Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Николай Устьянцев

ДВЕ ФОТОГРАФИИ

Рассказ

Конечно, за последние годы столица сильно изменилась. Город начал обретать лицо нового, западного, цивилизованного мегаполиса со всеми присущими этому превращению чертами. Но многие москвичи, радуясь этим изменениям, нет-нет да и взгрустнут по старой, не совсем чистой, но уютной и какой-то родной, домашней Москве, а из вокзалов самым домашним, уютным и по-хорошему провинциальным всегда был Павелецкий. И хотя он теперь тоже почти полностью перестроен и перекроен, Леонид Борисович Аверин, покуривая и прохаживаясь по перрону в ожидании поезда Москва - Саратов, все же чувствовал ту забытую, добрую атмосферу еще "того", бывшего вокзала. То есть сформировалась гармония старого и нового, чего не скажешь о приезжающей, отъезжающей, встречающей и провожающей публике, за последнее время уже полностью утерявшей образ "советского человека", но другого, чего-то конкретного не приобретшей.

Однако нынче явно заметно, что народу на вокзалах стало меньше, да и суетливости тоже, и трудно было разобраться; хорошо это или плохо. Казалось бы, хорошо, но если объективно, то плохо, ведь известно, что стремление человека к путешествиям объясняется его тягой к познанию и, что немаловажно, его благосостоянием. Хотя, если еще объективнее, то какая к черту тяга была во времена битком набитых "колбасных" поездов.

Когда вдалеке на путях показался подаваемый состав, Леонид Борисович отвлекся от размышлений "на свободную тему" и потихоньку направился к середине перрона. Он всегда старался брать билет в средние вагоны, так как считал, что в них ездить более безопасно, ну а другой причиной была близость к вагону-ресторану.

Как опытный командированный, Леонид Борисович имел с собой только "дипломат", с самым необходимым и бутылкой водки, и пакет с едой, которую собрала ему жена. Потом пакет с остатками еды и пустой бутылкой будет выброшен в мусорный бак в вагоне, так что останется один "дипломат". Давным-давно, когда молодой журналист Леня Аверин попал после университета по распределению в многотиражную газету, завредакцией ему говорил: "Ленчик, журналист в командировку должен отправляться налегке, он должен иметь при себе паспорт, редакционное удостоверение, деньги, записную книжку и ручку. Все. Остальное можно приобрести на месте, а можно и не приобретать". Ленчик тогда так и отправился.

И вот за много лет Ленчик превратился в маститого, хорошо оплачиваемого журналиста Леонида Аверина, но в его экипировке прибавилось немногое, лишь кое-что по мелочи да непосредственно сам "дипломат". Привычка.

Подойдя к своему восьмому вагону, он достал из кармана пиджака билет и, поздоровавшись, вручил его проводнице. Почти одновременно подошел высокий грузный мужчина в берете и, встав сзади в ожидании своей очереди, тоже приготовил билет. Леонид Борисович машинально оглянулся на него. Пухлое, с большими глазами, лицо этого мужчины выражало чуть детскую, с оттенком бывшей жизнерадостности, грусть.

- Извините,- произнес незнакомец.

Леонид Борисович ничего не ответил, подумав: "При чем тут "извините", за что "извините"?" - и, получив обратно от проводницы билет, отправился в свое купе. Через несколько секунд в это же купе вошел и незнакомец. Оба их места оказались нижними, напротив друг друга.

- Ну вот, мы с вами вместе поедем. Вы до конца? - спросил он, подняв свою полку и поставив внутрь огромную сумку.

- Да, я до Саратова. А вы? - Леонид Борисович поставил "дипломат" и пакет на свою полку.

- Я ранним утречком, на рассвете сойду. В Кирсанове, не слышали такой? - Мужчина снял берет, вытер носовым платком вспотевший лоб и сел, положив руки на колени.

- Что-то слышал. Я пойду покурю, вы не посмотрите за вещами? - "Толстяк вроде не жулик,- Леонид Борисович еще раз окинул профессиональным взглядом своего соседа.- Лицо нормальное, открытое".

- Да-да, конечно, я послежу,- живо согласился тот, прихлопнув руками по коленям.

Выйдя на перрон, Леонид Борисович закурил и подошел к окну своего купе. Сосед, увидев его, улыбнулся и кивнул, мол, не волнуйтесь, все в порядке.

Когда он вернулся, сосед привстал и, протянув руку, представился:

- Юрий Иванович.

- Леонид Борисович.

Но вот перрон медленно поплыл. Провожающие, ускоряя шаг и двигаясь за поездом, прощались, делая руками различные знаки. Потом они отстали. Никого из пассажиров в их купе больше не оказалось.

- Ну вот и поехали,- глядя в окно, произнес Юрий Иванович,- Хорошо, что вдвоем поедем, как в СВ, хотя наверняка на станциях народ еще подсядет.- Он отвернулся от окна и посмотрел на Леонида Борисовича.- Вообще после майских праздников удобно ездить. Народу мало. На селе посевная, а у городских отпуска еще не начались, да и у ребят каникулы тоже. Верно, Леонид Борисович?

- В общем-то да,- согласился тот.

В купе вошла проводница, чтобы собрать билеты. Юрий Иванович отдал ей свой и попросил обязательно его разбудить перед Кирсаново минут за пятнадцать и, уже обращаясь к Леониду Борисовичу, пояснил:

- Понимаете, поезд приходит в 5.20, а стоянка 2 минуты. Не проехать бы. Вы не волнуйтесь, я тихо сойду и вас не побеспокою.

- Да ничего, все нормально.- Леонид Борисович тоже отдал билет и спросил ее: - Вас как зовут?

- Таня, а что?

- Очень приятно. Танюша, если можно, то постарайтесь к нам в купе больше никого не подселять, все равно вагон полупустой, а у меня завтра по приезде в Саратов сразу деловая встреча и много работы будет. Хочется быть в хорошей форме. А?

Проводница внимательно оглядела пассажира, оценивая его респектабельность, и, что-то усмотрев в его лице, кокетливо улыбнулась:

- Хорошо, попробую, но с вас магарыч.

- О чем разговор, договоримся. Да, еще, Танюша, принесите, пожалуйста, нам два чая, только хорошего, настоящего, с лимончиком. О'кей?

- Сделаем.- И она услужливо удалилась.

- Прямо неудобно как-то все,- засмущался Юрий Иванович,- и купе, и чай с лимоном. Я вам за чай отдам,- поспешил он заметить.

- Да бросьте. Ерунда.

- И не спорьте, А то нехорошо получается, вы меня в неловкое положение ставите и этим обидите, будто бы я нищий какой-то.

- Ну хорошо, извините меня,- согласился Леонид Борисович.

- Кстати, а можно задать вам нескромный вопрос?

Леонид Борисович закинул ногу на ногу:

- Конечно.

- Мне ваше лицо очень знакомо. Я вас мог видеть по телевизору?

- Могли.- Он машинально взял сигарету и стал ее разминать.- Я раз в неделю выступаю с обзором статей нашей газеты, правда, это в ночное время, но все же, если вы поздно ложитесь, то могли, могли. Юрий Иванович, может, позволите мне прямо здесь, в купе, покурить, окно откроем, тепло? - Он уже приготовил зажигалку.

- Да-да, верно, вот теперь я вас вспомнил, очень хорошая передача. Сейчас ведь столько газет, всего и не прочтешь. А если курить, то понимаете, я давно бросил и стараюсь этот дым не нюхать, неприятно как-то. А вы пока в тамбур сходите, глядишь, и чай принесут.

"Узнал",- Леонид Борисович встал и ушел в тамбур.

Возвращаясь оттуда, в коридоре он встретил проводницу, разносящую чай.

- Знаете, а я вас по телевизору видела. Точно? - Она притормозила с подносом, слегка перегородив ему бедром дорогу.

- Точно.- Леонид Борисович полез в карман, достал сто рублей и сунул ей в передник.- Вы нам там чаек уже принесли? - Он улыбнулся.

- Как заказывали.- Танюша убрала бедро, пропустила его дальше и уже полушепотом добавила: - Насчет подселения мы с вами в расчете.

- Прекрасно. Танюш, я к вам попозже еще заскочу.- Он удовлетворенно подумал: "Тоже узнала".- Белье тогда сами занесете. Гуд?

- Гуд, гуд.

Он вошел в купе. Его сосед уже переоделся в тренировочный костюм и тапочки. На столике дымились два стакана крепкого чая с лимоном и была разложена кое-какая еда.

- Я вот тут с собой в дорогу взял. Угощайтесь.

- Ну что ж, это дело. Сейчас я тоже кое-что достану.- Леонид Борисович вынул бутылку водки и свои домашние запасы. Они, конечно, были побогаче, но не особо.

- Ой, да я и пить-то почти не пью. Раньше пил, теперь вот нет. Ну да ладно.

Леонид Борисович сходил за чистыми стаканами и вернулся. Они выпили по чуть-чуть, и он, обрадованный своей популярностью плюс слегка подогретый выпитым, уже приготовился к ответам на вопросы своего попутчика, но тот, закусив, вытер руки о носовой платок и сказал:

- Ну что ж, журналистика - это интересно. В Саратов, наверное, за репортажем едете? Интересно, интересно. А я вам, если хотите, расскажу свою историю.

"Ну вот, черт,- раздосадовался Леонид Борисович,- опять "бытовуху" придется выслушивать. Надо еще выпить".

- Юрий Иванович, очень хочу, только давайте еще понемножку и еще закусим, чтобы не на голодный желудок, я сегодня весь день на ногах, пока в редакцию, пока вещи собирал. - Он быстро разлил и отломил себе ножку от курицы, поджаренной женой по его любимому рецепту, с чесночком.

- Ну что ж, можно.- Юрий Иванович поднял стакан и пригубил.- Так вот, история такая.

Леонид Борисович тоже выпил и, жуя, отвернулся к окну, где пробегал грязный придорожный пейзаж.

- Родился я в 50-м.

- Надо же, и я в 50-м.- "Одногодки,- подумал Леонид Борисович, вяло пытаясь вылизать кончиком языка кусочек куриного хрящика из дупла зуба.- Надо будет к зубному сходить".

- Да? Видите, мы с вами одногодки, значит, детство и юность у нас приблизительно были одинаковыми. Я был, как принято говорить, из хорошей семьи: папа фронтовик, потом начальник автобазы, мама врач, так что, сами понимаете, мы ни в чем не нуждались. Вы ведь тоже из интеллигентной семьи?

"Какая скукотища",- Леонид Борисович наконец выковырял хрящ, разгрыз его и проглотил.

- В общем, да, отец кадровый военный, тоже фронтовик, а мать учительница.

- Я так и подумал. Все правильно. Тогда вы все знаете насчет этого периода жизни. Хорошие пионерлагеря, клубника с рынка, первые магнитофоны, записи "Beatles", карманные деньги, танцплощадки, вино. Отлично!

"Вот тоска-то зеленая.- Леонид Борисович отвернулся от окна и откинулся к стенке, подложив себе под поясницу несвежую казенную подушку.- Ладно, пусть себе бубнит".

- Наконец выпускные экзамены успешно сданы, настало время как-то определяться. Я, правда, забыл сказать, что увлекался нумизматикой, монеты коллекционировал, менялся, продавал, покупал, мечтал собрать хорошую коллекцию. Собрал. Но где монеты, там немного и антиквариат проходит. Все рядом. Короче, аттестат на руках. Путевка в жизнь, как говорится. Выбор у меня был широкий: или МАМИ (автомеханический институт), там отцовские связи, или 1-й МЕД (медицинский), там у матери знакомые, то есть и туда, и туда проскочил бы элементарно. Но юношеская гордость повернула меня в МАРХИ (архитектурный), все-таки полутворческий вуз, а если в МАМИ, то гайки крутить не хотелось, в МЕДе трупы резать тоже как-то не очень. Сдал документы. Поступил. И началась студенческая жизнь. Я тогда еще плотнее занялся антиквариатом, немного подфарцовывал, появились уже свои деньги, причем немалые. Снял однокомнатную квартиру, чтобы с родителями не жить, а они все допытывались, откуда у меня деньги. Я что-то врал, но они догадывались, сильно переживали, но молчали. Правда, как-то раз мне отец все высказал, войну вспомнил, даже ударил меня по лицу. А мне что с гуся вода. Так вот, снял квартиру, заметьте, не комнату, а квартиру. А я хоть мальчик с детства был толстоватый, собственно, таковым и остался, но, видимо, из-за жизнерадостного характера ко мне всегда тянулся народ. Друзья и подружки так и липли. Потом, все же при моей полноте, я был не рохля какой-нибудь, а очень подвижным и сильным. Да, и вот в этой квартире все время собирались компании, веселье с утра до ночи. Девчонок - видимо-невидимо. Потом у меня появилась постоянная девушка, первая красавица курса Тамара. Ребята завидовали. Кстати, хочу подчеркнуть, что все это не мешало образовательному процессу. Диплом у меня всего с одной четверкой, остальные пятерки,- Юрий Иванович отхлебнул чай.- Я вас не утомил, Леонид Борисович? Сейчас перейду к главному.

"Боже мой, значит, главное еще впереди, это, я чувствую, надолго. Нет, мужик-то он хороший, но, кажется, нудноватый. Надо сделать паузу и покурить".- Леонид Борисович взял сигарету.

- Нет-нет, все очень интересно, только я пойду быстро курну, с вашего разрешения, а потом вы продолжите.- Он встал, и тут в дверь постучали.- Да-да, заходите.

Это была проводница с бельем. "Как вовремя",- обрадовался Леонид Борисович:

- Вот, Юрий Иванович, пока меня не будет, вы тут с Танечкой пообщайтесь.- Он подмигнул ему, мол, это я так шучу, но тот так взглянул на него, что Леонид Борисович подумал про себя: "Шутка не прошла".

- Да нет, зачем же,- Юрий Иванович взял белье у нее из рук,- я думаю, мы с вами сами разберемся.

- Ну как вам угодно, мне только легче,- сказала Таня и немного сморщила нос.- Хорошего вам отдыха.

Из купе Леонид Борисович и Таня вышли вместе. Закрыв дверь, она прошептала:

- Суровый.

- Да уж,- тоже прошептал он, и они разошлись в разные стороны, он в тамбур, она в служебное купе за следующей партией белья.

В тамбуре было пока еще относительно чисто, хотя несколько плевков и окурков уже украшали пол. "Какие все-таки мы свиньи,- отметил Леонид Борисович и тут же вспомнил, что сам, когда выходил сюда первый раз, бросил окурок на пол.- Ладно, завтра сначала в гостиницу, а потом сразу на фабрику, чего время-то тянуть, быстренько, за пару дней материал сделаю и домой. Вот они там молодцы, кризис кризисом, а у них и зарплата нормальная, и в срок, соцкультбыт не загнил, потому что директор парень нормальный, деловой и не хапуга. Тогда на съезде промышленников, конечно, он хорошо выпил, балагурил, забавлял всех".

Тут дверь в тамбур открылась. Это был Юрий Иванович. "Вот ханжа, то ему дым не нравится, то сам сюда притащился, интересно, что он сейчас скажет, что здесь тоже курить нельзя?" - Леонид Борисович мощно выдохнул струю дыма в сторону от двери и, дескать, я весь во внимании, полуразвернул голову левой стороной к своему соседу:

- Какие-то проблемы?

- Да нет, никаких. Белье я разложил. Вот только хотел сказать, что пока еще к главному я не перейду. Но это быстро, можно с вами тут постоять. Всего два слова.

"Кажется, я крупно попал",- подумал Леонид Борисович и, улыбнувшись, сказал:

- Слушаю вас.

- А то получится, что я перескачу к основному, минуя половину своей жизни, и тогда во всей этой истории потеряется нить, и вы не уловите всей сути. Это все равно что прочитать начало романа и конец. Без середины. Понимаете меня?

"Господи, романа, как высокопарно, а говорил, что всего два слова, может, его в вагон-ресторан пригласить, отвлечь как-нибудь?"

- Понимаю, Юрий Иванович, а не сходить ли нам пока в вагон-ресторан? Борщечка, поджарочку с картошечкой скушаем. А?

- Нет, спасибо, я у дочки пообедал. Вы идите, а я вас в купе буду ждать.- И он вышел из тамбура.

Леонид Борисович подумал, что если сейчас пойти в вагон-ресторан одному, то это теряется часа полтора, и потом все равно придется выслушивать эту историю. Сосед, видать, завелся. Лучше уж вернуться и, молча, не перебивая, перетерпеть все это, а затем и в ресторан успеть.

Он опять бросил окурок на пол. И когда уже шел по коридору к купе, то вдруг подумал: "А что, если и вправду история интересная? Да вряд ли",- ответил он сам же себе и открыл дверь:

- Юрий Иванович, я передумал пока кушать, попозже пойду. Так что рассказывайте.

- Ну вот и замечательно,- тот как-то умилительно-хаотично задвигал руками и телом, улыбнулся. Видно было, что он обрадовался.- Так я остановился на дипломе?

- Да,- Леонид Борисович сел.- Только, может, еще по рюмочке?

- Нет-нет, все, вы сами.

- Ну, как знаете.- Он налил себе немного и кивнул: мол, продолжайте.

- Получил я хорошее распределение - в Главное Московское управление архитектуры, причем, сразу на приличную должность, завотделом. Женился на Тамаре, и она забеременела. Счастлив был, аж до неба, ходил гордый, все-таки отцом скоро стану. Дочку ждали. Она и родилась. Жанна. Хорошая, красивая, крупненькая. Вся в жену и в меня. Кооператив купили. Двухкомнатную на Чкалова. А на что купили? Ну вы, Леонид Борисович, сами догадываетесь, стали нести, я стал брать. А куда денешься? Не возьмешь - не поймут, я же не мог нарушить всю цепь, звеном которой являлся. Все брали. Так что, все было в порядке. Как говорится, жизнь стала налаживаться. Антиквариатом я так и продолжал заниматься. Деньги текли в руки и оттуда, и отсюда. Жанна росла, мы по ресторанам ходили, мебель всякую покупали, ковры, хрусталь и т.д. В общем, потом трехкомнатную купили, уже на Юго-Западе. Машину, "Жигули", я мог бы и "Волгу", но опасно, слишком подозрительно. Время шло, мне уже сорок один, и тут вдруг я понял, что заболел, причем, очень сильно. Физически. На самом деле. Болело все тело: руки, ноги, голова, грудь. Думаю: все - каюк. Допрыгался. А год - 91-й, еще до путча. Звонок с Петровки. Все правильно. Пошел...

"Тоже мне, диссидент, у меня-то покруче было",- Леонид Борисович вспомнил, как в холодном поту ездил в КГБ, и где из него тянули жилы, чтобы он на своих же коллег стуканул. Не сдался. Но с семьей несколько раз уже прощался. Кое-что, конечно же, вытянули, они умеют, но не много. "Стоп, что это я расслабился? - встрепенулся он.- Давай слушать дальше".

Юрий Иванович откусил кусочек соленого огурца.

- Это я сам солил, жена не умеет, а я научился, кстати, у ее матери, у тещи своей. В общем, таскали меня раз десять, похудел килограммов на пятнадцать. Фамилию следователя на всю жизнь запомнил - Паршиков.

"И я тогда тоже килограммов восемь скинул, а следователь, морда хитрая, умница - Озерецкий".

- Ну, конечно, почти все мои "подвиги" мне предъявили, но намекнули, что таких, как я, у них пруд пруди, на всех камер не хватит, и, собственно, я - так, мелочь пузатая, так что ныряй в тину и чтобы "ни-ни", никогда, второго раза не будет.

К тому времени я с этой своей болезнью уже совсем сник, и тут как просветление: болею-то я не физически, а по-другому.

"Как у меня тогда же, прямо всю мою жизнь рассказывает".

- Вышло, что все один к одному. Этакий намек сверху, и Петровка, и болезнь.

А у меня ведь была бабка, бабушка Люба, мама мамы, бабка - это я ее так звал, она обижалась, но терпела. Так вот, она с 80-го года жила у меня в квартире, до этого в Кирсанове, она там и родилась, у меня по материнской линии все корни оттуда, и моя мать мне как-то говорит, давай, мол, бабушка-то старая, ее к себе возьмем, дом ее продадим, пропишем. Ну я подумал-подумал и решил: пусть живет у меня, обед сготовит, за хлебом сходит, с Жанной посидит, то да се, ей хоть и восемьдесят было, но бодрая такая, даже водочку иногда употребляла. За проданный дом выручили десять тысяч рублей. Отдали мне. Тогда это были приличные деньги, и хотя мне своих хватало, но вроде бы как на содержание бабушки. В 90-м мы ее похоронили, Царствие ей Небесное.

Так я к чему, вот к чему: значит, стал я совсем разваливаться, полностью деградировать, обворовался, объелся, обпился. Души тогда у меня, кажется, вообще не было. А "те-то" намекнули насчет того, чтобы нырнуть. Тут все в комплексе и получилось. Думаю: все - хорош. Что делать? Наш русский вопрос. И меня вдруг после всех мучений осенило: надо уезжать из Москвы. Навсегда. А куда?

"Вот-вот, а я тогда за границу хотел сваливать, уже и чемоданы собрал",- Леонид Борисович тоже откусил кусочек соленого огурца.

- Знаете, Леонид Борисович, я где-то слышал, что из сильной депрессии человеку, если уж он этого захотел и решил, лучше всего выходить в одиночестве, чтобы ему никто не мешал, даже близкие. Почему - непонятно. Казалось бы, лучше, когда в трудные моменты тебя поддерживают, подбадривают, ан нет. Потом я догадался почему, видимо, когда у человека большой стресс, ему надо очень сильно сосредоточиться, уйти от всего, собраться, чтобы победить самого главного соперника и врага - самого себя. Вот ведь вспомните, например, бокс, тренеры и секунданты перед боем что-то говорят боксеру, нашептывают, советуют, а он их все равно не слышит и не видит, так как погружается в себя, никого не пуская внутрь. А монахи? Они же уходят от мирской жизни, уединяются, чтобы побороть себя в себе. Эта борьба с самим собой тоже стресс, и только в одиночестве можно надеяться на успех. И верно то, что человек - это вселенная, где только т ы и больше никого, так как при твоем рождении рождаешься единственно т ы, и никто другой, живешь во времени, пространстве, своих ощущениях один т ы, потому что нельзя ощутить чужую жизнь в данный момент, в данной точке, лишь свою, любишь тоже только т ы сам, нельзя же любить чужой любовью, голодаешь сам, за другого же не поголодаешь, сам справляешь естественные потребности. Во время смерти умираешь тоже один. Да и Бог только такой, какой он в тебе, а не в другом человеке, невозможно чувствовать Бога за другого. Согласны? - Юрий Иванович посмотрел на Леонида Борисовича.

- Согласен. Вы правы,- ответил тот и сам себе удивился.

- Вы же журналист. Вспомните Хемингуэйя "Старика и море". Борьбу Сантьяго с Рыбой, Рыба же - это ж и з н ь, но он один борется с Рыбой, и никто, все понимая, не мешает ему в этом.

И я вспомнил, что в Кирсанове у бабы Любы есть подруга. Одинокая, Манюней зовут. Правда, она лет на двадцать пять моложе бабки. Я ее с детства знаю, она и в Москву к нам часто приезжала, мы переписывались, перезванивались. Вот, думаю, поеду к ней на месяцок, она рада будет, помогу в огороде, в саду, по дому что-нибудь поделаю, все ж - архитектор. Заодно мозги прочищу, взвешу все что к чему, глядишь, чего-нибудь и решу.

Прикупил еды всякой, тогда ж магазины пустые были, но я достал мяса, сосисок, чая, лимончиков, тушенки, сгущенки, водочки, что-то еще, и поехал. Схожу в Кирсанове. Рассвет. Вокзал каким был тридцать лет назад, таким и остался. Вокзал моего детства.

"Вот-вот, и я как раз сегодня о вокзалах размышлял".

- Воздух не прозрачный, нет, а дымчатый от прозрачности, и все такое прозрачно-дымчатое, полувидное, но ощутимое, близкое. Пошел я до дома Манюни пешочком, не спеша. Пока шел, меня внезапно как стукнуло. Здесь. Хочу быть здесь. Всегда. В течение этих минут я себя почувствовал более счастливо, чем за все последние годы, вместе взятые.

Леонид Борисович вздохнул и, прикрыв глаза, стал представлять все это, вспомнил свое детство: пруд, утреннюю дымку, прохладную, но такую приятную на ощупь босых ног, росу, и радость, детскую радость утру, дню, пчелам, холодной воде, манной каше, вечерним комарам, звездам, и от этой радости остались только сладкие воспоминания с привкусом горечи от того, что это больше никогда не повторится.

А Юрий Иванович продолжал свой рассказ:

- Если коротко, то когда я зашел к Манюне, она расплакалась, ведь всю жизнь одинокая, без детей, без мужа, и говорит: "Здравствуй, сынок". Ну я и заплакал.

Огород я ей вскопал, по хозяйству помог, дом подремонтировал, а вокруг - совсем другой мир, мы же городские совершенно отличаемся от них. Причем всем отличаемся: внешностью, образом мыслей, образом жизни.

Ну я и решил окончательно, что сюда-то и перееду жить. Договорился с новым хозяином бывшего бабкиного дома о продаже его обратно. Сошлись на десяти тысячах долларов.

Вернулся в Москву, все Тамаре объяснил, она в слезы, думала, что я с ума сошел. Я выждал месяц, пусть, думаю, переварит, потом еще раз объяснил, и она, на мое удивление, вдруг все поняла, а Жанна даже обрадовалась, что мы после долгой моей депрессии наконец нашли общий язык.

В общем, с работы я уволился, продал свою трехкомнатную квартиру, купил Жанне однокомнатную в этом же подъезде. Она тогда уже на первом курсе училась в архитектурном, моя мать ее проконтролирует, да это особо и ни к чему, она девчонка с головой, серьезная, цену себе знает. Да и мать под присмотром будет, все ж пожилая уже.

Так в самый кризис 92-го года мы с женой и переехали в Кирсанов. Насчет работы я еще раньше договорился, замом директора кирпичного завода, зарплата небольшая, но мне уже было все равно - я начал потихоньку выздоравливать, медленно, но верно. Оставшиеся вырученные за квартиру деньги отдали Жанне, ей по молодости нужнее...

Леонид Борисович приоткрыл глаза, зевнул, улыбнулся:

- Юрий Иванович, продолжайте, вы очень интересно рассказываете. Я, может, очерк о вас напишу.

- Да я ничего почти и не рассказывал, вы же заснули, поэтому лишь вспоминал и сидел молча, чтобы вас не разбудить.

- Нет, что вы, я не спал.- "А я же и правда спал,- испугался Леонид Борисович,- тогда как же я все это слышал, если он молчал?"

- Очерк не надо, лучше все сами посмотрите. А теперь можно и поспать. Давайте ложиться. Все-таки вставать рано. Я свет погашу.

Леонид Борисович разделся и лег в сыроватую постель, подумав, прежде чем провалиться в сон, что Юрий Иванович хороший мужик, какой-то близкий, мягкий.

Тот удалился в туалет, вернулся, тоже разделся и погасил свет. Леонид Борисович уже сладко похрапывал. "Вот и хорошо",- подумал Юрий Иванович, заглянув в его лицо, освещаемое только пролетающими за окном фонарями, и тоже лег.

Леонид Борисович проснулся с необыкновенной легкостью в голове и теле. Вот он, рассвет. Поезд двигался медленно-медленно. Юрий Иванович сидел уже одетый, его сумка стояла наготове у двери. Леонид Борисович приподнялся на локте и посмотрел в окно, где увидел легкий туман, перелесок, поле, несколько домов, огороды, человека, идущего рядом с коровой и что-то ей говорящего.

- Эх, хорошо, вот она - матушка.- Он сладко потянулся.- В Москве-то обычно в это время только ложишься с дурной головой. Да что Москва, вот это - д а. А вы, Юрий Иванович, уже сходите?

- Да, через пятнадцать минут Кирсанов, так что собирайтесь.

- Куда? -Леонид Борисович вскочил и сел на полке, уставившись в спокойное лицо своего соседа.

- Как куда? Вы же со мной сходите. Верно?

- Я? Да нет. У меня работа в Саратове, меня ждут, встречают, да что вы, с ума сошли? Как это? - Он отхлебнул холодного чая.- Это невозможно. Я вдруг ни с того ни с сего выйду в какой-то деревне. Зачем?

- Собирайтесь, не пожалеете. Я жду вас в тамбуре.- Юрий Иванович встал и вышел из купе.

Поезд пошел немного быстрее.

"Черт возьми, что он городит, куда я должен выходить, какой Кирсанов? Хотя, конечно, время-то у меня есть, можно на денек и задержаться, с почты позвоню, что, мол, так и так, выкручусь как-нибудь, беда-то небольшая, в конце концов завтра встретят, все-таки мой материал им больше нужен, чем мне, вот пусть и суетятся. А тут хоть воздухом хорошим подышу, успокоюсь чуть-чуть, может, посплю нормально пару часов. А что? Можно. Да и Юрий Иванович в принципе дядька душевный",- рассуждал Леонид Борисович, сам не заметив, как уже почти оделся и собрался к выходу.

Тут дверь открыла заспанная проводница и растерянно-изумленно спросила:

- Вы что, здесь сойдете? Вы же говорили до Саратова. Я бы никого к вам не подселяла.

- Танюша. Все хорошо, спасибо.- Он дал ей пятьдесят рублей и пошел в тамбур, забрав у нее свой билет. Юрий Иванович, увидев его, сказал:

- Я знал, что вы сойдете со мной. А телефон у меня есть, так что в Саратов позвоните, завтра встретят, я вас провожу и посажу на проходящий поезд.

В тамбур вышла Таня и открыла вагонную дверь. Поезд стал притормаживать. Городок был на горе, а поезд шел снизу, и первое, что увидел Леонид Борисович, - это большую белую церковь. Солнышко уже вставало, и купола понемногу начинали блестеть. Он вдохнул воздух, ворвавшийся в прокуренный тамбур.

- Кирсанов, через пару минут сходим,- произнес Юрий Иванович и подвинул сумку ближе к двери.- Вы тоже приближайтесь, если поезд опаздывает, то будем на ходу соскакивать, так иногда случается.

"Что я делаю?" - подумал Леонид Борисович и тоже подвинул свои вещи.

Поезд все-таки остановился, и они спокойно сошли на платформу. "Кирсанов" - было написано на здании вокзала. Вышедших пассажиров оказалось немало, но они как-то быстро исчезли: кто в вокзальном подъезде, кто пошел в обход здания. Где-то рядом запели первые петухи.

- Ну вот, Лень, мы и дома, сейчас придем, а пирожки теплые: с мясом, капустой и рисом. Тамара ждет. С чаем - вкуснотища.

Леонид Борисович сначала не понял, почему Юрий Иванович его вдруг назвал Леней, а не по имени-отчеству, и спросил:

- Мы что, теперь на "ты"?

- Я думаю, что да. Пешком или машину возьмем? Тут все знакомые, бесплатно подбросят, а так минут двадцать идти. Как? Я лично всегда пешочком хожу.

- Ну что ж, давай пешочком, хоть познакомлюсь немного с твоим Кирсановом.- Леонид Борисович закурил сигарету.

- С нашим Кирсановом.

"Почему с "нашим", а пирожки бы сейчас - это здорово".

От привокзальной площади тянулась длинная-длинная, прямая улица под названием "Рабоче-Крестьянская". "Вот хорошее название, и переименовывать не надо. Это ведь не какая-нибудь "Коммунистическая". Даже наоборот, оно полностью соответствует облику города, население-то здесь, видать, в основном рабочие и крестьяне, да маленькая интеллигентская прослойка",- рассуждал про себя Леонид Борисович, шагая рядом с Юрием Ивановичем по этой улице.

- Так-то наш город всегда был тихим, жизнь размеренная, неспешная, но в последнее время и у нас "новые русские" появились, главным образом из Тамбова и Саратова, здесь себе особняки строят, вроде бы как загородные виллы для отдыха, да и свой, местный "класс капиталистов" нарождаться стал. В общем, приобщаемся к современной жизни,- невесело усмехнулся Юрий Иванович.

Хотя время было раннее, народ уже появился на улицах. Бабки с корзинками и сумками шли кто торговать на вокзал к проходящим поездам, кто на базар. Упитанные бабы и мужики в кепках и сапогах шли кто на ферму, в совхоз или на чулочную фабрику, кто на какую-нибудь МТС или кирпичный заводик. Многие с Юрием Ивановичем здоровались.

- Здравствуйте, Юрий Иванович, с приездом,- и по старинке немножко откланивались, все ж замдиректора, начальство. Он тоже слегка откланивался и здоровался. Так, пройдя километра полтора, они свернули.

- Вот здесь на улице Гоголя, дом 6, я и проживаю. До революции она Кладбищенской называлась, потому что в конце ее через дорогу располагается городское кладбище. Еще там же рядом находится местная тюрьма.

- Веселенькое место.- Леонид Борисович даже приостановился.

- Да ты не бойся. Эти достопримечательности от моего дома метрах в трехстах будут. Зато напротив меня живет батюшка, настоятель нашего храма, того самого, что ты из поезда видел. Прекрасный человек. Мы с ним часто по-соседски общаемся.- Юрий Иванович аккуратно взял его под локоть.- Пойдем, пойдем.

Минуты через три они подошли к дому с табличкой "ул. Гоголя, д. 6". Черепичная крыша, стены обиты вагонкой, кирпичная веранда с башенками, современные звукоизолирующие окна, все правильно подогнано, выкрашено хорошей импортной краской, красивый ровненький забор, какая-то замысловатая калитка.

- Вообще-то дому в этом году ровно сто лет. Я когда фундамент перекладывал, то в углу, в небольшой полости, нашел несколько листков с молитвами, отпечатанными типографским способом, и памятку, что дом построен в 1899 году. Да и бабка мне говорила, что ее отец построил его за год до ее рождения, а она 900-го года. Ну а я уж все перестроил, достроил, отремонтировал. Как тебе?

- Ничего, симпатичненько.

Тут открылась калитка, и им навстречу вышла приятная женщина, не худая и не полная, с открытым, добрым, спокойным лицом, причем спокойствие это было не каким-то временным, которое бывает у людей, затырканных бытом и суетой, а настоящим, постоянным, уравновешенным. Она улыбалась.

- А я смотрю в окошко, думаю, чтой-то вы тут стоите обсуждаете и в дом не идете? - мягким голосом произнесла она.

- Это Тамара, моя жена.- Юрий Иванович тоже улыбнулся.- А это Леонид, журналист из Москвы. Мы с ним в поезде познакомились. Он у нас погостит денек, отдохнет, погуляет, поспит.

- Леонид,- представился тот.

- Очень даже хорошо, что погостите. Давайте проходите в дом, мойте руки и садитесь за стол завтракать. Пироги готовы, тепленькие.

Они вошли. Обстановка была вполне городская: стильная мебель, люстры, телевизор "Затзипд", видео и т.п. Но все равно чувствовался налет этакой милой провинциальности. В доме оказалось пять небольших уютных комнат, кухня и туалет с ванной и душем.

На завтрак были не только пирожки трех видов, но еще и домашние котлеты из свинины, вареная картошка, квашеная капуста, огурчики прошлогоднего засола и графинчик водки (для гостя).

После завтрака попили чай с вишневым вареньем, и Леонида Борисовича вдруг так разморило от угощения, что ему даже не хотелось курить, а лишь принять горизонтальное положение.

- Фу-у, ребята, спасибо вам. Давно нормальной, здоровой пищи не ел.

- Ты, Лень, ложись поспи, а я на работу пойду. Приду сегодня пораньше. Тамар, постели в бабы Любиной комнате, она у нас как бы для гостей.

Юрий Иванович проводил его в комнату.

- Знаешь, а бабка-то прямо здесь и родилась, в этой комнате. Ладно, отдыхай, а я убегаю, когда приду, мы с тобой по городу погуляем, еще поболтаем. Идет?

- Идет. Спасибо тебе, Юр, принимаешь прямо как родственника,- ответил ему Леонид Борисович, уже почти потеряв грань между действительностью и сном. Юрий Иванович, тихо прикрыв дверь, вышел.

Спал он как убитый. Так спят в детстве, когда при пробуждении кажется, что ты только-только заснул и тут же проснулся. В доме были слышны негромкие голоса Юрия Ивановича и Тамары. Они что-то говорили про огород и сад. Он встал, оделся и вышел к ним.

- Ну, Леонид, как вам у нас спалось? Хорошо? - спросила Тамара. Ее руки были в земле.

- Отлично, как в детстве, будто одно мгновение - отключился и сразу очнулся.

- Да-да, все так говорят, кто к нам из города приезжает. Ну, я побежала в огород, а вы тут чаевничайте. Юр, ты сам все накрой на стол, я вернусь, тогда уберу.- И она ушла.

- Лень, давай садись, я сейчас все организую, чайник горячий.

Они стали пить чай с пирожками. Вместо варенья уже был мед.

- Мед от соседа, от батюшки, чувствуешь, запах какой?

- Да-а, отличный мед,- согласился Леонид Борисович. Когда они вышли на крыльцо, к нему не спеша, но с довольно-таки серьезным видом подошла большая кавказская овчарка.

- Это Петя, наш охранник и друг.- Юрий Иванович погладил пса по голове, потрепал за шею, почесал за ухом.- Петя, нельзя, это свои.

Собака для знакомства все же обнюхала гостя и, развернувшись, так же не спеша, вразвалочку вернулась к калитке, где и залегла, положив огромную голову на огромные лапы.

- Оригинальная кличка - Петя. Где же он был утром? Почему я его не видел? - спросил Леонид Борисович.

- Это Тамара его выпустила из дома, когда нам калитку открывала, и он, видать, в сад побежал, там у него, извините, туалет.

- А говорят, что животным нельзя давать человеческие имена.- Леонид Борисович закурил и присел на скамейку.

- Да, я слышал, мне отец Даниил говорил, что это грех, но я подумал, что не такой уж великий, по сравнению с другими нашими грехами, ну и назвал так. Да если посмотреть, то ведь коты сплошные Васьки, кошки - Фроси, коровы - Маньки, собаки - Тишки, Тимки и прочее. Вон у соседа моего двортерьер Мишка, глупый, но смешной, местный донжуан, половина собак в городе на него похожи. Мой-то Петя поспокойнее и умный, да, Петь? - Пес посмотрел на хозяина и шевельнул хвостом в знак согласия.- Знаешь, Лень, вот интересно, так-то он не с каждым сюсюкается, все-таки собака серьезная, кавказец, но как только увидит на улице кого-нибудь из выходцев с Кавказа, сейчас их много к нам понаехало, сразу прям льнет к ним, лижется, запрыгивает. Генетическая память. Ну что, пойдем огород и сад покажу?

В огороде на вскопанных черных грядках трудилась Тамара.

- Земля здесь хорошая, чистый чернозем,- сказал Юрий Иванович.- У нас за околицей еще двенадцать соток под картошку есть.

В саду Леонида Борисовича окутал весенний майский запах. Плодовые деревья были покрыты маленькими, нежными, бело-розовыми цветочками.

- Сад-то у нас вообще старый,- продолжил он,- где-то половина деревьев еще послевоенной посадки, но ничего, плодоносят. Остальное - это уже мы с Тамарой сажали. Я летом тут шалаш строю и ночую в нем. Звезды, запахи, звуки! О-о! И Петя тоже со мной.

- А как же комары? - спросил Леонид Борисович.

- Комары? - не понял Юрий Иванович.- А-а, комары? Да не знаю, привыкли мы, не замечаем их.

Далее он предложил пройтись по городу, но Леонид Борисович изъявил желание посмотреть кладбище и тюрьму.

Сначала они пошли на кладбище. Множество могил датировалось еще прошлым веком. Массивные памятники из серого, белого и черного мрамора, принадлежащие купцам, священнослужителям и прочим почетным и богатым гражданам, представляющие собой прямо-таки произведения искусства, соседствовали со скромными могилками простых обывателей.

- Сейчас здесь уже не хоронят, а новое кладбище за городом сделали, но церковь действует. Помню, когда в детстве я сюда приезжал на месяцок к бабке, мы с ребятами любили на кладбище ночью бегать. Страшно. Но у нас это было как подвиг совершить. Я даже привидение тут видел. Правда, никто не верит, а это так. Женский силуэт.- Юрий Иванович приостановился у черного мраморного памятника с фигурами ангелочков и Божьей Матери.- Это мой прадед здесь покоится, бабкин отец, вот, читай.

На памятнике было начертано "Храмов Василий Демьянович, апрель 1865 - октябрь 1915, купец 1-й гильдии, почетный гражданин города Кирсанова". Дальше скорбные слова и молитвы.

- Кстати, Лень, а ты какого месяца? - спросил он.

- Я майский, "близнец", 22-го, скоро уже мой день рождения. А ты?

- И я "близнец", 31-го мая. Ты смотри, мы одного года и одного месяца. Вот совпадение-то,- радостно всплеснул руками Юрий Иванович.

У церкви они постояли, перекрестились. Напротив располагался городской футбольный стадион с гнилыми скамейками для зрителей в два ряда.

- Коммунисты, представляешь, место нашли,- усмехнулся Юрий Иванович,- но народ привык, иногда ходим матчи смотреть.

Тюрьма находилась чуть левее от главного входа на кладбище. Трехэтажное кирпичное строение с колючей проволокой на высоком бетонном заборе и железными воротами. Причем забор находился от самого здания метрах в десяти, и за зарешеченными маленькими окнами второго и третьего этажа были видны люди. Кое-где даже мелькал голубой отсвет работающего телевизора.

- Тюрьма тоже старая, пересыльная. Теперь, как это называется - СИЗО. Тут много знаменитостей перебывало и до революции, и после. Ты, Лень, не подумай, что она с виду такая плохонькая. За сто лет всего два побега. Вот так. М ы здесь - они там. Два мира на расстоянии нескольких шагов, совсем близко. Ну как, в город пойдем?

- Да нет, Юр, я так надышался чистым воздухом, что уже и сил нет никуда идти.

- А то пойдем в центр. Рынок посмотрим, горсовет, нынче там городская администрация, между прочим, с его балкона выступал Калинин, когда был здесь проездом. Даже мемориальная доска до сих пор висит.

- Нет, Юр, пошли домой.

Дома их встретила Тамара и Петя, лежащий под столом. Он подошел к ним, лизнул руку хозяину, дал себя погладить гостю и вернулся на прежнее место. Петя ждал еды.

- Как погуляли? - спросила Тамара, расставляя тарелки на столе.

- Передозировка воздуха,- ответил Леонид Борисович.

- Вот и прекрасно. Давайте есть. У меня щи из квашеной капусты, ну и котлетки. Будете?

- Будем, будем,- потирая руки, сказал Юрий Иванович.

За едой мужчины выпили по две рюмочки, потом Леонид Борисович поблагодарил Тамару и вышел покурить. Когда он вернулся, хозяева смотрели по телевизору "Новости". Он тоже присоединился к ним, сев на мягкий диван.

"Новости" кончились, Тамара стала убирать со стола, а Юрий Иванович, повернувшись, произнес:

- Лень, а хочешь я тебе наши семейные фотографии покажу?

- Ну давай,- без особого энтузиазма отреагировал Леонид Борисович, так как не любил рассматривать всех этих незнакомых тетек, дядек, братьев, сестер, детей и стариков в стандартных позах и с такими же стандартными, невыразительными лицами. Еще больше он не любил пояснений к этим снимкам, обычно эмоциональных и умилительных, но у него не вызывающих никаких чувств, кроме скуки и зевоты. И все же из уважения к таким милым, гостеприимным людям он согласился.

Юрий Иванович достал из шкафа три больших, пухлых, старых, потертых альбома и несколько маленьких, цветастых, клеенчатых альбомчиков. Присев на диван рядом с Леонидом Борисовичем, он положил себе на колени всю эту стопку и, смахнув с верхнего альбомчика пыль, аккуратно открыл его. Леонид Борисович изобразил на лице внимание и с трудом сглотнул первый зевок.

- Здесь-то все новые фотографии за последние четыре года, это когда мне фотоаппарат на сорокапятилетие подарили. Очень удобно: ни выдержки, ни диафрагмы, ни резкости. Нажал кнопку - и все. Опять же, проявлять и печатать не надо, сдал в ларек, через день готово. Ну вот, это... - и Юрий Иванович стал показывать снимки, рассказывая о каждом короткую историю. Все они были сделаны в Кирсанове, и поэтому большим разнообразием не отличалась: праздники, застолья, соседи, дом, сад, огород, местная река с дивным названием - Ворона, церковь...

Леонид Борисович сглатывал один зевок за другим и кивал, вяло улыбаясь. Внимание его привлекли лишь фотографии Жанны, сделанные во время ее приездов сюда. Очень красивая девушка, какая-то своеобразная, спокойная, даже необычная. Ему она чем-то напоминала его собственную дочь, хотя внешностью они совершенно разнились, но что-то общее было.

Тем временем в комнату вернулся Петя, поевший где-то на веранде свою собачью еду, которую получил от Тамары. Он подошел к Леониду Борисовичу и лег отдыхать у его ног. Юрий Иванович удивленно посмотрел на него, потом на своего гостя:

- Ты смотри, признал, редкий случай.- Он захлопнул последний альбомчик и торжественно раскрыл большой, в красном, потертом, бархатном переплете. - А вот здесь - старые.

"Придется еще потерпеть",- подумал Леонид Борисович.

- Эти альбомы баба Люба забрала с собой в Москву, когда к нам жить переехала, ну а я их, естественно, сюда обратно привез. Согласись, Лень, это ж история, история семьи, корни, так сказать, без которых и семья-то не семья. Ведь когда знаешь своих предков, то чувствуешь себя гораздо увереннее в этом мире, в этой жизни, ощущаешь свою принадлежность к чему-то большому, цельному, а это, в свою очередь, накладывает отпечаток на твои мысли, чувства, поступки, психологию, даже психику, правда, Лень?

- Да, конечно, Юр, полностью согласен,- лениво кивнул Леонид Борисович, глядя слипающимися глазами на фотографию бородатого купца с дородной купчихой.

- Это и есть мой прадед Василий Демьяныч, а рядом моя прабабка Клавдия Петровна. Вот этот голенький пупсик - баба Люба, здесь ей три месяца. А тут она со своей сестрой Раей, ага, это 1910 год. Рая была на два года моложе...

Так Юрий Иванович рассказывал и рассказывал, переворачивая страницу за страницей, а Леонид Борисович все кивал и кивал, но уже через раз.

- Вот старший брат Георгий, Гора, потом погиб в первую мировую, а это их самая младшая - Нюра, в 20-м от тифа умерла...

Где-то на середине второго альбома до Леонида Борисовича уже совсем издалека донеслось:

- А здесь баба Люба со своим мужем...

Он с трудом сфокусировал взгляд, и тут же нега, усталость и сон улетучились. Его пробил холодный пот.

На двух снимках, один под другим, была запечатлена пара. На верхнем стоял молодой белогвардейский офицер, положив руку на плечо сидящей барышне, на нижнем оба сидели, чуть склонив друг к дружке головы.

- Дело в том, что всего-то и существует две фотографии. В 1918 году у нас в Кирсанове стоял белогвардейский полк. Офицеров расквартировали по домам, ну и к Любе подселили этого молодого красавца прапорщика. Она уже тогда хозяйкой здесь жила: родители померли, брат погиб, Раю с Нюрой тетки в Тамбов забрали. Ну, естественно, началась любовь, но оказалась она очень короткой, через пару месяцев полк снялся и отбыл в неизвестном направлении, а еще через некоторое время, в начале 19-го, появилась у Любы дочка Галя - моя мама. Лень, ты чего так напрягся, тебе что, это очень интересно?

Леонид Борисович смотрел на снимки и не верил своим глазам: у него дома среди старых семейных фотографий были две почти такие же: на одной молодой чекист в кожанке, положивший руку на плечо сидящей барышне с большими глазами - это была его бабушка Вера, на другой они сидели, склонив друг к дружке головы, и этот чекист был его дед - деда Коля. Снимок сделан в 22-м в Петрограде. А в 23-м у них родилась дочь Оля - мама Леонида Борисовича. Но самое главное - белый офицер на снимках Юрия Ивановича и чекист на снимках Леонида Борисовича был одним и тем же человеком - дедом Колей. Леонид Борисович закашлялся, потряс головой и встал.

- Да-а, Юр, очень интересно,- протянул он.- Скажи, а потом этот офицер, муж бабушки, не появлялся?

- Да он формально мужем и не был. Не венчались они, время-то лихое было. Она потом пыталась искать его через всякие там комитеты, но не нашла. Видать, гражданская закружила-завертела и неизвестно куда вынесла. Но дочке Гале бабушка дала его отчество - Николаевна, а фамилию свою девичью - Храмова.

- А фамилию офицера не помнишь?

- Баба Люба редко об этом рассказывала, это ее потаенное было, но я помню - Щекин.- Юрий Иванович внимательно посмотрел на покачнувшегося Леонида Борисовича.

- Точно-точно, Ольга Николаевна Ще... - он не договорил.

- Не расслышал,- переспросил тот.

- Нет-нет, ничего, Юр, я пойду на воздух.

- Тебе плохо, Лень? - Юрий Иванович привстал, Петя насторожился.

- Все нормально, все нормально.- Леонид Борисович открыл дверь и вышел во двор. Через несколько секунд появился Петя и сел рядом с ним.

- Ну и дела, Петр,- погладил его он, закурив. Пес посмотрел на него и насторожил уши, будто что-то понимая.

"Вот тебе и дедушка Коля, ведь никогда не говорил, что был белогвардейцем, и верно, зачем, не те времена были, нет, ну бабушка-то, видимо, знала, но молчала. Помню, я маленький спрашивал: "Дед, а ты в гражданскую за кого воевал, за "белых" или за "красных"?" А он: "Я, Лень, не воевал, я тогда учился". Я-то, сопляк, ничего в то время не понимал, а после его смерти в 65-м как-то эта тема сама собой затерлась и забылась. Зато в школе всем говорил, что у меня дедушка чекист, гордился им. И правильно делал, что гордился. А ведь он же, наверное, и не знал, что у него дочь здесь, в Кирсанове, а может, и знал, справки потом наводил, но не объявлялся, нет, вряд ли, опасно тогда было свое белогвардейское прошлое ворошить. А может, и вообще забыл. Сколько он таких "Кирсановых" прошел? Стоп. Тогда что ж получается? Моя мать и мать Юрки сестры? Сводные сестры? А мы с ним братья? Сводные, двоюродные или как еще там, но братья?"

- Ё моё,- негромко вскрикнул Леонид Борисович, от чего Петя даже вздрогнул.

"Юрка-мой брат, Юрка - мой брат. Такого не может быть. Только теперь молчать, только ему не говорить. А почему не говорить? Нет, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Сначала надо будет все обдумать, приехать в Москву и обдумать.

Да, но как мы оказались в одном купе? Как нас свело вместе, и почему в результате я очутился в его доме? Мистика".

Он еще долго сидел и курил, глядя на небо, на дом, где хозяева уже погасили свет и спали, на Петра, тоже уснувшего, на темный сад, где протекала своя ночная майская жизнь. Леонид Борисович чувствовал что-то похожее на радость, но это была не обыкновенная радость, а скорее тихий восторг, именно тихий, без внешних проявлений, но заполнивший всего его.

Он вошел в дом, Петя, шедший за ним, ткнул носом в дверь комнаты, где спали Юрий с Тамарой. Леонид Борисович открыл ему. В темноте было видно только лицо Юрки, освещаемое пробивающимся сквозь занавески светом уличного фонаря. Он на цыпочках подошел поближе, заглянул в его лицо и подумал: "Теперь у меня есть брат".

Юрий Иванович разбудил его затемно. Они тихо оделись, глотнули чайку. Юрий Иванович вручил ему пакет, прошептав:

- Лень, тут еда, поклюешь там.

Леонид Борисович замахал руками, мол, не надо, но тот так же жестами настоял на своем.

По городу шли почти не разговаривая, лишь Юрий Иванович пару раз, негромко, что-то сказал про свой кирпичный завод. Леонид Борисович молчал.

Петухи уже кое-где пробовали свои голоса.

На вокзале Юрий Иванович взял у него старый билет и у знакомой кассирши как-то так хитро его прокомпостировал на тот же поезд Москва - Саратов, что Леониду Борисовичу даже ничего не пришлось платить.

Потом вышли на перрон. Подошел поезд.

- Лень, я там в пакет тебе бумажку положил со своим телефоном и точным почтовым адресом,- сказал Юрий Иванович Леониду Борисовичу, уже поднявшемуся в тамбур.- Пиши, звони.

- Хорошо,- ответил тот и направился по коридору к купе, которое указала ему проводница.

Поезд тут же тронулся. Леонид Борисович приостановился у окна и посмотрел на удаляющийся перрон. Там стоял Юрий Иванович и махал ему рукой. И было непонятно, то ли он улыбается, то ли плачет, а может, и то и другое одновременно.

Леонид Борисович вошел в купе, где все спали, положил вещи на свободную верхнюю полку и пошел в тамбур. Закурил. За окном удалялся Кирсанов.

"Но как мы оказались в одном купе?.."

В Саратове он попросил, чтобы обратно в Москву его отправили самолетом. Просьбу его выполнили.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Николай Устьянцев

Родилсяв Москве в 1962 г. Учился в Литературном институте. Повести и рассказы печатались во многих литературных журналах. Автор книг прозы "Балерина" и "Космические собаки". Член Союза писателей...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ДВЕ ФОТОГРАФИИ. (Проза), 5
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru