Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик

Константин Комаров

г. Екатеринбург


* * *
Ты, странный, глухой, незаметный,
растущий сквозь тьму, как зерно,
но всё же не ставший заменой
тяжёлой печали земной –

мой голос, сырой и увечный,
желавший, как шумный родник,
струиться сквозь белую вечность
в бессмертия чёрный рудник;

срывавшийся в шёпот порою
и часто – в свистящий бурун,
ты стлался тоскою перронной
и громы метал, как Перун.

Пропитанный спиртом камфорным,
ты путал вовсю полюса
и рвал за пределы комфорта
пустые мои телеса,

и вырвал, похоже что, с корнем,
сломав изумлённую пясть.

Мой голос, я верю, что скоро
смогу я с тобою совпасть

и больше не стану рядиться
за страшное право сказать
про главное это единство,
в последний впадая азарт.


* * *
Я никогда к тебе не прикоснусь,
как слово прикасается к бумаге:
на это мне не хватит нежных чувств,
сердечной глуби, бережной отваги.

Душе не хватит смертного старья –
так понял я, себя назад листая.
А ведь когда-то рядышком стоял,
впритык к тебе. Стоял-стоял и стаял.

И в горсть собрав свою немую грусть –
пустую и простую, как мычанье,
я никогда к тебе не прикоснусь,
как слово прикасается к молчанью.


* * *

Подняв своё измученное тело,
как из капкана вылезшая мышь,
по Малышева шляясь ошалело,
ты думаешь: всё кончено, малыш…

Не поняли тебя, не оценили,
прогнав метафизическим пинком…
В унынье ты заходишь в пиццу-мию,
заказываешь крылышки с пивком…

И ешь, и пьёшь, и пожинаешь лавры
беспечного похода напролом,
и веришь в то, что не ошибся в главном,
и брошенному богу бьёшь челом…

Но, на пустой стакан нахмурив брови,
себя одёрнешь в нужном падеже:
ты столько лет по Малышева бродишь,
свернул бы на Восточную уже…


* * *

Горел костёр – огля-
нешься – и только дым.
На тезисы огня
есть выводы воды.

Дословен дословес-
ный сон, хотящий спать.
За кущею древес –
небесная тетрадь.

Да будет звук довер-
чивый, доречевой.
И распахнётся дверь
во двор с большой травой,

что зеленей тоски
и восковей виска.
Плывёт в поднёбный скит
глухого слова скат.

Закат внутри пруда
гореньем огорчён,
и ватная вода
не помнит ни о чём.

Но лепета полёт
прополет тело тьмы
и возникают – вот –
холодные холмы.

И выгнулся дугой
беспомощный язык.
И ты – уже другой.
И – заново азы…

* * *

По лекалам скроена окраина
и линеен ливень по пути.
Всё, чем зренье было обокрадено
выплатили сердцу во плоти.

Как крючок с назначенной наживкою,
ты един в сей местности гнедой
с капающей с капюшона жидкостью,
часто именуемой водой.

И никто здесь не сочтёт насилием
результат безмолвного труда:
слиться с нею болевым усилием
и отсюда слиться навсегда.


* * *

Снежинка – слог,
а снег – строфа большая,
что шепчет бог,
уснувшим не мешая.

Но бог уснул,
уснуло неба море,
сутулый стул
в усталом коридоре.

Не от ума
и даже не от мира –
во сне туман
и тёмный запах тмина.

Так в улей мёд
берёт себе и льётся,
так пулемёт
палит бесшумно в солнце.

Укрывшись, будь,
чтобы, не сгинув в хламе,
сновала суть
меж спящими телами.

Я не решён.
Я не продолжен болью.
Мне хорошо,
когда я сплю с тобою.


* * *
Здесь – казино, а здесь – казарма,
а здесь – Большие Закрома.
Несказанно и несказанно
проходит долгая зима.

Она приходит в наказанье
за слишком летние дела,
как чёртово иносказанье
того, что спела и сплела

моя постылая телесность,
ночных скитаний телесеть,
но кто приходит в эту местность,
уйти боится не успеть.

Идёт зима. Идёт по вене.
Наращивает свой хорал,
гудя о том, во что я верил,
о чем я никогда не врал.

Гундит зима, во тьме слоняясь,
сквозь банты и бинты слоясь –
то льда затягивая завязь,
то снежную химича ясь.

Но я не верю этой лести,
убийствен этот белый дар,
покуда в Бийске или в Ейске
стоп-кадр стоит, как скипидар.

И толку – рваться прочь из плена
трезвеющего забытья,
когда слова мои – лишь пена
для бесконечного бритья.


* * *
Начинается лютое лето,
вдох горчит, как густой молочай –
это самая малая лепта
за стремление смерть промолчать,

чтоб не выглядеть глупым невежей,
просто не говорить, просто не…,
просыпаясь с утра на несвежей,
но до боли родной простыне.

Встать на строчки расшатанный стульчик,
сунуть голову в петельный плен,
задыханием – шуточным, штучным –
заполняя пробелы проблем.

И танцуя по клавиатуре,
и на ветер плюя восковой,
тосковать разве что по культуре,
лишь по ней тосковать – мировой.


* * *
Прозябает мелос
и в грудине – грусть.
Если я осмелюсь,
крайним отсмеюсь.

Заведённых кукол
страшен шаг ночной,
и летит под купол
огонёк свечной.

Ты не спишь, я знаю,
сон твой не зашит,
в нём дыра сквозная
воздух ворошит.

Но не потому ли,
что совсем не те,
мы не потонули
в этой пустоте.

* * *
Стёр времени беспечный веник
тот детства триумфальный миг,
когда, седлая лихо велик,
я был прекрасен и велик.

Я всё просрал и пялюсь в телик,
наращиваю геморрой.
И чахнет на балконе велик.
И я боюсь его порой.


* * *
Пропадают в болото блокнота
вишни пьяные виршей ночных,
и несчастья нечастая нота
ржавой музычкой держится в них.

Слог мой стираный – стар и условен,
свеж и снежен мой глас – и горюч,
но затвержен закон и усвоен:
если ты не герой – не горюй.

Но наотмашь тоску не отмолишь,
говори ею ночью немой,
и с бумаги стихов не отмоешь,
а поэтому – вовсе не мой.

Даже если средь слов нету сущих,
всё равно умолкать не пора.
И насущность конструкций несущих
обрушает зло в дебри добра.


* * *
Вышла в день початый
даже ночь – и та,
чтобы напечатать
и перечитать.

Солнце за сохою
боронит жнивьё.
Белое сухое
сохнет, как бельё.

И шумят названья
по бокам стальным,
тихо изнывая
в пику остальным.

Только ни черта не
понимаю я.
Нету очертаний
у отчаянья.


* * *

                                К.А.

Я смотрел полёт щегла,
завершалась мгла.
Всё, что ты сейчас смогла,
ты сейчас – смогла.

Потому что я – на ты,
как и ты – на я.
И цветут для нас цветы
в поле бытия.

И когда ты подойдёшь
поцелуя для –
восхитительная дрожь
снизойдёт с нуля.


* * *
Пространства воле не помеха
и – раскидав свои дела –
я за самим собой поехал
сквозь распитые зеркала.

Навстречу ломанулись скопом
часы – куражась и кружась –
их больше циферблат не скопит,
утративший былую власть.

Но в сонме облаков овечьем
дух может мыслью обрасти,
наполниться тоской о вечном
и сам себя не обрести,

а может обнаружить скоро
в чертогах сонной головы,
не гонорара – приговора
прося. Молитвы – не молвы…


* * *
Мерцает матрица матраца –
так непорочно-непрочна,
что хочется до крови драться
за право сладостного сна.

Но как подорванное зданье,
запущенное с молотка,
стоит строение страданья
и простоит ещё века.

Проспать бы этот день весенний,
принявшись с чистой головой
за описанье опасений,
встающих предо мной впервой.

И новизна былых заветов
с примятостью иных примет
незамутнённо-незаметно
сойдёт на радостное нет.

И россыпью предметов острых
себя для верности смутив,
курю, осуществляя воздух,
и закрываю нарратив.


* * *
Что знает сознанье, бросая
в себя белый утренний сор,
когда обживает босая
бессонница липовый сон.

Завеса словес дымовая
скрывает возможность картин
и, пол мозговой домывая,
вгоняет зрачки в карантин.

Лежит на земле, еле теплясь,
последний безрадостный наст,
что к вечеру цветом как пеплос,
а утром – почти пенопласт.

Хоть звёздочка бы поблестела,
но гаснет она и рябит
И вновь ты ложишься без тела
пометки в потёмках рубить.

Мерцает бензинное, злое
лицо, не способное спеть.
И вдвинута в тьму белизною
постели последняя степь.


* * *
Нелепая картина
глядит в моё окно:
как будто Буратино
зашёл в «Бородино».

В себе не обнаружась,
я кое-как держусь.
Испытывая ужас,
на гнутый стул сажусь.

Я пережил, наверно,
желанья и мечты,
гудят лишь внутривенно
моменты немоты.

Всё пети да валеры,
потрёпанный район –
густое, как варенье,
тягучее враньё.

Но хиленькие сосны
и кисоньки мур-мур –
настолько мне несносны,
что весь я не умру…


* * *
Как из куска холодной магмы
не выйдет тёплая звезда,
так по фрагменту диафрагмы
дыхания не воссоздать:

его прерывистое соло,
его сплошное горячо,
его маршруты через горло
в чужое милое плечо.

Но как легко оно сломиться
способно, ссохнуться, как гриб,
уйти в горчащую слоистость,
в тяжелый ноздреватый хрип…

Так было с нами. Я запомнил
шуршащей лампочки тростник
и вдох, колодезный, запойный,
желавший выдох раздразнить;

как в ожидании реванша
синел рассветный перевал
и дух, себя не прерывавший,
под утро всё же перервал;

как немота всходила пеной
сквозь шума пыльный водоём,
когда твоё дыханье пело,
пока не кончилось в моём.

 

СТИХИ О РУССКОЙ ПОЭЗИИ


Я всё ж склоняюсь к выводу,
Что все, ребята, вы в аду.
Я уж о том не говорю,
Что все, ребята, вы в раю.


Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Константин Комаров

Родился в Екатеринбурге в 1988 г. Русский поэт, литературовед, литературный критик. Член Союза российских писателей и Союза писателей москвы. Выпускник филологического факультета Уральского ф...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"Я НИКОГДА К ТЕБЕ НЕ ПРИКОСНУСЬ..." (Поэзия), 175
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru