Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Наталья Щербина

ПЕРЕСТУК КАБЛУКОВ

Рассказ

рисунок Вячеслава Доронина

Я просыпаюсь ночью, чтобы дотронуться. Уловить тот момент, когда его веки дрогнут, и поймать еще сонную улыбку поцелуем.

Он ровно дышит во сне. Глубоко и ровно. Я чувствую его дыхание, оно напоминает мне ленивый осенний ветер. И кажется, что, если сейчас положить на его лицо крохотные листочки, они будут взлетать и опускаться - ровно.

Бывает, нахмурится, дрогнет веками, ноздри расширятся чуть сильнее, и я всем телом почувствую, как колотится его встревоженное сердце.

Задерживаю вдох и мягко прикасаюсь к нему губами.

Все проходит, и снова: если положить на его лицо листочки…

Мы не первую неделю спим рядом. А я все никак не могу привыкнуть. Просыпаюсь каждую ночь, чтобы дотронуться.


Они не знают, что я все слышу. Входная дверь оказалась не заперта.

- Он в сауне, - выдала мою тайну Лена.

- Кто в сауне?! - Оксана сделала вид, что не поняла. На самом деле она скорее не поверила.

"Оксана, - шепотом говорю, - спасибо".

Лена шипит:

- Тс-с-с. Она сейчас придет. Думала, что мы не узнаем. А мне Вадим рассказал, он там тоже будет. Пиво, девочки…

Я хотела уйти из дома прежде, чем соберется на выход Яр. Торопилась сюда, к подругам. Теперь - я мнусь в коридоре.

А к Ленке Вадим до сих пор подкатывает. Три раза предлагал свободную любовь: жить вместе, остальное - личное дело каждого. Три раза Ленка отказывала, прибегала к нам с Ксанкой жаловаться. На неуважение. "Он мне всегда как братик младший был. Соседи опять же. А последнее время появилось в нем гадкое что-то. То по заднице хлопнет, то…"

Но благодаря Вадиму я познакомилась с Яром. Попали в одну компанию.

Кстати, Вадим является директором нового журнала "Игрок". Всего пара номеров, реклама по TV и бешеная популярность.

Сейчас ведь все играют.

Не думаю, что тот, кто сказал, что жизнь - игра, имел в виду это. Лицемерие. Видимость одна. Они плавают, думая, что что-то от них зависит, воображая, что чем-то рискуют, рассчитывая на что-то. Еле заметные маслянистые пятнышки на бесконечно-черной реке. А тот, кто играет в игры покрупнее, также не считается с ними, как они со своими фишками. Все забывают, что игра - это игра, что это не жизнь. Наступи, и одни разводы.

Есть на всех один страх - не соответствовать. Психологию даже сюда притянули. Дурь оправдывают комплексами, комплексы - слабостью человеческой натуры. В чем же тогда ее сила? Зачем она вообще, эта натура. Сейчас это неважно, сейчас ведь все играют.

"Достоевского читаешь, что, любимый писатель?" - спросила я как-то Вадима. "Да не, ну надо же знать, о чем. В школе ломало, а тут друг по "Аврелию", ну, по клубу, подкинул мне списочек…" - "Список?" - "Ну, что должен знать культурный человек".

Да, Вадим - он такой, он старается по всем параметрам. Каждый день - в спортклуб. По субботам футболит с друзьями, стадион они снимают в складчину. Ходит в нужную сауну, посетителей там можно пересчитать по пальцам, а стены сплошь всё золото да мрамор, заводит там полезные знакомства. Для некоторых эти знакомства заканчиваются членовредительством, для некоторых - моргом или тюрьмой, но все знают, на что идут. Ведь некоторые выбиваются-таки в люди, полжизни возвращая долги, остальные полжизни дают в долг сами. Интересно, как относится к такой жизни отец Вадима, прокурор на пенсии. Гордится, должно быть, сыном.

- Но Ярослав! Но у них же серьезно!

- И что? А у него теперь бизнес, между прочим.

"Оксанка, сосредоточься, - думаю, - поспорь".

- Яр ей вот-вот предложение должен сделать. Или уже сделал.

- Вот-вот, через год.

"Ой-о, Леночка, не ожидала такого злорадства".

- А кому из нас предложений не делали. Всяких заманчивых…

- Тебе Вадим, например.

"Ксана, пять баллов. Только сейчас тебе круто попадет".

- По крайней мере, одна не сижу. И по-пьяни не трахаюсь!..

- Ты что… - Оксана готова сдаться, удара ниже пояса она не ожидала. - Любовь… - и запнулась.

Она молчит, а я жмусь к старому шкафчику. "Ксан, не молчи. Не о том ты сейчас думаешь, не молчи". Скрипнула старая дверца, я отпрянула в сторону. В появившейся щели заметила что-то серое. Рукав пальто. "Он его даже не забрал, - думаю, - до того обветшало".

Оксанкин отец был так себе мужичок. Скучный такой, в НИИ всю жизнь проработал. Не пил разве что, почти.

А оказался кому-то нужен, на стороне кому-то, кто чуть моложе Оксанкиной матери, кто чуть больше ему пообещал. Дочь уже выросла, и он решил, что сорок пять - не возраст. А для Оксанкиной матери - возраст. И морщины, и постоянная головная боль, и усталость, усталость, усталость.

- А у кого не любовь?! - Аж здесь слышно, как она пыхтит над сигаретой. - Только одни это так называют, а другие иначе.

- Дай тапки, Ксан! - Кричу и громко хлопаю входной дверью, топаю ногами, как можно яростней рву с плеча сумочку, чтобы звякнула всем своим девичьим нутром. Я только что вошла.

- А на кой тебе разуваться? - Лена спешит чмокнуть меня в щеку. Яркий след присосался возле рта. Вытираю.

- Как на кой, посидим, поговорим.

- Айда лучше гулять! По барам! - "Лена, хороша ты сегодня до чертиков!" Новая кофточка еле держит ее роскошную грудь, пуговички чуть не с треском сводят концы с концами. Но надо, чтобы прелести достались мужчинам.

Она говорит, что почти слышит, как в них закипает кровь. Любит дразнить и дразнит.

Она любит, когда на нее обращают внимание. Любит прижиматься к молодым людям в метро. Когда вокруг много народа и можно сделать вид, что прижали, она специально придвигается ближе. Толкают, и можно сделать вид, что споткнулась, но она задерживается чуть дольше. Чтобы жертва успела почувствовать запах корицы и мускуса и чего-то еще - приглашения. Чтобы прядь ее тонких шелковистых волос с легкостью паутины поймала беззащитную шею жертвы.

Она лучше всех моих знакомых разбирается в косметике, и у нее самые ухоженные руки, какие я только видела. Работает секретаршей и за "секретутку" плюнет в лицо. Она искала работу полгода, не раздвигая ног.

Ненавидит, когда ее обнимают без разрешения. Или когда внаглую подъезжает машина. Когда издали окрикивают или свистят, а потом матерят за отказ. Ненавидит.

- Оксан, а ты как? По барам или тут посидим?

Задумалась на секунду. Кивнула мне.

- Мама в деревне, у тетки, до четверга. Можно и здесь.

Лена:

- Ну, значит, все равно не разувайся. Пить здесь нечего. Идем за подогревом.


Ко мне в нос залетела мушка. Вот черт! Как же я буду дышать? Но нет, дышу. Назойливая мысль только - "у меня теперь что-то внутри" - мешает сидеть спокойно. Я зажимаю одну ноздрю пальцем и резко выдыхаю другой ноздрей. Ничего.

Все уже испробовала: пыхтела, хмыкала, пыталась кашлять. Ничего. Она остается во мне.

- Зачем же он звал меня в ресторан, если денег нет ни хрена?!

Скорей всего, опять преувеличивает. Назаказывала всего самого-самого, а парень и не ожидал, что все так серьезно… И идею, небось, сама ему подала: "Ой, давно я здесь не была! Та-акое милое место".

Обычно ей есть с кем спать, в этом она не разменивается - греет постель только для одного. Но она совершенно не дорожит своим свободным временем. Расшвыривает остальных ухажеров направо и налево: не то сказал, не оставил чаевых - жмот, скверные цветы, духи, не подтвердил, что та девушка (напротив) просто вешалка. Постоянный любовник уходит, и ей не нужны больше те - другие.

Остается одна и ищет новую страсть, того, кто хоть какое-то время протянет с нею рядом. Ищет, чтобы хоть чуточку влюбиться.

"Лена, зачем тебе это?"

Знаю, конечно. Компенсирует. Младшая сестра Риточка - вылитая Барби, всю юность отбивала бойфрендов. Что страшно - и родители, по-видимому, любили куколку больше.

Она модель, она теперь в Штатах. Учит язык, читая по губам зрителей: восхищение, пренебрежение, похоть. Учит марки автомобилей, чтобы не продешевить, чтобы знать, в какую ей не стыдно садиться. Демонстрирует длину своих ног и стройное тело. Небрежно обнажает грудь, взглядом ласкает камеры. А Лена здесь - компенсирует. И помогает своим старикам.

- Ладно, Лен. Конечно, вы еще не на той стадии, когда об этом можно договориться, кто сколько, но ты… - во время спохватываюсь. - Может, он человек был хороший.

- Хорошие - деньги с собой носят хорошие! Хотя… - Ленка теребит длинными ногтями незажженную сигарету. Вспарывает белое брюшко. - Все они козлы. - Вытирает ногти о салфетку и кидает сигарету в пепельницу.

Оксанкин стакан не тронут, мы ее не подначиваем, не стоит ей пить.

Пустая бутылка красного. Вторая. Уже терпкий вкус запивали соком. Заедали картошкой и котлетами. Должны были расслабиться.

- Скоты.

- Черт, - ругнулась я шепотом. Вот уж чего не хотела, так это, чтоб…

- Они. Все. Скоты! - Продолжает чеканить Оксана.

Ленка встала и принялась убирать со стола. Тоже уловила, что с подругой сегодня хуже. Хуже, чем месяц назад. Хуже, чем обычно.

- Скоты.

- Заело, - пытаюсь шутить, хватаю ее за руку, - Ксан?

- В каждом мужчине ребенок. - Противно гнусавит она, по-моему, кого-то передразнивает. - Детишки забавляются, - продолжает кривляться. - А мы здесь живем… - добавляет тихонько.

- Ксан?! - надо ее остановить. Убираю подальше бутылку. Наливаю сок до краев, придвигаю к ладони, сжимаю на стакане ее пальцы, реагирует не сразу. Какие холодные скользкие грани. - Ксан, попей.

Не видела, что я лью. Смотрит на пол, упрямо пялится на желтый линолеум.

- Да все равно не берет! - вскрикивает она. - Отпила я свое уже!

И говорит, не поднимая лица:

- Мне гниль в нос лезет. Ехала в метро вчера, чувствую - воняет, а рядом две бабки обсуждают, что какой-то женщине ногу оторвало. Сижу, думаю: "Здесь, что ли, в метро оторвало?" То есть вот так, посреди бела дня, у ни в чем не повинного человека может оторвать ногу! Я стала задыхаться, а люди вокруг спокойны, терпят. И я думаю, что вот все мы, в любой момент…

Была у Оксанки большая любовь. Нашла она его во время очередного праздничного отрыва на даче. Там все и случилось. Правда, виделись они потом редко - раз в две недели и реже. Он объяснял - карьера. Оксана все понимала, сама работала с утра до вечера, но выходные, вне зависимости, договаривались о встрече или нет, оставляла для него. Оказалось, зря. Он был не так одинок. Он шел в гору уверенным шагом смазливого мальчика. Он "спал", чтобы сделать карьеру. Развлекал одну из главных акционерок, далеко не молодую вдову, подставлял свой аппетитный зад директору предприятия. Узнав о существовании Ксаны, акционерка решила устранить однополую соперницу и завалилась к ней в гости. Оксана слово в слово пересказала нам только одну ее фразу: "Ты кто? - говорит. - Менеджер. А ему связи нужны, - говорит. - Свежесть отношений, опять же. Он молодой, - говорит, - горячий". Разговорчивая сука попалась.

До сих пор, когда думаю, что в жизни надо как-то устраиваться, что институт давно позади, что навыки нужны уже другие, мысленно встречаю странный образ. Длинный строй выпяченных, как у страуса, задниц, пополняемый ежедневно женскими и мужскими особями. Отчаяние, желание жизни лучшей, лень, привычка, пофигизм - всё это ставит в один ряд и даёт установку: "Бейте нас, имейте нас. Мы готовы". Они позволяют и этим дают право собственности. На тело, дело и душу.

Ксанку мы с Леной выхаживали около года. Таскали по выставкам, театрам, кино, дням рождения, барам. Знакомиться с кем-либо она отказывалась. Но к ней подъезжал друг-коллега.

Носил маленькие букетики, большие шоколадки. Приглашал поехать вместе отдохнуть в какой-то санаторий. Часто звал посидеть после работы, кафе, благо, рядом.

В соседнем кафе Оксанка и напилась. Выложила ему все. Походу. Проснулась в незнакомой квартире. Рядом дремал коллега.

Это было месяц назад. Самое интересное, что он до сих пор за Оксанкой ухаживает, сводит с ума звонками и встречами на работе.

- Ну, гуляла я, как и вы. Даже хуже. - Теперь моя очередь. - Водки бутылка. Дурь. Подворотня. Что, не слышали? Не болтала еще об этом?! Сосусь с мужиком каким-то. Прям облизываю. Вокруг ни души. "Какой ты, говорю, хороший". А он мне: "Ты тоже - хороший…" Еле-еле убежала. Завязала со всем. Два года одна была. Даже глазки не строила.

Понимаете, девчонки, если из грязи не вылезешь - другими глазами взглянуть не удастся. Одна жалость к себе и останется.

Лен, пока ты одна, успокойся. Хоть немного. Сколько раз ты ко мне ночевать бегала! Сколько раз я с тобой к врачу ходила, сколько раз обходилось… Может, хватит?! А сама такая же романтичная идиотка, как меня называешь. Но, Лен, это только со стороны глупо.

Ксан, все пройдет. Все, слышишь?! - Я стояла и размахивала перед ее носом руками.

Она не поднимала голову. Царапала вилкой чистое дно тарелки.

- Нет.

- Ксан, я три недели от хача отмывалась. А потом два года, стиснув зубы. Стисни так, чтоб скрипели. Переждать надо.

- Ждать больше нечего. - Неожиданно громко сказала Оксана и тоже встала. - Я, кажется, бе...

- Правильно! - Высунулась Ленка. - Нечего. Кобели они все!

- Ле-ен! - Я просто захрипела на нее. Кровь прилила к голове и ударила по щекам.

И у второй дурехи глаза блестели предрёвной краснотой.

- Что, единственный всем достается?! Да? Хрен. Кобели. И Яр твой - кобель!

- Лен. - Тихо сказала я.

- Кобель.

- Лен!

- Сама знаешь, где он…

Кидаюсь в коридор. Спотыкаюсь и, падая, наваливаюсь боком на угол, стол гремит посудой, отъезжает. Сбавила темп, иду, и меня шатает. Хватаюсь за приоткрытую дверцу шкафа. Втискиваю ноги в туфли.

- Лен, так нельзя.

- Сиди, Ксан, я правду сказала.

Хлопаю дверью.

Неправда.

Кашляю. На ладонь падает дохлая мушка. Почему-то мне жаль ее. А ощущение, что она там - внутри, между горлом и носом, не проходит. Место для воздуха занято. Сдавливает своим инородным присутствием грудь, сжимает живот. Кашляю.


С ним все серьезно. Иначе - никак. Мы оба чувствуем, как врастаем друг в друга. После долгих изнуряющих ссор все больше точек соприкосновения. Может быть, когда прививают деревья, им тоже больно. Но постепенно возможность обижаться пропадает, и мы меняемся.

Яр шептал мне сегодня ночью, я слышала его голос сквозь сон: "Моя… моя… моя… я…"


Сорвалась - и к нему домой. Вернее, к нам. Он хочет, чтобы я считала этот дом нашим.

Добираться всего ничего - двадцать минут на метро, до подъезда с десяток метров. А я еду, как будто в непроглядную даль, кажется, что покидаю девчонок надолго, может быть, навсегда.

Старушки напряженно зашевелились. Скоро переход на кольцевую линию, собираются выходить. А кто не собирается, все равно суетятся, приноравливаются юркнуть на свободное место.

Передо мной сидит молодой паренек, только что он засунул газету в сумку, и теперь меня со всех сторон толкают, вдруг я хочу усесться. Хочу. Трясусь, вишу на железной балке, пытаюсь не плюхнуться к нему на колени, тру неловкими коленками его джинсы, потею от напряжения.

Стоп. Одни тащат меня за собой к дверям, а другие отталкивают подальше. Но я держусь за поручень и собираюсь сесть.

Парик. Я уверена. У Ксанкиной мамы такой же. Она носит его зимой вместо шапки. А эта дамочка, которая только что устроилась на месте парня, совсем молоденькая. И сегодня довольно тепло. Хотя через пару часов уже ночь, и станет прохладней… Юбка черная, как у меня. Но короче, гораздо короче.

Не хотелось бы так липнуть к ней взглядом, но тянет запах, чего-то резинового. И я всматриваюсь в ее плечи, руки, крохотную блестящую сумочку, губы. Она закрыла глаза, соединила накладные ресницы. Застыла, как статуя. И старушки ее не тревожат.

Он всегда боялся, что если я заподозрю его в измене, то обязательно побегу изменять сама. Брошусь во все тяжкие. Глупо. Просто спрошу его: "Мой?" И как он может так думать. У меня же кроме него никого и не было, если только во сне. Но эти сны мне давно не снятся. Я выросла из кошмаров.

Реклама какого-то негосударственного университета - синие таблички на выходе из метро: "Думать", "Познать", "Любить". Учат там этому, видимо. Почему тогда "Жить" слова нет? Народу бы повалило! Додумалась, чуть было не встретила лбом здоровенную прозрачную дверь. С надписью. Характйрной. И почему эти двери всегда носятся на такой бешеной скорости? Чтобы отрезвлять невнимательных? Держу плечом. Тяжело. И все-таки я в нем сомневаюсь, потом что, как бы себя ни отговаривала, лезет в голову всякая гадость. Вышла на свежий воздух и решила, что любить - это также больно, как и получить дверью "Любить" со всего размаха.

Обычный подъезд и второй этаж.

Хорошо, что Яр не ставит железную дверь. Говорят, если случится пожар или рухнет дом, спасатели могут не справиться с ней или не успеть… Коричневая дерматиновая обивка напоминает ту, что обтягивает дверь, за которой прошло мое детство. Благодаря неусыпному надзору родителей я росла домашним ребенком.

Не спешу искать ключ. Стою.

Ароматы позднего ужина. Десять вечера, и заботливая жена кормит своего усталого мужа. Курицей пахнет - жаркое. И тушеными кабачками. Представляю маленькую чистую кухню. Жена похожа на маму, муж - на папу. У него седые виски и низкий голос. Вот-вот услышу его. Может, и мои родители сейчас садятся за ужин. А я, их великовозрастная дочурка, стою тут и нюхаю за порогом. И вспоминаю, как там, у нас дома. Знаю, больше чем на сутки не заеду…

За родителями выйдет встречать, как гостя, и старая моя собака. Она, когда радуется, приносит с балкона яблоко - делает вид, что мячик. Давно не ест их, с тех пор, как начали выпадать зубы.

С трех лет я начала просить собаку, в девять мне ее подарили, девчонки чуть не лопнули от зависти; в двадцать я оставила любимую, уже начинавшую седеть, морду родителям. Теперь собака узнает меня только на следующий день, когда я вывожу ее в пол шестого утра на прогулку.

И снова я на кухне. Тырю у маминого божка пятаки, обещаю вернуть втрое больше. Божок снисходительно улыбается мне, подозрительно щурит глазки и заманчиво поблескивает голым пузом. Потри сто раз, и желание сбудется. Хитрый Хотэй.

Мама терпеливо выкладывает перед ним пятирублевые монетки, вечерами она гремит ими - гадает. А в родительской спальне стоят иконы. Целый пантеон.

И из этой благостной тишины родного крова мне ужасно хотелось вырваться, с того момента, как себя помню, хотела вырасти и отвечать за свою судьбу сама. И никого не слушать. Ну вот и вырвалась… Теперь, чтобы ни было, совесть не позволяет жаловаться на жизнь, не могу я сказать родителям, как хочу иногда вернуться обратно. Так и мотаюсь, где попало, вернее моталась, пока не поселилась здесь, в "нашем" доме, у Яра.

Забиваю голову чем угодно. Всё, лишь бы не:

Сейчас, повернув ключ в замке, я толкну дверь и увижу его. Пьяного и зацелованного какой-нибудь отвязной шлюхой.

И дальше: он дома. Он в постели. Он с другой. С другими. С двумя, нет, с тремя нетрезвыми женщинами. Одна из них поднимет на меня свое отупевшее от порока лицо, со следами вечернего макияжа: "Ты кто?.."

Другая крайность. Я открою дверь - никого. Всё. Он ушел. В мир богатых и жестоких людей. В мир интриг и беспутных женщин. В мир, куда я не могу, в мир, который я ненавижу. Тогда я сяду на потемневшую от старости табуретку возле окна и буду ждать, пока рассветет.

Плакать? Нет.

Дождусь утра и исчезну.

Поеду к родителям. Приготовлю завтрак, полистаю журнал, побегу на работу. Проведу бестолковый день. А потом - спать.

Почему-то вспомнила сейчас ту давнюю историю, с хачем. Чем я только не отмывалась тогда, всё казалось, что мясом от меня сырым пахнет. Торговал он им, что ли.


- Девочки мои, ку-ку! - И снова дверь оказалась не заперта. Я же ею хлопнула, может, замок плохой?

Ага, пьет только Лена. Оксана уставилась в телевизор. Меня не слышат.

- Ку-ку! - Не разуваясь, прохожу на кухню.

- Вернулась! - Вскочили вместе. Засуетились. Ленка бьет рюмку. "На счастье". Ксанка роняет пульт, подбирает с пола, стряхивая крошки стекла.

- На счастье, - говорю. - Собирайтесь, метро еще работает. До Арбата докатим.

И снова меня преследует нереальность происходящего. Ходим по подземным туннелям, садимся на шумные поезда, мчимся, преодолевая огромные расстояния за считанные минуты. Все это уже было, есть и будет. Вот только девчонок я как будто не чувствую, они стоят со мной рядом, обсуждают близсидящих мужчин, шутят, а для меня они словно тени, как будто мысли мои материализовались и стоят теперь рядом, и болтают.

Арбат.

Эта девушка, с которой мы сейчас кружимся под какой-то безумный вальс, очень мила. На ней алый пиджак и розовые джинсы. Босоножки ей великоваты, поэтому они цокают раньше, чем на них опускаются ступни.

- Как тебя зовут? - Ей определенно понравилась Ленка.

Мне подмигнул фонарь, нет, сама моргнула. Бородатые музыканты весело наяривают очередной мотивчик. Пронзительным, искусственно белым светом рядом горит "Макдоналдс". Но здесь потемней, здесь только пара старых фонарей и редкие прохожие - металлисты. Они подзадоривают нас: "Эй! Эй!"

Ксанка забылась. Распустила волосы и притоптывает, попадая в такт. Плавно скользят ее руки, словно рисуют невидимые узоры.

- Лена! - кричит Ленка.

- Света! - кричит в ответ девушка.

- Давай вот так! - Ленка вытягивает руки, крепко хватает Свету за запястья. Лакированные носки к босоножкам, и они вертятся странной юлой. Я помню, мы были детьми… Их пальцы белеют, скользят, но оказываются крепче, чем можно было ожидать. Мы с Оксанкой замерли. Следим, как мелькают улыбки.

И музыканты, словно желая их обогнать, играют быстрей и быстрей. И одним волнительным блестящим потоком летят белесые волосы Ленки и с какой-то неестественной желтизной Светы.

Упали. Но уже после того, как вскрикнул последний звук. Дико хохочут теперь, то поглядывая друг на друга, то откидывая головы назад.

Помогаю Свете встать, Ксанка - Лене. Света дыхнула на меня перегаром:

- Спасибо.

Через секунду перед нами из темноты вынырнуло нечто.

Может, мы просто не замечали, как она приплясывала тут рядом. Но теперь-то захромала по освещенному кругу, мелкими шажочками усеяла нашу бывшую танцплощадку. Отвратительная вонь взрезала воздух. Она приближалась к нам.

В дырявой растянутой кофте, в чем-то вроде футболки под ней, и явно еще в чем-то под футболкой, она ковыляла, словно с каждым шагом ужимаясь в размерах. Подвязанные чем-то ботинки, серые от грязи, напоминающей пепел. Всклокоченные, черные с проседью, волосы. Бессильные пряди, облепившие похожую на череп физиономию, если бы не глаза… Они пугали своей дикой подвижностью, они словно отражали огромный кусок красной ткани, затянутый вокруг шеи бомжихи.

Вдруг она подпрыгнула, вскинула над головой руки, хлопнула ими и закричала:

- Ай, я!

Упала на бок, замерла. Кажется, забормотала что-то. Потом на колени, ноги под себя. Схватилась за свои короткие волосы, силой потянула голову вниз.

- А-а, - привстала на коленях, раскинула руки в стороны, голову отвела назад так, что нам показалось, как сейчас этот острый маленький хрящик, заходивший под кожей, прорвет ее тонкую шею, - й-а! - вскрикнула и наклонилась снова.

Я услышала в этом вопрос и потащила девчонок к "Макдоналдсу". За нашими спинами уже более настойчиво раздавалось:

- А-а-й-а-а? А-а-й-а-а?! Ай, я!

Мы отходим еще дальше. Боюсь обернуться.

- Леночка, сколько сейчас натикало? - спрашивает Света.

- Двенадцать.

- Ой, девочки, мне пора. Можно я вас всех поцелую? Вы такие хорошие!

- И мы тебя, - соглашается за всех Ленка.

Поочередно чмокаемся со Светой. С Ленкой они целуются последними. Света обнимает ее и стоит, прижимаясь все сильней. Лена мягко отстраняет свою новую подругу.

- Пока, Свет.

- Пока.

Торопится. Почти бежит. Достает из кармана пиджака пудреницу. На ходу вытирает пот. Из другого кармана достает помаду.

- Ритку чем-то напоминает, - произносит ей вслед Лена.

- Походкой, - киваю я.

- Родители с ума сходят, как она там, в Америке.

Я молчу.

- А ее, как вы здесь, не волнует? - спрашивает Оксана.

- Но у них же такое!..

- А у нас? - Оксана не может остановиться, - не так уж и далеко это такое, бывает, добирается…

Постояли еще немного. Пошли за Светой.

Бульвар. И не видно нигде розовых джинсов. Свернула в какую-нибудь подворотню, двор, переулок. Ну и мы свернем. Ринулись наугад. Вниз по бульвару. Свернули.

Что-то было в их резких движениях руками и плавных бедрами. В их нервных улыбках, в нарочито развязной манере держаться, в том, как низко они наклонялись к тонированным стеклам авто, в том, как они звали кого-то мамочкой - было только одно тупое безразличие. И смеялись они холодно, а в легком эхе пустого переулка я слышала страх. Они словно втягивали в себя сигареты, сжимая их алыми губами. На всех лицах грим, и неясно, сколько кому лет, старые путаны затерялись среди молоденьких тощих нимфеток. Тяжелый перестук каблуков звоном отзывался в негаснущих ярких витринах. Кроме шикарных и не очень авто клиентов, возле девочек стоял микроавтобус развозящий бригады по точкам, сейчас эта точка здесь, и мы замерли с подругами, глядя, как обнажается женское тело.

Оксанку неожиданно вырвало. Мы подхватили ее под руки и побежали к метро. На ходу:

- А они еще и детей рожают! - и ее прорвало повторно.

Возле будки с проездными я не выдержала:

- Девочки, я быстро.

Не дожидаясь ответа, кинулась к таксофонам.


- Алло?

- Яр, ты дома?! - ору из последних сил.

- Давно уже, ты где?

- Что ты дома делаешь?

- Тебя жду, ужин давно остыл. Где загуляла?

- Да с девчонками.

- Встретить?

- Конечно! Яр?

- Что?

- Ты мой любимый?!

- А ты моя.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Наталья Щербина

Родилась в 1981г. В городе Армавире. С 1999 г. студентка Литературного института им. Горького. Семинар Александра Евсеевича Рекемчука. Публиковалась в "Литературной России", в журнале "Кольцо А".Чл�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПРО ЖЕНЩИНУ С ЖЕЛЕЗНЫМИ ЗУБАМИ. (У грота Эрота), 30
СТИХОТВОРЕНИЕ. (У грота Эрота), 29
ДЕТИ СНЕГА. (Проза), 28
ИЗНАНКА. (Проза), 28
КЛЕТКА. ПЛЕТКА. КОРИДОР. (У грота Эрота), 24
ЛАБИРИНТ. (Проза), 17
КАПЛЕЗВОН. (Юмор), 12
ПЕРЕСТУК КАБЛУКОВ. (Проза), 6
Мир цвета хаки. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru