах, а этого я не люблю.

Иногда Минотавр надевал свой красный костюм, похоже сшитый им собственноручно, заходил к нам с Татьяной в гости, одергивал юбку, придерживал рукой расходящийся в районе полной талии пиджак, косил на меня глазом, отставляя правую ногу в сторону, и ждал похвалы. Я умилялась ее прической…

Да, да, - и ничего удивительного! Минотавр был женщиной.

Причем моей соседкой через перегородку.

Я, начальница и окружающие закутки-офисы слушали, как она делает свой бизнес или болтает с подругами. Когда она звонила по работе, все вокруг невольно замирали и старались не брать своих трубок, прислушиваясь. Хотели мы того или нет, мы знали, как идут у нее дела, но и она нас слушала, не стесняясь, иногда норовила вставить свое мнение, пару резких фраз или глупый совет не по делу.

Звали мою соседку достаточно скромно - Саша. Я тогда продавала мебель, она - краску для волос. Было время, она устала представляться, потом называть фирму, потом объяснять что почем - иногда ее вовсе не слушали, перебивая гудками, вешали трубку, - она нашла выход, оригинальный, как все, что она делала. Она стала представляться так:

- Саша Революция. Здравствуйте.

После этого заявления, если никто и не брал у нее краску, то уж слушали ее рекламную чушь до конца обязательно.

Чем она платила за аренду своего закутка метр на метр - не знаю, но за все время моей работы она ни разу ничего не продала. Обращалась непосредственно в салоны красоты и выбирала не самые скромные, предлагала свой дешевый, дрянной товар, переспрашивала с яростью:

- "Шварцкопф"?!

Или:

- Как, как?!

А потом начиналось:

- Вы не знаете, это новый уровень, новые технологии… Чье? Россия! Фирма? "Революция". Нет, не "Ревлон"! Нет. Вы еще пожалеете…

Потом длилась пауза в несколько минут, видимо, ей объясняли, куда надо идти с такой краской, а в ответ раздавалось смачно соседское:

- Да ну, в п…у!

И наша голубая перегородка невинно дрожала от того, с какой бешеной силой кидалась трубка на аппарат.

Я с нетерпением ждала, когда услышу топот толстых коротких ножек. Она приходила ко мне, указывала пальцем на стопку бумаг, которые я разбирала, или на экран компьютера и заявляла:

- Останови!

Я безропотно подчинялась и смотрела в ее нетрезвые с утра, опухшие с ночи глазки. Начальница делала вид, что ничего не происходит.

Минотавр переминался с ноги на ногу, почесывался и свирепо пыхтел, вокруг распространялся запах крепкого пива.

А потом начиналось: никто не хочет поднимать страну… никто не умеет жить честно… забыли о боге… мужик перевелся… как дряхлую бабку бы выжить… и, наконец, финальное: "Дай полтинник!"

Я, естественно, не давала, и Минотавр свирепел: сволочи!.. буржуи!.. тунеядцы!.. смазливые б…и!.. и безвольные сосунки!..

Я скромно предлагала Саше вернуться туда, откуда она только что появилась.

Минотавр вдумчиво ерошил свои пепельные волосы, пытаясь догадаться, куда его так вежливо только что направили: за перегородку, обратно в деревню, где прошло детство, или к чертовой бабушке, с которой он сейчас временно проживает. Минотавр уходил побежденный, но снова звонил в салоны, снова сплетничал с кем-то по телефону и снова возвращался ко мне, чтобы объяснить, как работать и жить в стране, где не ценятся мозги - Минотавры!

Две кодовые нецензурные фразы не сходили с уст моей не трепетной отнюдь соседки, одна уже прозвучала, а вторую она употребляла исключительно во время бесед с подругой. Может, подруги и были разные, я не знаю, с кем она говорила, имена она называла редко, но так как говорилось все время одно и то же, или об одном и том же то сути это не меняло. Фраза звучала так:

- А мне до п…ы!

Выражение это означало полное безразличие моей соседки к противоположному полу. Тем не менее стоило ей влюбиться, а влюблялась она по нескольку раз на неделе, как она сразу же начинала худеть и краситься, ее волосы белели, видимо, от той самой краски "Революция", которая никак не сходила с рук. Минотавр преображался, но долго это, увы, не длилось...

Недооцененная женственность страдала достаточно агрессивно, кричала в телефонную трубку, обещалась стать лесбиянкой или кого-то родить. Заканчивалось все едким запахом пива, требованием полтинника, уже не с меня, и неизбывной тоской. Я искренне хотела ей помочь, но она была уверена, что количество ее любовников до сих пор не переходит в качество только по одной причине - опять же - перевелся мужик.

А напротив нашего корпуса, через дорогу, в кратчайшие сроки, будто бы совсем незаметно выросло новое здание, высокое, из тонированного стекла. В его непрочных, на первый взгляд, стенах отражалось небо, и кривился наш старенький серый корпус, и плыл за яркими облаками, и был столь же зыбок. Но больше беспомощен. Подобие хрустального дворца из бетона. И если в наш корпус по утрам спешили черные муравьи, то ко дворцу сползались красные, и на машинах подъезжали до поры степенные богомолы.

На лестничной клетке, возле окна, каждый день устраивалась курилка. В обеденный перерыв я подходила к сидящей на подоконнике Саше.

- Смотри, - она тыкала пальцем в сторону блестящего небоскреба, и лицо ее немножко зверело.

Я понимала, что она указывает на серебряный "Мерс", из которого вылезает шикарная женщина и направляется к автоматически открывающимся дверям, в сторону зазеркалья; еще я понимала, что зверское выражение на лице моей соседки - зависть.

Я бывала в подобных зданиях.

Там оцепляли настороженные взгляды, и райские девичьи голоса запрещали вход в тот или иной кабинет, охрана была предельно серьезна, и, казалось, что даже такие случайные люди, как я, там заняты важным делом. Там строгий деловой костюм сопровождался кожаным портфелем, сумочкой или удобным кейсом и нереально белозубой улыбкой, которая подтверждала - "профессионал".

По светлым мраморным коридорам навстречу женщинам вышагивали мужчины, запахи их духов и лосьонов смешивались и уже толком не знали, кому принадлежат, получался один неприятный растерянный запах - один на всех. Они улыбались друг другу, не понимая, кто из них кто, а запах усиливался, спутывал, одурял, но все спешили по делам дальше, выше, и воздух трещал от напряжения в лифтах, перегоняя терпкий аромат карьеры снизу вверх и нередко наоборот.

Я видела, как кислым яблоком морщится физиономия Саши. Я знала, что сейчас она начнет "про буржуев и людей". Я и не думала ее останавливать…

Саша сказала, что вот он пришел - ее двадцать девятый год. Я удивилась, постаралась сделать вид, что обрадовалась, решила, что меньше тридцати пяти ей не дашь, но раз она говорит… Мы отошли от окна, но ее физиономия вовсе не выглядела празднично, и только меня разобрало сомнение, как…

Черт меня дернул взять Минотавра с собой!

Минотавр намекнул на подарок и покосился на собственные колготки, пустившие нынче стрелку. Что ж, как говорится, только раз в году, и мы ринулись с ней на выход, в ближайшем магазине искать подарок-"сюрприз".

Мы не то что не дошли до магазина, мы не пошли в него вовсе. Начальница Татьяна болела, и я могла прогулять работу, но думала немного передохнуть и вернуться все-таки в офис, ну, может быть, выпить чуток за здоровье родившегося вновь Минотавра, - все получалось иначе.

Минотавр обратился ко мне:

- Ты в Мавзолее была?

Я честно сказала:

- Нет.

Разве я могла предположить то, что последует дальше:

- В п…у их!

- Кого?! - я споткнулась от неожиданности. Мне ответили рыком:

- Едем!

Минотавр схватил меня за руку и потащил к метро.

Я пыталась сопротивляться и причитала:

- Работа, там…

- Не ной, - кинул Минотавр и, отпустив кисть, взял меня под локоть. - У меня теперь праздник.

- Это насилие! - меня разбирал смех.

- Это стыдно, - ответил мне Минотавр, - не сходить в Мавзолей, там Ленин.

- Вот такая я инфантильная. - Появилась надежда отвлечь разговором и вырваться.

- Ты глупая, - заметил Минотавр.

- Ну, что ж… - вздохнула я, - от тебя ничего не скроешь.

Почему-то я вспомнила, как Саша Революция недавно говорила по телефону, видимо, с подругой. Она спросила: "Сонь, ты меня любишь?"

Видимо, Соня сказала "да"…

Минотавр протянул: "А я тебя, похоже, не очень…"

От этого воспоминания меня разобрало абсолютно идиотское хихиканье, и в голову пришел вдруг еще один разговор Минотавра:

"Морковкин, если я - быдло, то твоя жена - дешевая потаскушка! Так ей и передай…"

Пауза.

"Ты не говорил, она говорила!"

А затем:

"Да ну, в п…ду тебя!"

И грохот не попавшей в ложбинки на корпусе трубки.

Теперь мой смех перешел в настоящую истерику, и Минотавр в нерешительности остановился. Он колебался между своим насущным желанием увидеть мертвого Ленина, показать его мне, и между тем, что, видимо, моя истерика скоро не кончится и тем самым я могу осквернить вечный прах. Тогда она решила действовать радикально и дала мне пощечину.

К нам направлялся мужчина в милицейской форме.

Мы кинулись прочь, на ходу обмениваясь репликами. Минотавр учил меня жизни и мату, я отвечала, что мумии никогда особого трепета мне не внушали, она вскинулась - революция, братство, свобода! А я чуть не схватила пощечину снова, за то, что ответила ей: "Говорят, он ужимается в размерах…"

Мы вбежали в огромный дорогой супермаркет, не сговариваясь, кинулись в разные стороны и встретились только на следующий день. Я принесла ей колготки, она пригласила "глотнуть" за ее здоровье.

КОРПОРАЦИЯ СЧАСТЬЯ

Был какой-то из майских праздников, по парку гуляли старики, вспоминали, что они - ветераны, гуляли пожилые, вспоминали, что они бывшие партийные, гуляли молодые пары с детьми и объясняли детям, почему мама у них комсомолец, а папа нет или наоборот. И шли гулять мы, пренебрегая всеобщим праздником, готовясь к своим непотребным мистериям, нацеленные на свой странный режим и свои ритуалы, для которых не нужен повод.

Красные флаги нам были чужды, идеи мира казались смешными. Мы были молоды, мы видели, как разваливается забор, но мы не видели дома, который он окружает. В память о том мы носили футболки "СССР" и предпочитали старый гимн новому. Сегодняшний праздник для нас заключался не в марше, не в смехе, не в единении, большинство уже пребывало на следующем витке, мы ощущали себя режимом non-stop и пытались существовать, не признавая ограничителей скорости. Успеть все, что покажется интересным, стать всем, что покажется выше среднего. Условия игры определила для нас "Корпорация Счастья".

Мы работали, чтобы потом отдыхать, мы как рыбы поднимались на поверхность вдохнуть и опускались затем на дно. Отрывались, чтобы выпустить из памяти, сколько нам предстоит работать.

Первым условием были маски. Собирая участников игры, учредители "Счастья" должны были быть уверены, что праздник станет чем-то необычным и привлечет новых членов к выходу из виртуального пространства в реал. Перестать быть набором слов и появиться перед публикой - дело рисковое: представление, сложившееся о тебе по общению в сети, может полностью не соответствовать тебе на самом деле. Таким образом, есть шанс остаться в арьергарде навеки и искать себе другую стезю.

"Корпорация Счастья" устраивала лучшие открытые вечеринки, но устраивала их так, что, кроме постоянных посетителей сайта, попасть на них не было возможности никому. Open air проходил обычно следующим образом. Объявление на сайте представляло собой анкету, куда надо было внести все, вплоть до примерной суммы, которую ты можешь заплатить за отрыв, плюс твои увлечения, предпочтения, хобби. Программа считала среднее арифметическое. Большим количеством голосов выбирался ведущий - наиболее популярный член "Корпорации", назначающий стиль тусовки, гость - наиболее известный из членов, атрибутика, цена, обстановка. Далее: ты по почте получал приглашение и, собираясь, рассовывал по карманам деньги. Как можно больше, сколько есть, на вход и допинг.

Почему-то всем очень хотелось в лес, увидеть известного модельера, который согласился прийти, но не пришел, ведущей выбрали девушку Свету, приписывая ей нестандартность и знание различных ритуалов, атрибутикой стали маски. Костюмы не обязательны. Виды стимуляции - разрешены любые. Организаторами предоставляется огороженное пространство, подбор участников по интересам и обстановка: костер в центре поляны, факелы, привязанные к шпилям на колючей проволоке, музыка, то есть готический рок, чередуемый мрачным трансом, несколько деревянных больших скамей и четыре дубовых трона: ведущему, гостю и два - желающим.

В посетители иногда удавалось попасть и "детям": наиболее удачно зарекомендовавшим себя на сайте, то есть обитающим бессменно в его форумах и чатах; не достигшим двадцати одного, но хоть чуть-чуть перевалившим за шестнадцать, предоставлялась возможность побывать на одном open air-е в год.

"Детям" же сама "Корпорация Счастья", Интернет, доставалась не даром: на родительские гроши, на родительские капиталы, на заработанные во время каникул деньги, у знакомых в гостях за приторные улыбки и маленькие услуги хозяевам, на ворованные у тех же родителей или знакомых средства, - они покупали возможность иметь друзей, тратились с ними вместе и терялись потом, оставляя сеть или оставаясь в ней навсегда.

Да, и настоящие имена были здесь дурным тоном, но об этом знали, опять же, не все.

Меня звали Guilty. Мой nickname, мой псевдоним.

Я любила слушать, как кто-нибудь исповедуется, а потом выносить вердикт. Все об этой привычке знали, но исповедовались всё равно. Правда, это мое прозвание было связано с тем, что я, как-то сидя за чашкой крепчайшего кофе у компьютера, в Интернете заявила в ответ на вопрос: "Мир - такая фигня, не считаешь?" - "Виновна".

Света открыла бал. Велела всем пить и танцевать, гостя нет - допрашивать будет некого. Но потом она передумала и заявила, что все мы сейчас скажем правду, по очереди будем влезать на один из тронов и рассказывать то, что никому не говорили, а еще - она мистифицировала, сидя у костра, и говорила негромко - она видит взрыв и пожар и много воды вокруг.

Так начинался праздник.

Все разбились по группам и принялись обсуждать происходящее, кого-то объединяло общее спиртное, кого-то трава, кто-то любил говорить об искусстве, кто-то еще о деньгах, я оказалась в компании со Светой, и мы говорили о правде. Она все больше загадочно улыбалась, а я все чаще затягивалась сигарой, пока нам раскрывали чужие тайны, вычитанные с экрана, доверенные в приват-чате. Собеседники были пока без масок. Узкокостный блондин, пышногрудая шатенка и бесцветный, русый, полный паренек. Оказалось, он знает самое интересное. Про некую девушку, которая давно мечтала попасть к нам на open air, дождалась, пока ей исполнится семнадцать, заслужила приглашение, а пришла совсем не веселиться, она беременна, и кто-то должен дать ей денег на аборт. Паренек и представить себе не мог, что денег Насте дам я.

И Настя стояла сейчас поодаль, в компании самых младших, пританцовывающих угловато и распивающих пиво, и смотрела на меня так пристально, будто это мой ребенок был у нее внутри, даже не подозревала, о чем мы сейчас говорим.

Я смотрела по сторонам и пыталась уяснить, почему мне сейчас декорациями кажутся и деревья, и небо, и уже замусоренная земля, а пламя все живее, колючая проволока все строже, зато, любой из четырех, трон, похожий на обычный резной стул как две капли воды, только таковым и является.

Пришло время масок, вскоре уже танцевали все, а когда стал накрапывать мелкий дождик, Света велела влезть пышногрудой шатенке на трон и рассказать нам, кто отец Настиного ребенка, но та отказалась.

Покаяние случилось потом. Сначала мы развели огромный, непостоянный по своей силе костер и, рассевшись вокруг него, пытались все вместе петь под гитару, колонки из-за дождя пришлось выключить. Но мы не умели ходить в ногу, и "дружно хором" тоже не получалось, даже музыка на одни и те же слова в головах наших звучала разной мелодией, мы не слышали, что мы поем и как.

Мы попусту драли горло. А потом кто-то кинул в огонь бутылку, и она взорвалась. Начиналось веселье. Кто не жалел, тот подкинул в костер бондану, дождь утих, и мы задвигались ритмичнее и быстрей в электронном спиральном ритме. В костер полетел кожаный браслет с шипами, носовой голубой платок, пустой кошелек, портмоне - нашли в траве, не задумываясь, кинули в кучу. Хотела кинуть свою маску в огонь и я, но мне не дали, сказали - после…

Два трона упали: в шутку кто-то решил доказать, что это всего лишь стулья, - еще один угодил в костер, но его вытащила охрана мероприятия в футболках с эмблемами "Корпорации Счастья". Последний трон остался стоять поодаль.

Стемнело, костер разгорелся, и мы дождались, наконец, часа пик, когда пьяненький некто, глядя на маски вокруг, рассевшись на оставшемся стуле, должен раскаяться: он сатанист. И, потрясая давно не мытыми патлами, сморщив безусое, юношеское лицо, вдруг доверит нам огромную тайну - убийство собаки.

Мы будем смеяться, не верить, но младшие испугаются, а старшие напрягутся, когда он скажет: их главный - Михаэль, человек без лица, поведал, что ночью, возле старой невосстановленной церкви, собирается зарезать ребенка, подобранную на вокзале трехлетнюю девочку, не умеющую говорить. Кто-то сознается, что сидит на игле, кто-то, что он переспал с сестрой, кто-то скажет, что давно уже боится спать, и даже свет не помогает выгнать ночь из его-её комнаты. Кто-то соблазнится рассказом убийцы и захочет стать дьяволопоклонником, кто-то ни во что не поверит и начнет издеваться, кто-то решит сообщить в милицию, но, выпив еще, забудет об этом. Старшие вспомнят, что творили когда-то сами и пообещают пареньку найти выход из жуткой секты. И, возможно, помогут.

И хлынул ливень.

Взлетали пеплом, уносящим запах паленой кожи, и степенные пары обходили нашу буйную поляну стороной. Оборачивались старики: "молодежь…", они собирались возле метро, там громко и ладно пели почти до самого утра под гармонь, а мы, после исповеди выбираясь из темного леса поодиночке, торопились прочь, морщась от теплых, режущих ухо старостью слов.

А после - я решила, что это скучно, и больше с "детьми" не гуляла. И на сайт "Корпорации Счастья" ходить перестала, и забыла свой номер ICQ, и мировая паутина стала для меня снова тем, чем была на работе прежде, - огромным бездонным справочником.

Но я уже знала всё о членах "Корпорации Счастья": стоило выйти с кем-нибудь в приват, человек выворачивал душу до дна, старался удержать внимание незнакомца-меня как можно дольше, получить удовольствие от дармовой, ни к чему не обязывающей близости. Лучше выбрать один сайт из ста и замереть там, зависнуть, узнать, кто с кем, когда и почему. А потом однажды увидеть их, исповедовавшихся перед безликостью Интернета, в "реале".

Так я встретила Настю. Ей нужны были деньги на аборт, а мне нужна была маска для предстоящего open air-а. Мы смеялись, мы примеряли маски в магазине игрушек. Я нашла что-то интересное: серебряное, нет, скорее металлическое лицо в черных звездах. Только две дырки - для глаз, все остальное - крашеная пластмасса. И вдруг возникло огромное желание прислонить ее к коже, почувствовать себя другой. "Ну, как?" - она на мне, я улыбалась, забыв, что в этой маске нет прорези для рта. "Тебе идет, - ответила Настя. - Лицо проще стало. - И шутя так добавила: - Добрее". За черным бархатом скрыв кожу от виска до виска, Настя громко смеялась, а я гадала - это истерика или она под кайфом.

Так я встретила Свету на open air-е. И она заявила, что любой человек, который будет казаться мне нужным, на самом деле кривое зеркало. Моих же представлений о себе: какая есть, какой хочу быть, какой никогда не стану. А потому стоит жить, не впадая в зависимость от людей, и почаще менять привычки.

Так я встретила Тоника. Он уверял, что жизнь - метаморфозы.

ТОНИК

И не вино превращать в воду нужно было, чтобы удивить его, и не воду в вино. Всего лишь стоило в детстве раскрасить белые клетки шахматной доски в черный цвет густой, мажущей пол каплями гуашью и объяснить это тем, что брат теперь никогда не поставит мне даже шах, - и Тоник, еще не дослушав, уже впал в восторг. Так я сразила его, эпатируя собственной мрачностью, так он решил, что мое виденье мира - это другая сторона бинокля, через которую король обязательно выглядит пешкой.

Он свято верил в холсты и краски, но если живопись считал вселенной и чистым творчеством, то моду полагал сотворчеством вселенной на земле. Тем самым, отдавая свой приоритет наряду, как человек практичный, он мог любому доказать, что времена, когда красил человек одежду, прошли не давно, а никогда и не существовали вовсе. По беглому оценочному взгляду, который он кидал то на одного посетителя ателье, то на другого, Тоника можно было верно определить как хозяина салона мод и укротителя самых безумных вкусов. Он улыбался открыто, а советы давал так лукаво, что богатые женушки на миг ощущали себя одалисками, чьей задачей было соблазнить всё и вся.

Успех в делах способствовал причудам Тоника на поприще личной жизни. Как в сказке, чтобы добраться до чудо-принцессы, нужно было пройти ряд препятствий, так и чтобы стать близким Тонику человеком, нужно было обнаружить способность сливать внешний и внутренний миры воедино. Случайный мой ретроспективный ход во время нашей с ним невинной болтовни по Интернету привел к тому, что он посчитал меня не признающим дуализма мыслителем и поспешил назначить свидание в одной из московских кофеен. Я миновала следующее "препятствие", заказав себе на первое горячий шоколад, а на второе - чашечку кофе со льдом и перцем. Он заявил, что я его вдохновляю и что такой яркой личности, как он, всегда нужен хороший противовес, как я. Не допуская с моей стороны обиды, он объяснился: иногда мир кажется ему слишком сочным, а многие клиенты предпочитают всему строгость и деловую умеренность.

К тому же творческое восприятие действительности не всегда оборачивалось для Тоника приятными крайностями, порою тяжелое чувство охватывало его, а он не знал ни как с ним разобраться, ни даже как его определить.

Вызывали это ощущение в нем обыкновенные зеркала.

Они располагались таким образом, чтобы, примеряя одежду, покупатель мог увидеть себя со всех сторон. Ателье модной одежды необходимо было сделать оригинальным, и тот, кто этот салон оформлял, придумал затейливую игру отражений, определив место зеркалам в центре зала и создав ими пятиконечную звезду. Они стояли на небольшом расстоянии друг от друга, так, что при желании можно было пройти в центр звезды, но никто этого делать не любил, там отражения вытягивались, исчезая в вершинах-углах, и зеркала переставали выполнять свою привычную функцию увеличения пространства, вдруг поглощая его.

Во внешней стороне звезды ничего угрожающего не наблюдалось, и женщины, более частые и расточительные клиентки салона, чем их приятели и мужья, подолгу ходили вокруг зеркального декора, любуясь своим нарядом.

Делая вид, что им так много времени необходимо, дабы оценить крой, дамы на самом деле поглядывали в зеркала и прикидывали, сколько им сбросить и где набрать, как бы поправить волосы, куда собирается сползти макияж, - их мимика замирала. Глаза стремились от отражения к отражению, они скоро переставали замечать, что отражаются везде по-разному, и уже видели себя без зеркал. А Тоник эти изменения замечал, точнее он всегда смотрел только на изменения. Одно и то же лицо появлялось в зеркалах то старше, то моложе, то глупее, то добрее, то красивее, то… и так до бесконечности, и Тонику тут начинало казаться, что это не каждый человек имеет свой характер, а зеркало, которое его отражает.

Рано было включать электрический свет на полную мощность, и получалось, что тени вольно скользят по углам, не принимая всерьез лучи заходящего солнца, и в то же время не обращают внимания на лампочки, тускнеющие под пышностью абажуров. И так вечерами вослед покупательницам к зеркалам тянулась набирающая силу темнота, стелилась от примерочных кабинок, замирала внутри звезды.

Тоник был близок к панике, но, что делать, без него никто не мог справиться с высокомерными, капризными особами, а потому он с ними заодно ежевечерне наблюдал безмолвный сумрачный театр, который вот-вот своей насыщенной игрой готов был затмить предметы, его породившие.

Тоник меня пригласил не в гости, он просил меня справиться с его чувством, сгладить остроту и оставить все, как было бы, без зеркальной звезды.

Я стояла и придирчиво оглядывала себя со всех сторон, ловила отражение в отражении, пыталась догадаться, которое из окон мелькнуло только что вон в том зеркале, а какое сейчас догорает в этом, до полного освещения оставалось всего ничего, до закрытия салона - час.

Он подошел ко мне, помолчал за спиной, положил подбородок на плечо, его модное вьющееся каре щекотно скользнуло по моей шее, он улыбнулся:

- Так легче…

- Конечно, ты за меня спрятался, - улыбнулась в ответ.

И шагнула вперед, оказавшись между смежными зеркалами, заглянув в самый центр зазеркального мира, он нахмурился и вгляделся в нас - в тех нас, что стояли напротив. Они были не одни. Вокруг стояли мы, мы и мы, а еще там были наши ноги и наши головы по углам, а еще мы стояли как одно двухголовое существо или как два одноголовых, чем дольше он смотрел, а я пыталась успеть за его зрачками - ловила, что он заметил, тем сильнее бледнели его красивые губы. Я не знала, как остановить множащиеся отражения, но знала, как его удивить, и, скорчив забавную рожицу, высунула язык.

Тоник отпрыгнул в сторону, напугав продавца.

- Оно издевается, - прошептал он.

- Я - не оно, - обиделась я.

- Зачем? - его голос высоко зазвенел фальцетом, - ты смеешься?!

Ах, как чертовски хотелось ответить - да! Хохочу над тобой! Умираю от смеха…

Но теперь, когда вдруг потемнело сильнее, боковое зрение улавливало только неровные сгустки тьмы вместо моей фигуры, и я не смогла ничего ответить. Я посмотрела на себя: вроде бы все еще было знакомо, и все знакомое было искажено.

Тоника била дрожь. Я задумалась, когда вспыхнул свет, глядя в его серые прозрачные глаза, а не красит ли он ресницы, тронула его за руку и потянула на выход. Он не сердился на меня - нет! По его словам. Но отчитывал, истерично вскрикивая и опуская губы улыбкой наоборот, до тех пор, пока мы не нашли "что-нибудь приличное посидеть". Он пил сладкий коктейль и пытался шутить над своим испугом, а потом спросил меня:

- Ты не думаешь, что что-то во мне не так?!

- Ты же художник, - ответила я и льстиво погладила его нежную руку своей, на мой взгляд, не менее нежной.

- Да нет, - скривился он и почему-то этой гримасой стал похож на аристократа. - Как я выгляжу?!

Мне пришлось задуматься и не ответить снова.

Он что-то увидел в переправленном десятым повторением отражении, увидел что-то, чего не увидела я, невольно вглядываясь в собственные черты. Чуть позже, выпив лишнего, он попросил меня:

- Нарисуй мне брови…

Я смутилась:

- У тебя есть свои!

Он устало вздохнул:

- Да нет… Тогда пуделя, - и медленно направил ко мне по стойке свой блокнот с маленьким пером на шнурке.

- Не умею.

Вторая история, связанная с метаморфозами и тревогой, произошла с Тоником не наяву, но, по его утверждению, после этого сна он стал чаще ходить по клубам и совсем перестал спать один.

Он проснулся рано, и летнее солнце, еще не успев набрать силу, мягко скользило по его лицу робким светом. Небо готово было звенеть от приближающейся жары. Облака еле уловимо двигались в одну сторону, надеясь спрятаться где-то от зноя, и вроде бы даже птицы что-то щебетали ласково за окном. Тоник решил не вставать пока, а насладиться утопической красотой. Он лежал, а перед глазами по яркой голубой ткани плыли желтые пятна, лучистые, становились то светло-зелеными, то растворялись в пронзительно-голубом. И будто бы пение птиц вдохновляло фантазию Тоника: затихали их трели - было больше синего полотна, звучали снова - появлялось желтое, зеленое, голубое. А когда он заметил, что солнце вот-вот заставит его зажмуриться, с вызовом потянулся и встал.

Совершенно незнакомая комната. Небольшая, плотно заставлена вишневым гарнитуром, с рабочим столом без компьютера, а над его кроватью почему-то висит коричневый, вышитый красными цветами ковер. Тоник чихнул и увидел стул возле кровати, на котором лежала одежда.

Солдатская. Сапоги на полу.

Пусто. Тоник обследовал ближайший шкаф. Определенно, комната была не его, потому что остальные шкафы тоже оказались пустыми. И Тоник вынужден был надеть форму. И хотя в одежде он почувствовал себя увереннее, но для большего спокойствия стоило оценить, как она сидит на нем, он достал из кармана зеркальце и…

Сразу же очутился на улице. Забритый, худой он шел по пустому городу. Редкие облака превратились в серую пелену, застелившую низко небо. Громко стучали по мостовой сапоги, и Тоник поймал себя на желании разуться и пойти на носочках, чтобы не шуметь, не будить… А черно-белый город, очнувшись, уже обнажал развалины: трещины шли по стенам, на подъездах обваливалась лепнина, стекол во многих окнах недоставало, в остальных они скрипели, готовые выпасть. Туман окутывал здания, выползая из опустевших дверных проемов с обвисшими косяками, и везде, где он появлялся, словно был слышен шепот, и дом начинал разлагаться быстрее и утробно вздыхать.

Тоник шагал, чувствовал, что он лысый, чувствовал, что двигаться тяжело, что на нем форма, что небо все ниже, что скоро оно сольется с туманом вокруг, - и он боялся ускорить шаг, по ошибке вбежать в готовое рухнуть здание. И Тоник шагал.

Громко стучали по мостовой сапоги, ни одного человека в городе не осталось.

БОГА.NET

Мы со Светой были очень разные, она - почти белая, я - брюнетка. Она - огонь, я - понятия не имею. Меня смущала цельность ее натуры и безапелляционность суждений, меня восхищала ее самоуверенность и пренебрежение к собственной жизни. Во мне она нашла покорного оппонента.

Света считала, что только сетевые друзья, настоящие наши друзья, то есть подлинный самостоятельный выбор того типа человека, с которым мы желаем общаться. Я недоумевала в ответ, получая вдруг от нее афоризмом, что в идеале вовсе не обстоятельства должны сводить один к одному людей.

И справедливо, если через месяц общения по сети человек пропадет навсегда или будет появляться в e-mail изредка, например раз в год. И справедливо, если вы встретитесь как-то в жизни, в случае пользы взаимной или односторонней, но человек после и не вспомнит того, как же тебя зовут. Она настаивала, чтобы я называла ее по nickname, но я упрямо звала ее Светой и утверждала, что сегодня "плохо понимать по-английски".

Я не фаталист, но почему-то в случае с человеческими взаимоотношениями почти становилась им. Моя сомнительная вера, что людей мы встречаем не просто так, не как типы, должна была раздразнить или даже нервировать Свету, если бы я ей о том сообщила. Но - я кивала, соглашаясь, что в случае с Интернетом Света, наверное, и права.

Близкого там не встретишь, все по сути чужие друг другу люди, может быть, даже из разных слоев реальности, и именно с ними, направляясь на встречу в жизнь, мне ужасно не хватало обстоятельств, которые связывают долгие годы и становятся общим воспоминанием. В конце концов, разъезжая на любом случайно взятом трамвае, можно переобщаться всласть столько же, сколько просиживая в виртуальной гостиной.

- Все мы дилеры, - объясняла мне свою философию Света. Скорее всего, ее звали вовсе не Света, но мой принцип: если человек врет, значит, ему это надо. - Все мы дилеры, - повторяла возможная Света, но называть ее иначе по-английски я упорно отказывалась. - Мы продаем и опять покупаем. Я работала, как и ты, но меня не устраивало это половинчатое состояние: вроде деньги и вроде нет, вроде работа и в то же время я ничего не делаю. Я задумалась, почему мне всегда не хватает денег. Поняла, что покупки это тот же наркотик, они мало дают, но забирают наше свободное время и мысли. В шутку я написала в Интернете: "Распродажа нравственных ценностей!" Пустила сообщение по форумам и чатам, на сайты газет и журналов. Мой ящик был переполнен через пару часов сообщениями. Все чего-то хотели: то ли продать, то ли купить мою душу. Кто-то "парил" законами Канта, кто-то хотел какую-то ценность конкретно и за определенную цену. Я сначала смеялась, а потом поняла - все равно, чем торговать сейчас. В этом смысл.

- Не сыпь кокаин мне в тарелку! - Я решительно убрала ее руку, Света, показывая мне пакетик со своим новым товаром, случайно просыпала немного порошка на еду.

- Ничего, решат - это пепел… - Света игнорировала набитый битком ночной клуб, куда мы подались с ней по исходу с мокрого open air-а.

- Ага, прах!.. Здесь же люди вокруг, еще сообщат, куда надо!

- Не сообщат, сами они принимают.

- Ну, не все же…

- Может, не это… - и Света стряхнула порошок с моей тарелки на стол. - Но что-то обязательно принимают. Моя мама принимает сериалы, - неожиданно добавила она.

- А моя - церковь, - выскочило у меня невольно, почему-то вспомнилось, как мама ходила по дому с зажженной свечой в руках и крестила ею углы.

Света прищурилась и осмотрела меня чуть внимательней.

Мы продолжали выяснять наши сходства-различия. Думая, будто нахожусь сейчас под рентгеном, я рассказывала, как любила свою собаку, Света в ответ: обожаю серебряные весы, где Фемида с завязанными глазами, сама того не ведая, взвешивает белые горкой дозы.

А потом мы вернулись к друзьям и Канту. Света уверяла меня, что привязываться к людям наивно и что жить, как если бы Бог существовал, это значит жить по инерции, а не создавать ее собственным существом. Что человека использовать можно, поскольку мораль - это фикция чистой воды и свободы не существует. И что сама Света никогда не обидится, если используют вдруг ее, да ее и используют, зная о том, ей не о чем волноваться.

К утру мы, то есть Света, решили, что у нас много общего, что будем дружить, что она берет надо мной шефство и будет впредь обо мне заботиться. Я дала свой рабочий номер телефона, она вручила мне номер сотового, и мы разъехались по домам.

Свете я позвонила, однажды, она как раз кормила своего знакомого завтраком. Я не удивилась, что завтрак случился в четыре дня, удивилась, когда она сказала, что они едят в Golden Palace. Завтракать в казино, хорошая идея…

Мы встретились возле храма Христа Спасителя, долго смеялись, остановившись под указателем "ТУРФИРМА "СВЯТИТЕЛЬ". АВИАБИЛЕТЫ".

Комментировали:

- Долетишь, как ангел! - смеялась Света, десятки раз летавшая самолетом, она знала Восток, знала Запад, но почему-то сюда возвращалась.

- Как у Христа за пазухой! - поддакивала я, хотя понятия не имела ни что такое самолет, ни как это можно - летать.

Мы пили пиво, курили, отказывали старушкам, ежесекундно просящим у нас подаяние. Света говорила:

- Я пыталась понять, почему люди все-таки подают. Может, им плохо живется, и они так судьбу подмазывают?!

- Или тщеславие свое тешат, - в тон отвечала я.

- Знаешь, как-то думаю, с меня не убудет - подам. Старушке одной. Сначала отказала, потом догнала и стольник ей в руку сунула. Еле-еле от ее благодарности убежала. Так вот, знаешь, что странно?..

- Что?!

- Мне было одинаково безразлично - отказывать ей и подавать.

- Потому я и не подаю.

- Почему?

- А вдруг мне это будет приятно?! - Я прицелилась и кинула окурок в урну. Задела случайно Светин рукав, на черном замшевом пиджаке остался след. Света поморщилась и провела рукой по следу, но отряхиваться не стала.

- Да, уродов вокруг… - Света раздраженно проводила взглядом кивающих нам ребят, они, проходя мимо нашей лавочки, аж присвистнули, или мы им так понравились, или скучно.

- Вот так глазки состроишь и не поймешь потом, то ли изнасилуют, то ли убьют, - погрустнела я.

- То ли ограбят, - добавила Света и поднялась.

- Не должны, - понадеялась я. - Храм рядом…

Было с кем поделиться своими историями, рассказами о знакомых людях, о том, что меня цепляло, что в их жизни было самым для меня интересным. Брат. Ему было безразлично, поэтому он не судил, а смеялся. Понимая, что мои персонажи меняются слишком быстро, чуть-чуть не догоняя по количеству его любовниц, я облегчала душу. Он шутил, как всегда, сводя мои переживания к нулю, и крутил длинным белым пальцем у своего виска.

Кто-то называет грехом, кто-то зовет удовольствием. Кто-то после всю жизнь бьется об пол, творя поклоны, кто-то вспоминает, щурясь, сидя у камина, держа дымящую трубку в руке, улыбаясь. Знаю, брат будет улыбаться своим победам, знаю, что тоже буду улыбаться потом, через много лет, сейчас надо бы разобраться - чему.

Брат заинтересовался Светой, точнее товаром, я сказала, что потеряла номер.

"ВЕРНИТЕ БОГА!" Эту надпись я бы поместила над городом, закрепила медной заклепкой на самом высоком шпиле.

Говорят, что он умер.

И, быть может, давно уже. Мумия.

И не то чтобы очень не хватало сакрального в мире, или вдруг потух светоч ночной круговерти - этой неоромантики, или вдруг захотелось поверить… Нет.

У нас был маленький пес. И вот как мы жили: родители будили нас, то есть детей, с утра, уходя на работу, дети будили родителей по ночам, сначала пеленками, потом возвращаясь под хмельком с дискотеки. Песик будил же всех, если ему вдруг не нравился шум за дверью или если он хотел погулять. И песик умер, состарившись, и просыпаться всем вместе стало не из-за чего. И сначала от родителей съехал радостный брат, а потом чуть попозже я.

Когда умер кудлатый (он был наш, но считался подаренным брату на день рождения), брат сочинил с десяток шуток, начинавшихся с "А мой покойник, бывало…" и заканчивающихся непременным хохотом слушателей. Истории были, как правило, непристойные. Вроде: "помню, покойник захотел иметь соседского кота, прямо на улице…". А потом чью-то ногу, но дело не в том, что его сначала поцарапали, а потом отшвырнули ботинком, дело в том (пауза), что, когда песик хотел, из его рта непременно высовывался влажный розовый язычок, а когда переставал хотеть - язычок исчезал. Мой брат оттачивал остроты на семье, изображал песика, предмет его желаний, и как только родители начинали гневно хмурить брови, еле сдерживая смех, выходил цеплять своим "покойником" девочек.

А мне даже нравились его не в меру циничные шутки, я смеялась над смертью любимого существа и не могла остановиться, надеялась, что умру раньше брата, и моим посмертным существованием станет какой-нибудь анекдот.

Все равно, даже пошлость не затмевала холодного ощущения неприкаянности.

Сколько раз я наводила боевую раскраску и уходила в желчные дебри подземных очередей. Воевала с ощущением пустоты по-своему, я донкихотствовала, и мой бунт был бессмыслен… Вычитав умную фразу: "…человек, сдерживающий в себе разрушительное начало, предается саморазрушению", - я решила, что это здорово, и пустилась на поиски вакханалий. Но, увы, даже буйство сейчас стало пресным, я только дважды почувствовала, что живу, когда, участвуя в пьяной драке, в одном из московских баров сломала кий о чью-то огромную злую спину, и когда потеряла зарплату.

Конечно, легко оставаться без средств, если ни с кем не живешь, наедине с собой, без печального груза ответственности за чей-то живот и рот, на счастье, я пребывала именно в таком состоянии; "случайных связных", как называла своих любовников Света, в сожители не звала и подобными не считала.

Без денег, оказалось, жить даже намного веселее и интересней. До работы я добиралась, ловя попутки, и утром и вечером популярно объясняла водилам, что если у меня ни гроша, то это вовсе не говорит о моей доступности. Еду занимала по близживущим знакомым, от денег отказывалась. Зачем мне эти грязные, перелапанные, перелатанные бумажки! Какое мне дело до того, какая валюта посмотрит на меня из окошка обменника?! Но Золотой Век закончился, не дав мне ощутить всех радостей голодания, и я уже подумывала заняться йогой, как в моих руках зашелестели зеленеющие купюры - зарплата. Я смотрела на них, стоя рядом с офисом Минотавра, и думала, вспоминала…

Друзья детских лет постепенно рассеивались, новые знакомые не переступали черты, за которой помнят о дне рождения. Время шло, и мы встречались уже иначе, не радуясь успехам друг друга и не сочувствуя горю.

Ни один! Ни один человек никогда не менялся с возрастом в лучшую сторону! Хваленая мудрость оборачивалась усредненностью. Годы отдавали банальной житейской правдой. Укради, но с работы. Возжелай, но втихую. Сотвори, но старайся его переплюнуть. Уважай, обязательно помня, что будущее за тобой.

И у многих прежних друзей, разделяющих ранее со мной некие возвышенные устремления, теперь на мой внутренний хаос и не оправданную возрастом усталость был один лишь рецепт: рожай. Еще говорили, что надо меня и замуж.

Но, чтобы выйти замуж, надо уметь существовать в константе, уметь уважать ни за что, не скучать, не уставать, не засыпать… Это надо уметь.

А еще надо уметь не бояться.

Пока я стояла и сетовала на судьбу, меня заметил жующий лапшу Минотавр.

Саша поднялась, оставила еду на столе и подошла, всем своим нелепым, но искренним видом, выражая сочувствие.

- Бросил? - Она решила, что я пала жертвой мужского коварства, а я решила не разочаровывать ее и ответила:

- Да, - представляя огромную надпись на шпиле "ВЕРНИТЕ!"

- Не волнуйся, я тоже одна сейчас.

Может быть, это должно было меня утешить. Я не стала обижать Минотавра иронией и кивнула.

Она, видимо, всерьез решила меня поддержать, потому как спросила:

- О чем ты думаешь сейчас?

И я искренне выдохнула ей на плечо:

- О вечности…

И Минотавр меня не понял:

- Тебе трахаться не с кем, какая вечность?!

И обиженно добавил, отворачиваясь:

- Да ну, в п…ду!

РЕВОЛЮЦИЯ

Минотавр пропал.

Началось все с того, что, когда я пришла на работу, подозрительно тихо шуршала бумага, не звонил ни у кого телефон, никто не ссорился и даже ни один не попался мне на пути к закутку-застенку. Я испугалась. На месте Саши восседал человек.

Он был в строгом костюме цвета металлик, и это ужасно ему не шло. Взъерошенная рыжая шевелюра отражалась на воротнике и плечиках пиджака, он хмурился, словно догадываясь об этом, а когда сморкался, старался вытянуть руку подальше, чтобы волосы не цеплялись за запонки. Вот ужас!

Лоб был широкий, с выдающимися вперед надбровными дугами, усеянными сплошь и рядом мелкими желтыми точками, вроде веснушек, бледные губы были плотно сжаты, напряжены. Глаза его немыслимо подвижно обежали мою фигуру несколько раз, потом все, что могло находиться за мной, потом снова меня, потом собственно его руки. И он сказал:

- Добрый день.

Потому-то я, наверное, сразу решила, что говорить с ним буду о сексе. Во мне всегда жил злорадный чертик, и, обнаружив на месте Саши этого зажатого, сдержанного человека, он выскочил, ткнул в него пальцем и угадал ахиллесову пяту, подкинув мне на язык парочку пошлейших и пакостных анекдотов.

Морковкин почему-то не удивился и даже благосклонно похекал в ответ. Я решила дожидаться начальницу у него, а во время беседы выяснить, куда же пропала Саша.

Сначала я никак не могла подвести его к нужной теме. Узнав, что жену его зовут Соня, что он верен ей десять лет, что ему самому за тридцать, что он в прошлом когда-то был инженер, а она, кажется, педагог, но совсем не работала, никогда. Что он делает здесь? Хозяин. Чей хозяин? Вот этого закутка… Значит, Саша?.. Не ответив, он рассказал о детях: их двое, два мальчика. Да, ему повезло.

- А аборты, - сказала я вдруг, - а аборты?

Морковкин застенчиво засопел, но поднял свою лобастую голову и ответил:

- Запретить и преследовать по закону.

Я рассеянно смотрела на запыленный нос своей туфли. Но без спора мне было скучно, вдумчивый вид Морковкина раздражал, нестерпимо хотелось вывести его из себя.

- Нет, не думаю.

- Ты?.. - взволнованно начал Морковкин.

- Нет, знакомая. Я недавно ей денег дала.

- В долг? - почему-то спросил Морковкин.

Я ответила:

- Нет, конечно.

- Зря.

- Хм.

- Быть может, ты лишила жизни одного человека.

- Я?! - возмутилась я, но, подумав, предположила: - А может, двух.

- А они ведь могли с отцом ребенка и сами договориться.

- Об отце ничего не знаю! - во мне закипала ярость, зачем выболтала, зачем мне его анализ.

- Могли пожениться…

- От безысходности-то? Ну-ну…

- Или родители бы заставили. Родители-то у них есть?

- А могли, - согласилась я, задумавшись об этом впервые. Ведь у Насти, конечно же, были родители. - Так что я теперь сопричастна.

- Да. - И Морковкин налил себе кофе. - Вот именно.

"И теперь это моя вина, - подумала я. - Да, - и, - вот именно".

Морковкин стал для меня просто невыносим. Он делал все правильно: садился, вставал, не курил и даже чихал, прикрыв рот и потом обязательно извиняясь.

Рассказал, как оставил науку, как решил без развода прожить с женой, как привык постепенно идти к своей цели и устраивать редкие праздники обязательно дома с друзьями.

А потом неожиданно он предложил…

- Продавать "Революцию"? - с неприязнью переспросила я. Но он не понял моей интонации и, решив, что можно меня убедить, продолжил:

- Ни в коем разе! Я держу этот офис, пока не пришел настоящий продукт, просто на него нет лицензии, а на "Революцию" есть, это снимает вопросы, что мы здесь делаем. Пока. В определенных органах.

- Но у меня уже есть работа, - произнесла я. Татьяны до сих пор почему-то не было, и он вроде бы решил, что я зашла сюда в гости к Саше.

Я поразилась тому, как кровь то приливает, то отливает от его головы, и как нелепо такое подлое предложение, если считать меня подругой Минотавра.

- Мне здесь неплохо платят… - начала незаметно атаку.

Морковкин как-то весь съежился на стуле, бледнея заметно сильней, но потом, словно вспомнив, кто здесь из нас будущий босс и хозяин, выпрямился и нарочито мужественно сказал:

- Покрою.

- Нет.

- Что мне делать?! - наконец-то сломался он. - Она же… хочет меня! - покраснел. То-то я думаю, Саша снова светлеет в блондинку. - А сама с Соней дружит.

- Потому здесь работает, да, по знакомству?

- Конечно. Что скажешь? - И Морковкин с надеждой потянулся ко мне.

- Нет, - говорю, понимая, что без Минотавра мне будет ужасно скучно, - нет.

- Все равно я ее уволю.

- Но вы можете не встречаться. - Честно говоря, меня злил этот человек "все как надо".

- Она сказала мне, дело срочное, вызвала сюда ближе к вечеру, потом заявила, что у нее день рождения и в качестве подарка я должен с ней выпить. Я пригласил ее сразу к себе домой, но она сказала, что с Соней поругалась, врала, наверное…

- И что потом?! - Я увлеклась. Наконец-то! Хоть что-то стоящее, я верила в Минотавра.

- Да что такое! Я ей повода не давал, - Морковкин, видимо, был из тех людей, перечисляющих снова и снова причины поступка, что перечисляют до тех пор, пока не получат нужное количество одобрений. Но я не буду здесь с ним соглашаться, без Минотавра лабиринт станет жать меня стенами, угнетать жизнерадостной голубизной, в тихом шелесте бумаг и мне послышится, что он дышит и меня переваривает.

- Мы выпили все-таки… - И тут Морковкин приосанился и заявил: - Я ее выгнал.

- Что так? - мне было надо узнать из-за чего…

- Да что ж это такое! Женщина к мужчине пристает! Кидается прямо, - Морковкин разгорячился, и глаза его, наконец, остановились только на мне. Стало неловко, я выдала:

- Сексуальная революция свершилась!

Морковкин оторопел и сказал:

- Так что?

- Нет. Минотавра не выдам.

- Кого? Кто?! - удивился Морковкин.

- Минотавра, - сказала я.

- Греческие сказки, - понимающе кивнул мне Морковкин, наморщив лоб, видимо в этот момент он перебирал в уме варианты увольнения Саши и просто не понял, о чем я.

- Мифы, - поправила я, - это мифы. У меня есть теория, она гласит: Минотавр просто создан для этого места!

- Почему?! - продолжая складывать лоб в гармошку, не меняя интонации, отозвался Морковкин.

- Во-первых, здесь лабиринт… - Тут он откинулся на стуле и огляделся, три раза наткнулся взглядом на стены, четвертый раз на дверь и пожал плечами. - Во-вторых, "Революция" ей подходит, она даже Ленина любит…

- И тебя в Мавзолей водила?! - обрадовался Морковкин.

- А кого еще? - взревновала я. Это был мой Минотавр.

- Да мы с Соней, несколько лет назад, только туда и катались, на Красную площадь. У нее, у Сашки, ухажер еще был - политикой увлекался, сам пропал, а увлечение ей оставил.

- Не знаю, как политикой, но был ее день рожденья, и мне показалось странным…

- Вот тогда-то она ко мне и пристала, - напомнил Морковкин.

- Может, это все несерьезно, - с надеждой тянула я.

- Серьезно. - Ответил Морковкин. Встал. - Всего тебе доброго, - и строго поправился: - Вам.

Мне было жалко Сашу, куда она денется из лабиринта, куда пойдет Минотавр. Но жалость эта была насмешливая, а чертик внутри надеялся, что Саша все-таки добилась своего от Морковкина, и хоть уволят ее не даром.

НАСТЕНЬКА

События или мысли, пришедшие мне в голову, в определенной точке пространства, словно намертво прикреплялись к этой точке, и потом данное место становилось для меня навсегда узнаваемым. Я могла сказать о нем: здесь произошло то-то и то-то или здесь я ждала, но ничего не произошло.

Напротив меня был цирк, несколько ларьков, иностранцы и пробка гудящих автомобилей.

Прямо передо мной были редкие деревья с низкой оградой, за которой ревело сейчас шоссе.

Я сидела в скверике на скамейке, там, где назначила встречу Насте. Когда приходилось ждать малознакомых людей, я всегда опасалась, что их не узнаю. Притом, что память на лица у меня была замечательная, именно в момент ожидания я могла бы не узнать родного брата. Нервы были тому причиной или мое желание избавить себя от всяческой обязательности, - я не знаю. Но ждать никогда не любила, не умела и была вынуждена.

Вокруг меня прыгала ворона, волоча за собой перебитое кем-то крыло. "Кто тебя так?!" - обращалась я к ней. Она косила на меня черным глазом и продолжала прыгать возле скамейки, на которой я ела чизбургер. "Чего ты хочешь?" - говорила я, обращаясь к вороне. Она молчала и продолжала угрюмый патруль.

В парке народ обычно пил, или ел, или и то и другое сразу, и калека, видимо, приноровилась собирать подаяньем себе куски. И ей было все равно, что на меня неодобрительно поглядывают влюбленные, которым я мешаю занять целиком скамейку, что старушки, обычно ищущие в парках стеклотару, недоуменно вздергивают под косынку седую бровь - я ем всухомятку, и бутылкой от меня не поживишься; вороне было плевать, что где-то, судя по звуку - рядом, бомжи уже успели подраться, а возле дальнего фонтана лежат бездомные псы и, жарко высунув языки, тяжело и с повизгом дышат.

Близилось лето, скоро можно было идти загорать.

Я видела, как упал человек, в самом конце аллеи. Молодые деревья пока не несли никакой чуть полезной тени, редкие, не набравшие сил стволы ложились на гравий темной решеткой без кроны, и, глядя насквозь через строй белых прутьев по сторонам и черных, как продолжение, стелющихся по земле справа, можно было только догадываться, что где-то там уже упал человек.

"Пьяный, наверное", - подумала я, не имея ни малейшего желания выяснить: пьяный ли? Я рассудила устало и отчужденно, хотя, кроме меня, никто не видел, как он упал. Подумала и ощутила между зубами что-то твердое, твердое не преминуло хрустнуть, задумавшись, я не остановилась вовремя, и, кажется, испортила зуб. "Черт!" - и недоеденный чизбургер полетел в помойку.

Ворона взмахнула крыльями, отскочила на метр от меня, но из-за внезапного резкого движения теперь ее крыло волочилось еще сильнее.

Через минуту она вернулась.

Я встала, наклонилась над урной и достала остатки чизбургера, подождала, пока птица приблизится, и аккуратно опустила кусок булки с недоеденным мясом на гравий. Ворона недоверчиво заглянула мне в глаза и замерла, готовясь взлететь, присела. Я медленно пятилась, она еще медленнее приближалась, я села на скамейку, она схватила кусок клювом и отлетела в сторону.

Как только она это сделала, кто-то каркнул у меня за спиной, и целая стая ворон взмыла в воздух. Они приземлялись по одной на мою скамейку и около, смешными прыжками передвигались к больной вороне, она успела отхватить лишь второй или третий щипок, как они налетели на нее. Отогнали, принялись вырывать друг у друга кусок, перескакивать, держа его в клюве, с места на место до тех пор, пока самая умная птица не улетела с ним на дерево, стая рванула следом.

Мы с калекой снова остались наедине.

Я зажевывала кислый привкус фастфуда противокариесной жевачкой, стараясь не попасть ею в новую дырку в зубе. Ворона уселась на траву, взъерошила перья, потом отпрыгнула в сторону и принялась обирать с себя что-то, ловко работая клювом, вид у нее при этом был довольный. "Муравьи, - догадалась я. Удивилась и прикинула: - Не пропадет".

Настя в тот день так и не пришла. Я устало вглядывалась во все чаще нетрезвые лица, бредущие по сумеречному скверу, старушки поняли, что от моей скамейки путного не дождешься, и держались других мест, калека-птица перебралась куда-то, где сытно и далеко, а влюбленные бесстыдно целовались прямо рядом со мной, отчего я все внимательней и печальней вглядывалась в прохожих. Насти не было среди них.

Нам пришлось созвониться, и она напросилась в гости.

Я встретила девочку возле метро, памятуя Морковкина очень недобрым словом.

Хотела заключить сделку с совестью: исполняю одно желание и ухожу, выпадаю из ее жизни в последний раз, никаких вам наседок в моем лице, ни в коем случае! Больше я в чужих решениях не участвую и за последствия не отвечаю.

Девочка пришла ко мне в однокомнатную, почти необставленную квартиру, ожидая увидеть збмок или, на крайний случай, храм. Пришла накрашенная и нарядная. И все напоминала мне куклу Барби, ту, ужасную, с животом, из которого вынимается пластмассовое дитя, но живот не пропадает - пустой. Настя хлопала ресницами на голые стены так, что мне пришло в голову усилить звук до небывалой мощности, тогда я услышу частоту их ударов. Или они у нее накладные?.. Она тихонько заглянула на кухню, выскользнула в коридор, спросила: "Можно?" - и прошла в комнату.

Более наивного ребенка я не видела и не знала, она улыбалась на любую глупую шутку, совершенно искренне изумилась, когда я сказала, сколько мне стукнет скоро, приврав лет десять; она без обмана - долго смотрела в мой мутный аквариум и удивительно быстро определила, что кроме меня здесь никто не живет.

- Ты не замужем?! - спросила она и поперхнулась, спеша извиниться. - Прости, я такая глупая…

- Что ты, в моем-то возрасте!

- Да, конечно, я не хотела…

- Брось, в моем возрасте все уже разведены.

- Ой!.. - совсем уж отчаялась Настя загладить свою вину.

- Ничего, это я его прогнала, - совершенно бездумно врала я.

А рассказывать, что все бессмысленным становится уже через год, когда поцелуй совпадает с зевком, а цветы сами по себе становятся праздником, и то - случайным, когда все уже пересказано, когда все знакомые кости уже перемыты и забота тяжелым грузом клонит ко сну: не надо меня трогать, оставь свои инстинкты, сплю я (неправда), сплю… Не стоит ей этого рассказывать, да и думать об этом тоже.

Сначала надо было ее подпоить, потом - разговорить, узнать желание, по возможности выполнить. И - гуляй Настя.

- Ну, чем ты занимаешься? - допытывалась я, нависая над столом и недопитой бутылкой вермута. Я приподнималась на локтях и свысока заглядывала в ее голубые глаза. Настя, розовощекая и смешная, наклоняя, как собака, голову набок, трясла короткими русыми волосами и говорила:

- Учусь.

- Это ты молодец, это хорошо, но я не о том. Гуляешь, учишься, поступать готовишься - все понятно, но занимаешься-то ты чем? Помимо?!

Настя поджала губы и перестала строить из себя куколку, стала больше походить на ту дикарку, что прыгала через костер и заставляла меня надеть маску. Даже еще ближе она была к Насте, что как-то сухо, по-деловому, попросила в долг денег, узнав, зачем ей они, я дала.

Только когда остаешься один, понимаешь, что справишься. На тебя не давят ничьи страхи, волнения, нервы, ты не думаешь, что кому-то станет плохо, если ты опоздаешь или вдруг чего-то не сделаешь. И если станет плохо тебе, ты точно справишься, потому что рассчитывать будет не на кого. Так я научилась зарабатывать и тратить, не сожалея, так я училась не сожалеть и, если бы не Морковкин, справлялась бы с этим лучше.

И теперь мы заговорили с Настей о том, что будущее невозможно предсказать, но Настя хочет стать искусствоведом, так сильно в ней желание красоты:

- Поправляюсь и уже себя ненавижу.

- Может, не стоит… - лениво поддерживала тему я, думая о том, как бы выведать…

Настя собралась, словно для решительного отпора:

- Нет, знаю. Когда выгляжу хорошо, очень хорошо, могу управлять своим телом, чувствую - всё подчиняется мне, вокруг всё начинает происходить, как хочу. Наверно, это мания величия, но я - моё тело - ключ, открывающий путь к… мужчины… их миру. К власти надо всем! - И Настя сникла от собственного пафоса, а я подумала: "Ого, да у этой девочки имперские амбиции, какие же у нее желания?!" А сказала:

- Не страшно. Все мы немножко Наполеоны. И тело красивое в моде.

Страшно. Я понимаю. В каждом изображении женского тела со страхом искать себя, страхом оказаться чуть хуже. Первый из комплексов. И вот уже размеры и стандарты заставляют признать и ничтожность, и бренность, презреть каждый кусочек тела, который не вписывается, с болью желать кусочка, которого не хватает. Незавершенность, никчемность. И не выбраться самому из-под тяжести белой горкой наваленной плоти: грудей, ног, огромных кошельков, которые за все это платят, или вздыбленных фаллосов. А сознание - робкое, юное закрывает глаза, как котенок, доверчиво тянется, ищет губами губы и так отчаянно не хочет, не желает ни за что никогда платить.

- Хочу всё! Понимаешь, всё! - Настя говорила чуть тише, щеки ее горели. - Хочу решать, какою быть мне, моей жизни, миру вокруг. Хочу. Всё, - повторяла она.

- Да кто же тебе не дает? - я пожала плечами, думая, что превратить ее в королеву или подарить ей дворец не смогу. Ребенок был явно пьян.

- Родители.

- Как это? - совсем уж опустила руки я.

- Они хотят, чтобы я жила по их правилам, а я хочу, чтобы правила у меня были свои.

- Скажи, ты о чем-нибудь, кроме этого, честно, мечтаешь? Только не называй квартиру или виллу с видом на море и не поступление в МГУ, не всемирное похудание, что-то более реальное, близкое, и не надо: "мир несовершенен, я несовершенна, но это глупое навязчивое желание…", - предупредила, заметив, как Настя открывает рот для ответа. - Может быть, новый бунт помогу устроить?..

- Розовый кокаин, - ответила Настя.

И теперь уже открыла рот я.

AFTER PARTY

Она готовилась к первой дозе, я думала: странно - розовый цвет словно прилип к надежде. Она сейчас наивно полагала, будто я введу ее в мир иной. А я размышляла о том, что, было дело, я так уже ошибалась. Считала, ночной воздух легче.

Настя не знала, как это: зайти в ванну после кого-то другого, заглянуть туда осторожно, шагнуть на набухший и потемневший от воды половой коврик… Смотреть как закручивается серая пленка в маленьком водовороте, как не может достать самым краем черно-коричневый клок. Спутанный, жесткий, чужой.

И в запотевшем зеркале больше не узнавать себя, натыкаясь на след постороннего, смутным пятном расползаться в остывающем клубе пара.

И если раньше в подпитии приводила мужчину, то никогда не забывала имени, если он его называл. И ни один мужчина не оставлял еще после себя такого пронзительного запаха мокрой псины.

Настя не знала, как это: рассматривая мертвую улитку зеленой пасты, выдавленную далеко мимо щетки на раковину, глядя, как она постепенно растет, понимать, что впустила сегодня Зверя…

И снова Настя мне казалась той Барби. Мы тихо ступали по притихшим полуночным улицам и смотрели на яркие вывески. Лишенные смысла, горели они, даже если магазин по ночам не работал. Приглушенный мираж витрин увлекал меня сильнее, чем дневные его цвета: товар теперь там был беспомощный и серый, и мне совсем не хотелось его купить, и уже было не страшно, что денег нет.

А Настя поправляла прическу, считая витрины своим отражением, и что она видела в мутных от ночи стеклах, я понять не могла. Но я там увидела кукол.

Сидели маленькие безглавые голыши и тянули к нам ручки, получается, мы встали возле магазина детской одежды. Настя сверкнула помадой и отвернулась, над нами горела вывеска "Sale 50". Как раз "50" у голышей не доставало. А на ножках были маленькие штанишки… но, решив, что схожу с ума, раз Настя их совсем не замечает, я поспешила вперед.

Шла, рассеянно слушала ее сожаления о том, что я не смогла дозвониться Тонику, не узнала программу клуба, не спросила о Свете. Та была единственным человеком, у кого я могла бы достать "надежду", и Настя была уже в курсе…

Но вот она заговорила вдруг по-другому:

- Ты знаешь, моя тетя год назад заболела, она с нами жила. - Настя нервничала и не замечала, что ее игнорируют, продолжала: - Я же думала только о том, почему надо мною смеются в школе. И, ты знаешь, она умерла, а я волновалась, что от слез опухаю…

- Плохо, - откликнулась я впопад.

- Что? - Настя подняла на меня глаза.

- Что умерла. И хватит об этом, мы на танцы идем.

- Я просто, пока красилась, все время об этом думала. - Мне показалось, или ее голос дрогнул.

- А теперь - прекращай, - слишком резко одернула я. - Не нужен мне смех сквозь слезы.

- Постараюсь, - Настя поджала губы: нервно вытянулись, пухлые, бледно-розовые, блестят.

"Всё лучше", - подумала я и решила добавить:

- За этим углом будет праздник, - указала на последний поворот перед клубом, - а на празднике надо думать о чем?

- О празднике! - скривились губы в ответ.

- Ни о чем, - отрезала я и обогнула угол.

Ищу по всем залам Свету.

Больше мне нравились клубы. Те, кто чего-то добился, и те, кто добился только N-й суммы на карточке, и те, кто еще добьется, а пока гуляет за чей-то счет, - были там. Были и такие, кто не добьется ничего и никогда, приходили просто потанцевать раз в месяц, раз в полгода, в год - эти опасны. Могут устроить драку или прилепиться банным листом на вечер, выпрашивая телефон.

Там танцевали обнаженные женщины, разрисованные светящейся краской, их губы отливали белым и светились вокруг загадочно приоткрытого рта. Мужчины делали ставки, со смехом пытаясь найти на стройных ногах танцовщицы целлюлит, известный им из рекламы; они так скучали. Мальчики помоложе, сбегавшиеся к шестам в начале шоу, целлюлитом не интересовались, старались заполучить танцовщицу на ночь или хотя бы на час в VIP-кабинете.

На одних танцполах не прекращалось движение, на других происходило нечто вроде релаксации, люди расслаблялись, лежа на полу, на пухлых тюфяках и подушках, в некоторых клубах, на цокольном этаже, устраивались курильни - дымили кальяном, одевались серым покрывалом дурмана. Всюду сновала охрана, и бармены под утро путали то цены, то заказы.

Но особая экзотика цвела в туалетах - оригинальность клуба поверялась отхожим дизайном. В одном клубе были потолки, словно норовящие упасть и раздавить кабинку, под углом в сорок пять градусов, где-то еще прямо из черного кафеля росли пальмы, но самым прелестным был туалет, где потолок был усеян искусственной высокой травой, и прямо с потолка же росли пластмассовые подсолнухи. Зайди в такой туалет девушка-манекен, на хотя бы небольших каблуках, - превратится в огромное семечко, задев головой цветок. Унитазы в этом клубе были того краше: прозрачные, пластиковые, что ли. В бачке, в сиденье, - всюду понатыканы маленькие цветочки. Я любила этот клуб еще и за то, что в одном из самых больших его залов, а надо сказать, что клуб был двухэтажный, находилась лестница, ведущая в никуда. Она вела, на первый взгляд, до следующего этажа, но это было не так, стоило подняться, как оказывалось, что никаких связей со вторым этажом она не имеет, ни перемычки, ни мостика, заканчивала лестницу, неожиданно обрывая под высоким потолком, маленькая площадка. Я стояла там, когда никто не пытался заняться на ней любовью, смотрела через поручни вниз - на танцпол, смотрела на ди-джея, на вертящиеся серебряные шары, на маленькие яркие прожектора, на освещение в стиле "снег", на людей и думала: "Какие вы маленькие отсюда". Вообще-то это было не так, но мысль приходила сама собой. И так возвышалась я надо всеми до тех пор, пока ко мне не взбирался некто, ищущий второй этаж, или охранник не прогонял меня с любимой площадки босса, или влюбленные со смешками и сигаретами не пристраивались рядом, ожидая, когда мне станет неловко и я уйду.

Обычно я приходила в клубы попозже, часам к трем, вместе с самыми стойкими посетителями досиживала до часа after party - завтракала, похмелялась и ехала на работу. Организм был пугающе устойчив, как будто это мой биологический ритм не давал мне спать по ночам, сосредоточиться в жизни на чем-нибудь действительно важном, остановиться.

Настя обнаружила Тоника возле стойки, кинулась к нему и чуть ли не завизжала, я была вынуждена их знакомить. Но девочка моя - молодец, догадавшись, что теперь пообщается с известным модельером в любом случае, раз уж он мой приятель, она перестала закатывать глазки и стала любезной стервочкой, немного жести, немного масла, елей, елей. Тоник был пьян. Тоник проникся ее улыбкой. Ее розовые губы казались еще больше при неоновом искусственном освещении, на них ожили, заскользили по помадному блеску змейки, а кофточка просияла мертвенной белизной. Зато каждый пришедший в ночной клуб не в светлой одежде рисковал остаться в темноте, дожидаясь каскада бликов и вспышек.

Пришлось покинуть их. Наедине, потому как меня уже никто не замечал.

Села за столик, вокруг привычно плясали цветные пятна, замирая в такт музыке, нога невольно начала притоптывать, думаю, хватит ли у меня… Но тут ко мне подсел молодой чернокожий парень и, почти не коверкая слов, спросил:

- Ищешь что-то? - Понимающе улыбнулся и постучал зажигалкой по пепельнице.

- Свету.

- Не знаю такую. Целоваться идем? - улыбается шире и шире, вижу, между зубами мелькает капсула.

- Как же… - говорю, соображая, как передам ему деньги, - пойдем, конечно. Мне розовый, сколько?..

- Тс-с, - все с той же улыбкой, перебивает парень, тянет на танец, быстро показывает пальцами цену. - Тс-с.

Белый цвет - дна не видно, черный - сплошное дно, нигде не чище, не лучше; красота - утонуть в черно-белом море возможностей. Мысли появляются во рту вместе с капсулой, но молчу. Гармонично сложенный человек бывает до крайности однозначен. И мало задумывается. И отдаваться ему легко, не себя отдает, а внешность. Заслужить, заработать нельзя, можно только родиться.

Размышляю о Насте.

Курю. И уже снова я одна, за щекой моей капсула. Вынимаю ее изо рта, рассматриваю, зажимаю в кулаке, не тает, держу двумя пальцами, принимаю решение, ухожу в другой зал, ближе к выходу, надеясь, что выполнила свой долг.

Ко мне подскочили девчонки, двойняшками смотревшиеся одинаково, из-за одежды: джинсы, белые маечки, прозрачные рюкзачки. Русые волосы ниже плеч у обеих, но одна из них выглядит старше:

- Ты Свету не знаешь?

- Знаю. - Капсула на ладони, стискиваю пальцы.

- Ты?.. - замялись, хихикая. - У тебя, в смысле, есть?!

- Нет, - сказала и сдавила капсулу так, что она распалась.

Сыпется на пол прах.

А потом завертелось что-то. Я осталась наконец-то совсем одна, и все мои мельницы и великаны превратились в бутылки, бокалы, кружки. В горле пересохло вдруг так, что ничего не значащим стало море волнуемой ритмом плоти, стали звуки, издаваемые забытым пустым желудком, стали сотни бесстрастных лиц и экстатическое исступление тех кальянистов - внизу, на пару которых держится их потолок, наш пол. Бар увлек меня. Последний зал начинался с высоких стульев и длинных стеклянных емкостей в трубочках и зонтах.

Но я все не решалась сесть.

Я побаивалась баров с тех пор, как ударила в одном из них кием парня. Я защищалась и потом долгое время всматривалась в людей, думая, способен ли этот меня ударить.

С чего я устроила это в баре тогда, не помню. Вокруг меня стояли, сидели люди. Я пила и делала вид, что хмелею, они верили, пили со мной, принимались распыляться на атомы, зависать в безвоздушном пространстве. Им не важно, что мне не важно, я открыла дорогу к запретной теме. Сначала подключила к своему монологу бармена, он передал эстафету. Обсуждали все самое непристойное, самое скрытое, тайное и возвышенное. Люди постарше сплевывали и уходили из бара. Часть оставшихся хвасталась, часть врала, часть, сойдя с колеи, говорила правду.

Вот те самые честные и устроили нелепую, скованную по началу кожаными пиджаками возню. То ли кто-то не то сказал про, возможно, прекрасную даму, то ли чей-то стакан полетел почему-то на чистый пол. Руки медленно вытягивались друг к другу, но, наверное, все же быстро, потому что шатались лица и падали от ударов, мне надо было выбраться вон, но тот, кто знакомился со мной и улыбался, вдруг ощерился зло и взмахнул своей злой рукой, я схватилась за кий. Удар. Поняла, что живу и влияю на жизнь других.

Как же сильно кружится голова!

Я бреду по ночному городу. Возвращаюсь к метро, забывая, что в одном и том же месте повторение невозможно. Слишком рано, подземка спит. Я хожу вокруг затхлых ларьков поодаль: пахнет мочой, курят люди, грызутся псы, может быть, мне еще надо выпить.

И не зная, глядя на тыл ларька, что здесь делаю, за прилавком, рассматриваю продавщицу:

- Саша?!

- Ты спишь, - отвечает Саша.

- Где я?

- Со мной, не бойся.

- А где я сплю?

- Я не знаю, я же тебе приснилась, - тихо отвечает мне Саша и улыбается.

- Ты больше не ходишь на работу, мне скучно, - вздыхаю я, жалея, что во сне продолжаю мучиться адской головной болью.

Саша смотрит на меня внимательно и говорит:

- Ты тоже туда больше не ходишь.

Я удивляюсь и говорю бессмыслицу:

- Время опровергает себя само, и память не усваивает больше последовательности событий…

- Ты запуталась, - кивает мне Саша, теперь она в красном костюме и совсем не она. - Ты попалась! - рычит Минотавр.

- Зато я - не урод, - отвечаю спокойно, разглядывая через маленькое окошечко стеклянные двери метрополитена. - Я есть я! А ты: ни до, ни после. Ты - Минотавр! - гордо изрекаю истину, и монстр пятится, исчезает.

Я вижу, что сплю, сидя возле входа в метро.

Помнится, давно, когда мы с братом были малы и жили с родителями, приучала я маму стучаться. То есть - перед тем как войти, надо дать предупредительный сигнал.

Брат жил в зале, я в детской, родители ютились на кухне. И мама все недоумевала: как это - к детям своим стучать! Переспорить меня было трудно, и в подтверждение наличия частной собственности на ручку своей двери я вешала старый, ржавый, ничего не закрывающий, замук. Дети взрослеют…

Мама сдалась.

А за ночь перед тем, как съехал в свою первую квартиру брат, много лет спустя после истории с замком, за ночь до его "Пока" утром, мама долго не могла уснуть, помогала ему собираться. Делал он это скоро, просто кидая все подряд в чемоданы, он торопился к женщине, но по официальной версии - известной родителям, торопился в свой первый дом. Он метался из комнаты в комнату в радостном возбуждении, а мама грустно ходила за ним по пятам, заглядывала изредка на кухню - папа спал. Выходила и, не зная, в какой из комнат находится блудный сын, шла на горящий повсюду свет - он никогда не выключал его за собой. Постукивала то в ванну, то в туалет, тушила лампы и лампочки…

А я лежала и слушала ее стук, тихий, ненавязчивый, частый.

И сейчас так стучит мое сердце. И раскалываются виски, мой слух почему-то остался там - в чреве клуба, в его музыке и голосах. Я впервые заснула ночью, не под утро, не пьяная, на мостовой. Но больше этого не повторится. Потому что я разделалась с жалостью. К себе, ко всему, ко всем. И в голове моей только драйв.

И не только в моей. Вот так.

В наших венах - городская пыль, в наших головах - помехи. Мы летим со скоростью звука, впереди нас ждет бесконечность - сверхзвуковой ад - одна последняя нота, растянутая навсегда.

Мы из тех, кто приходит в клубы под утро. Чтобы забыть о делах, нормах и правилах, не думать о будущем и начать отсчет. Свой. С полной темноты и битвы динамиков.

День замыкается в круг.

Ночь - начало вечера и конец.

Мы живем ночью. Видим неоном, дышим через трубочки ярких коктейлей.

Мы - поколение AFTER PARTY.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Наталья Щербина

Родилась в 1981г. В городе Армавире. С 1999 г. студентка Литературного института им. Горького. Семинар Александра Евсеевича Рекемчука. Публиковалась в "Литературной России", в журнале "Кольцо А".Чл�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПРО ЖЕНЩИНУ С ЖЕЛЕЗНЫМИ ЗУБАМИ. (У грота Эрота), 30
СТИХОТВОРЕНИЕ. (У грота Эрота), 29
ДЕТИ СНЕГА. (Проза), 28
ИЗНАНКА. (Проза), 28
КЛЕТКА. ПЛЕТКА. КОРИДОР. (У грота Эрота), 24
ЛАБИРИНТ. (Проза), 17
КАПЛЕЗВОН. (Юмор), 12
ПЕРЕСТУК КАБЛУКОВ. (Проза), 6
Мир цвета хаки. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru