Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Александр Рыбин

г. Владивосток

СЕРАЯ ЛОШАДЬ

Рассказ

Было 13 марта, а год 14-ый от начала третьего тысячелетия. Город – Пномпень. Франсуа стоял на открытой террасе ресторана FCC. Одной рукой опирался на сливочно-белую балюстраду, в другой – бокал с пивом. Смотрел, как ночная черная река Тонлесап тащит на себе огоньки лодок, паромов, катеров и теплоходов. Призрачный ветерок с реки помогал дышать в тропической жирной влажности.

Франсуа решил: через два дня он уедет из Пномпеня, вообще из Камбоджи. Прямым автобусом в Бангкок или Ханой – есть два дня, чтобы определиться, куда именно. В Пномпене стало слишком беспокойно. Антиправительственные демонстрации, начавшиеся месяц назад, перешли в стадию ежедневных стычек с полицией и армией. Стрельба, газ, кровавые пятна на асфальте и тротуарной плитке. Вокруг памятника Независимости и на бульваре Народома, где министерства и иностранные посольства, теперь круглосуточные вооруженные патрули. На тротуарах стоят черные броневики, на их крышах солдаты в касках, бронежилетах и с пулеметами – водят стволами по сторонам. Район вокруг королевского дворца, где популярные у иностранцев бары, рестораны, дискотеки и самые дорогие гостиницы, оцеплен блокпостами. Иностранцев через них пускают свободно – досматривают кхмеров, проверяют их документами, лапают металлоискателями. Посты с охраной пристроили к туристическому рынку «Grand Market». Лимонно-желтый ступенчатый купол в середине рынка, от него на четыре стороны вытянуты торговые ряды под ребристыми крышами. Видимо, по совету консультантов-эстетов, посты декорировали, как киоски Османской империи – резные башенки, колонны, на окнах решетки в форме заплетающихся ползучих растений – через решетки высунуты автоматы Калашникова.

Кажется, заканчивается Пномпень дешевых секс-услуг, марихуаны, тук-туков, ресторанов и тысяч тропических сервисов. Дело катится к гражданской войне. Разумному иностранцу пора уезжать – менять пристань.

«У Вас не будет сигареты?» – по-французски. Это к Франсуа обращался тощий высокий пацан: рыжие вьющиеся волосы до плеч, далеко выдающийся нос, огромные глаза на худом изможденном лице – глаза, однако, совсем не уставшие, не умученные, они дьявольски тыкали, дырявили пространство. «Да, конечно. Держите» – «Сразу понял, что Вы – француз» – «Вы тоже француз?» – «О, нет. Я – русский» – «Акцента не слышно».

Русский и француз. Будь бы это русский и немец или француз и японец, русский и китаец или француз и американец – они бы не стали столь скоро и яростно обсуждать политические темы. А русский и француз уже через пару минут заговорили о беспорядках в Пномпене и антиправительственных митингах по всей Камбодже. «Ты слышал про Пол Пота и «красных кхмеров»? – спросил русский. – Знаешь, что они разогнали все население Пномпеня, когда захватили его, выселили всех жителей под чистую? Здесь было только два обитаемых здания: в одном штаб красных кхмеров, в другом – их политическая тюрьма, «Туолсленг» – тоже слышал, наверное? Был там? Могильно тесные камеры с пулеметными ящиками вместо туалетов, на фасады зданий натянута колючая проволока. Великолепное по своей мрачности заведение» – «Тебя восхищает мрачность «Туолсленга»?» – «Да, Что такого? Есть же литература де Сада – мрачная литература. А ведь достояние мировой культуры. Или Захер-Мазох…» – «Вот именно – литература. А там были живые люди» – «Перестань. Во-первых – большинство заключенных были сами «красные кхмеры», идейно облажавшиеся. Во-вторых… хм, что во-вторых? Возьмем еще пивка?»

Переместились за свободный столик. Франсуа сел лицом к ночи за балюстрадой террасы. Русский – лицом к другим столикам и барной стойке. Яснее стали видны его глаза – серо-зеленые, слишком подвижные, слишком энергичные для его иссушенного, будто пустыней истертого лица. Поднятая вверх рука – мгновенно появилась круглолицая улыбающаяся кхмерка. Услышав заказ, она поклонилась и ушла. Пару минут – вернулась с двумя пол-литровыми кружками пива «Ангкор» и чистой пепельницей, в которой катался тающий кубик льда.

«Надеюсь, что новые революционеры устроят с Пномпенем что-нибудь похлеще, чем «красные кхмеры», – громко и отчетливо сказал русский. – Со всей Камбоджой пусть устроят что-нибудь потрагичнее», – добавил он. «Почему?» – Франсуа спросил осторожно. «Тебе интересно, да? Вот слушай…»

***

Русского звали Андрей. Ему было 25 лет. Он жил в самом не-азиатском городе на тихоокеанском берегу Азии – во Владивостоке. Поразительный русский город между Кореей, Японией и Китаем, а над ним, севернее – языческие таежно-речные народцы тазов и удэгейцев. Андрей позже понял (как раз, когда сидел с Франсуа на террасе FCC, тропическая ночь, одиночные выстрелы со стороны бульвара Народома, торопливые кхмеры-обслуга), что история эта началась именно с удэгейца – прокопченного солнцем человека из лесных корней и дремучих буреломов. Его звали Догдыч. Он привез в город деревянные идолища-севэны. Севэнов строгали удэгейские шаманы – их ставили, как иконы, по углам домов и на святых местах. Они берегли малочисленный народец от врагов – земных, подземных и небесных. Догдыч заселился со своими идолами в художественной галерее – в старом городе, на «Миллионке» – красные кирпичные стены, минимальная раскачанная, раскосившаяся мебель и геометрические узоры лепнины на потолках. Раз в неделю устраивал лекции. Рассказывал одно и тоже – многословно, долго, вдруг замолкая на несколько минут, глядел бессмысленно на пришедших, опять заговаривал, повторялся или бессвязно продолжал – рассказывал, что много севэнов изгубили в XX веке русские: казаки, православные священники и советская власть – изрубали в щепки, сжигали, прятали по гнилым и темным подвалам, даже расстрельные команды НКВД по ним стреляли, как по мишеням, на учениях – потому утерял силу удэгейский народ, издряхлел, испаршивился, вымирает. Ему задавали вопросы. Андрея заинтересовали три идола – они изображали крокодилов. В тайге удэгейцев крокодилы никогда не водились – слишком холодно, слишком сурово. Откуда такой образ? Догдыч помялся, пошамкал губами. Уставился на идолов крокодилов – коричневое, потемневшее от старости дерево, не лакированное, не крашенное, лоснящееся от времени и прикосновений человеческих рук. «Их же шаманы готовили, а они видели дальше, чем мой народ ноги носили», – ответил Догдыч.

И была весна, в самой завязи – когда днем можно снять куртку, но ночью тянет колючим холодом, утром накладываются густые туманы, море оттаяло у береговой кромки, лед трещит, но стоит пока прочно, не плывет. Андрей вышел из галереи, из красных кирпичных стен ее и грубо сваренных вешалок при входе/выходе. Перед ним лежали ясный день и улица Светланская в две стороны: направо к морю, налево – через человеческие ворохи будня. Он выбрал налево – пошел мимо спешащих и не очень людей. И думал о деревянных, откуда-то появившихся в северных промерзающих насквозь лесах крокодилах. Действительно – откуда им тут?

Ночью они снились ему: ползали по морскому льду, молча, хаотично. Всходило солнце – крокодилы растаяли, остался лед.

На следующий день он встречался с Аленой. Как обычно – в центре, в кафе, чтобы обрывочными прикосновениями под одежду, щекочущим шёпотом раздергать друг друга, растравить, завести – прятаться затем в темных безлюдных местах, вжиматься друг в друга, вталкиваться, закрывать мокрыми (с привкусом чая, кофе, алкоголя?) поцелуями рот. Как обычно – в закоулках «Миллионки» – разлепившись, судорожно подтягивали, поправляли одежду. Ослабевшие ноги подламывались. Соития потайных убежищ, уличных ночей, задыхающихся в спешке движений – пьянят крепче водки и размягчают тело в кисель. Андрей и Алена – футболка заправлена обратно в брюки, юбка подтянута обратно на талию, куртки снова застегнуты – стояли, прислонившись спинами к стене, вьющиеся клубы дыханий перед лицами. «Про крокодилов сегодня весь день думаю», – сказал он. Она: «С чего вдруг?» За ними стена, над ней потолок, за ним четыре этажа квартир, людей, кошек, миниатюрных собак, кастрюль, диванов, кроватей, стульев, шкафов, ложек, стиранного и грязного белья, окурков, бутылок, простуд, аллергий, музыки, фильмов и одеял – целое предприятие человечины. Двое стояли под ним в тоннеле, соединяющем тесные дворы, – так строили творцы «Миллионки», давно истлевшие в могилах китайцы, корейцы и японцы, соединяли свои дома хитрыми проходами, балконами, зигзагами внешних лестниц. Тьму тоннеля лишь по краям, у выходов, кромсал свет фонарей. Сориентироваться здесь ночью мог только знающий человек, навыкшийся. «Крокодилы, – сказала Алена. – Ты понимаешь, что над нами люди в своих квартирах? Им чужих закоулков искать не надо, чтобы ласкаться. У них есть свои дома для ласк. Я тоже хочу. Не будь крокодилом, Андрей».

Кроме Алены, он встречался, сидел по кафешкам, чтобы после прятаться на «Миллионке», с Эрной и Гульнарой. У Эрны – то, что ему больше всего в ней нравилось – похожие на закат или рассвет месопотамские глаза, зелено-карие. Глаза богини Инанны, царьков шумерских полисов, древних скульптур из музеев Алеппо и Багдада, с портретов на стенах Вавилона – оттуда они достались Эрне. Гульнара – экзотическая мягкая и шоколадная туркменка. Богемная жизнь – легко сплетающиеся и обрывающиеся связи, в остатке никто никому ничем не обязан, завтра будет новый день, новые знакомства, встречи, кафе… Но он быстро и спокойно – даже неожиданного для себя: быстро и спокойно – согласился. «Я понял. Давай. Попробуем». Согласился поделить свое личное пространство с Аленой.

Они поселились в самом знаменитом владивостокском доме – в «Серой лошади». Они могли себе это позволить, как богема. Они обязаны были – как богема.

«Серую лошадь» строили во времена самых жестоких репрессий – с 1936 по 1938-ой. Показательный монументальный дом для работников Дальневосточной железной дороги и партийной элиты. Коммунистические догмы обязали архитекторов спроектировать общее внутреннее устройство: ванны, кухни и туалеты. Семейным выделялись несколько связанных друг с другом комнат. Холостым – одиночные. Высокие фигурные потолки. В комнатах паркет. В общих помещениях желтая и коричневая плитка, уложенная в простые узоры, – полы на балконах из той же плитки. Толстые, высотой два с половиной метра деревянные двери. Узкие, в каменных перилах и балясинах балконы. На крыше дома угловатая корона балюстрады – по краям ее статуи, парами: летчица и красноармеец – одна пара, другая – колхозница и шахтер. Улица Алеутская, дом 17. Обычно не называли этого адреса, говорили – «Серая лошадь». Откуда такое прозвище – существовало много версий. Ни одной наверняка. У Андрея не было предпочтительной. Но он точно исключал одну: прозвище возникло от внешнего сходства – нет, точно не поэтому. Общих черт лошади – вытянутая голова, мускулистая шея, лопата тела со стрелами ног, свисающий хвост – ни малейшего подобия. У дома вообще не было природных форм – не было плавности, текучести, эластичности. Он суммировался из человеческих фантазий, выдумок, решений, снов или кошмаров – поэтому углы, напор, обилие квадратных объемов. Он был абсолютным явлением очередной человеческой утопии. Его проектировали, смахнув со стола чертежи всех предыдущих, неудавшихся, утопий. По-новому, совсем другой, совсем не такой, как раньше. Получился уникальный коммунальный дворец.

Когда сменились эпохи – утопия коммунизма не удалась, рухнула, обломками кромсая будущее, – у «Серой лошади» стали меняться жильцы-собственники. Самый-самый центр города, перед фасадом бухта Золотой Рог – коммунальные комнаты пачками скупала «новая элита». «Новая элита» уничтожала старые интерьеры, уродовала планировку под свои вкусы, под «новые реалии», балконы застеклялись и закрывались металлическими листами, обвешивались кондиционерами. Однако оставались осторожные старички, которым места в «Серой лошади» достались за трудовые подвиги, и они охотно сдавали свои комнаты, чтобы снимать жилье дешевле где-нибудь в пригородах. Коммуналки этих старичков оставались аутентичными – их обстановка не менялась со сталинских 30-ых годов. Андрей с Аленой поселились в такой коммуналке – в комнате, проектировавшейся для холостяка/холостячки.

За три года жизни Андрей запомнил сотни, тысячи (миллионы?) мельчайших деталей «Серой лошади». Три года он прожил с Аленой в этом доме.

Третий подъезд. Четвертый этаж, выход из лифта налево. От общей двери до двери в их комнату ровно восемь шагов – они специально высчитывали, вымеряли, запоминали – когда приходили абсолютно пьяные, чтобы не создавать предательского шума, чтобы не будить соседей, делали ровно восемь шагов по прямой и направо их дверь – теперь главное тихо попасть ключом в замочную скважину, один оборот влево – открыто, заходили. Ботинки снимали перед своей дверью, тут же стояло их кресло, обувь загоняли под него. Диван всегда разобран – стар, скрипуч, расшатан. Игра теней от уличного освещения на белом потолке. Потолок ступенчатый – тонкие ступени уходили ввысь, вглубь. В середине его вложенные друг в друга выпуклые круги, ровно под ними висела засохшим цветком люстра. Ночные тени разных оттенков белого. До десяти часов они метались, прыгали от часто проезжающих автомобилей и автобусов. С десяти до полуночи – реже, «перебежки группами». Самый неподвижный промежуток – с трех и до пяти уже утра: «часы нирваны», «застывшее время», «время пустых улиц» – называли они его.

Свет фонарей, вывесок, фар… особенно выделял объемы выпуклых кругов и ступеней потолка над дальним от окна конце комнаты. Окно одно, двухметровой высоты. Подоконник широкий, как лавка. Двойные рамы – открывались без усилий и скрипа, хотя их ни разу не заменяли, деревянные рамы. Под их окном на колонне, на ее четырехгранной вершине-конусе, на округло вогнутых гранях иногда появлялись размазанные пятна. Алена не глотала, она сплевывала липкое семя после соитий – наклонялась голая в открытое окно. Без разницы – день, ночь, идут люди и едут автомобили или нет, Алена перегибалась через подоконник, сталактитами обвисали ее маленькие груди, держалась одной рукой за раму, левая нога отставлена назад – сплевывала. Размазанные пятна темнели на вогнутых гранях по одному, бывало по несколько – дождливые дни вымывали их начисто, бесследно, оставался серый немой камень.

Колонны окружали «Серую лошадь» с фасада и торцов – как браслет запястье. Чуть вминались в стены. Снизу до половины – цилиндрические, верхняя половина – четырехгранные конусы. Дотягивались до уровня третьего этажа.

Между колонн удобно было прятаться осенью и зимой от ветра, когда надо дожидаться кого-нибудь возле подъезда. Стояли люди с поднятыми воротниками, держали сигаретки, брезгливо выглядывали, высматривали своих – ветер бился о серые шершавые выступы дома, срезался о них, сдергивал дым с сигарет. И Андрей стоял между колонн – когда сбегал от ругани с Аленой, от ее истерик. Когда становилось невозможно среди ее криков и слез, он, прихватив обувь по погоде, молча закрывал за собой дверь. Она знала, где он. Успокоившись, приходила к нему мириться. Вдвоем они прогуливались перед домом, прошагивались – обещали друг другу, что больше не повторится, что ругались действительно последний раз – сидели на перилах, окунали головы в цветы вазонов.

«Серую лошадь» строили на взгорке. Она не заняла весь взгорок, свободную его часть, перед фасадом, сковали в трехуровневую площадку. Уровни держали подпорные стенки – внутри первой, самой нижней летом изливался античного типа фонтан: в углублении вмурованы три гранитных подноса, вода скатывалась по ним и с последнего уходила в подземную трубу, дальше – в море, смешивалась с нефтяными пленками и мертвыми медузами Золотого Рога. Каждый уровень вдоль краев огорожен балюстрадой. На концах балюстрад каменные вазоны. На первый уровень – асфальтированный въезд для автомобилей. Подъем выше – только по гигантским лестницам (Франсуа понравилась идея с фонтаном в подпорной стене, но толком представить себе наслоения разных уровней площадки он не смог). Толстобокие громоздкие или плоские спортивные автомобили жильцов из «новой элиты» парковались перед «Серой лошадью». Сами жильцы одевались блекло, бедно, в бесцветные, мешковатые наряды. В женщинах принадлежность к касте «состоятельных» выдавало обилие золотых украшений, изящность маникюра и правильно уложенный макияж. В мужчинах – ухоженность причесок и лиц.

Со временем выяснилось, что из богемной среды в «Серой лошади», кроме Андрея и Алены, обитателей нет. Разговоры в этой среде, да, велись: «надо селиться в «Серой лошади» – это самый выдающийся дом города», «там просторно и удобно в любой комнате, запросто можно сделать художественную мастерскую или студию», «творческие личности Владивостока должны селиться в «Серой лошади» – но дальше разговоров дело не двигалось, пласты людей искусства медлительнее, ленивее континентальных плит. Зато перед домом периодически, особенно по выходным, появлялись модные мальчики и девочки с фотоаппаратами – друзья и враги Андрея и Алены по богеме. Они замирали в надломанных позах – выбирали удачные ракурсы. Летом выставляли свои мольберты одряхлевшие художники – старомодные береты свисали на уши, в руках толстые кисти.

Андрея много лет подряд интересовало: каково жить в здании, к которому обильное людское внимание – не работать, не заходить в гости, именно жить. Наконец… «Привыкаешь, – сказал он Франсуа, – и не замечаешь, что твой дом необычнее других». Первые пару месяцев, конечно, льстило, что всего-навсего выходишь на балкон, и тебя спешно фотографируют – как элемент «Серой лошади», деталь грандиозного архитектурного памятника, примечательный декор. «Привыкаешь», – повторил Андрей французу. И уже изображаешь улыбку для фотографирующих или рассматривающих дом – как продавец-консультант в магазине.

Правда, обитатели «Серой лошади» появлялись на балконах или из окон очень-очень редко. Андрей-то с Аленой были исключениями – им нравилось высовываться в мир из внутренностей утопического дворца. Балкон был коммунальный – выход из кухни. Соседи им почти не пользовались – даже белье предпочитали сушить внутри: в комнатах или на кухне. У них было что-то вроде фобии собственного дома. Они предпочитали, чтобы их не считали жителями «Серой лошади», не подозревали, чтобы ничто не выдавало их связи с «Серой лошадью». С одной соседкой ясно: она – сумасшедшая, одинокая, без детей, без мужа и любовников, женщина, военная на пенсии, возрастом – неопределенно около 50 – она конфликтовала со всем, что есть в жизни. Еще соседи – семья медиков: муж, жена, их сын детсадовского возраста и бабушка – интеллигенция советского образца, занимали три комнаты. Машину ставили перед домом. Старались прошмыгнуть от двери подъезда до машины незаметно, по-шпионски, украдкой. «Вас смущает, что вы жильцы этого дома?» – попробовала их расспросить Алена. «Вовсе нет. Ничего подобного. Вам показалось», – увиливали они от объяснений. Еще один сосед – у него две комнаты, он не жил в них постоянно. Приезжал раз в несколько месяцев, забирал счета за коммунальные услуги, не болтливый, кратко здоровался и прощался, исчезал на очередные несколько месяцев. Другие соседи – по подъезду, по дому – дежурно приветствовали, не более, разговорить их не удавалось, за приглашение в гости благодарили, но никогда не заходили. Коммунальный дворец был разбит на глухо отгороженные индивидуальные мирки. Собрание старательно не пересекающихся, не связывающихся друг с другом особей. Для себя, для своих приходящих приятелей Алена и Андрей обозначали соседей прозвищами. По именам узнали лишь семейство медиков. Женщина «Вечная шуба» из второго подъезда, старичок «Усы Буденного» из первого подъезда, «Розовые штаны» – второй подъезд, «Лысый череп» – седьмой этаж, квартира его без номера, «Женщина-бигуди» с третьего этажа, из квартиры с кованой дверью, номер на двери отсутствовал («Как в тюрьме: вместо имен клички», – прокомментировал Франсуа).

Одиночествовать Андрей предпочитал в коридоре – поздними ночам, сидя в кресле. Свет выключен, синильная чернота. Отключался от мыслей, смотрел в неподвижное пространство, отупляющая тишина. Вероятно, именно из такой неподвижной тьмищи и тишины родились боги. Однако – зачем? Дьявольская затея: нарушать совершенную гармонию тьмы и тишины. Явление Абсолюта, Вечности – отсутствие полноты и неполноценности, каких-либо желаний и огорчений – рай должен выглядеть где-то так же. Ничего, незачем, ноль. Вдруг – раздражая, озлобляя, включали свет – соседи или Алена. Алена раздражала больше, потому что она ближе и ей полагалось чувствовать его тоньше – а она включала свет («То ей в туалет надо, то в кухню. У нее были тонны причин, чтобы испортить мое одиночество»).

Шел в комнату, к окну – в миллионах разных огней жил город. Длинными колеблющимися дорожками огни отражались в воде Золотого Рога. Пунктиром фонарей над бухтой отмечен автомобильный мост. Смотреть влево – улица Светланская. Всю ночь освещен, как новогодняя елка, терем Почтамта. Гирлянды повторяли его изгибы, углубления и выступы – терем сказочно парил среди планктона других огней. Внизу – на Алеутской, на площадке перед «Серой лошадью» бледно-белые фонари, красными точками мигали индикаторы сигнализации в автомобилях. Через улицу – «вафельно-зефирный» («Алена придумала сравнение») особняк Промышленного банка. Позади банка – черными углами торчал старинный мясохолодильник русско-американского общества «Унион» – теперь заброшенный, распадающийся, обживаемый бомжами и наркоманами. Но большую часть окна – три четверти, как не посмотри – занимало небо. Ясными ночами перемигивались звезды – их не мог заглушить, стереть светоточащий город.

Ночь бледнела, бледнели и уличные огни. Малиновая кайма пролегала на востоке. В холодном воздухе отчетливо проступали стальные струны моста через бухту – натянутыми струнами он крепился к рогатым опорам-вантам. В эти минуты город был бесцветным, дряблым, сморщенным в бесформенную массу. Урбан в момент своей полной слабости. Разлетались силы ночи, силы утра пока не пробудились в нем. Город возможно было сломать об детское колено. Птицы прятались, не лезли в высоту – чайки, голуби, вороны. Что будет? Вот оно – пограничное состояние. В это время чаще всего умирают старики, неизлечимо больные, решаются самоубийцы. Чудо – пробивалось солнце. Желтое, круглое – всходило за мостом, вытягивало себя по струнам моста, затаскивало себя на небо. Скоро солнце теряло цвет, превращалось в белое ослепительное бельмо, но наливался пестрыми оттенками, как штаны клоуна, центр города. День начинался…

Самая ранняя весенняя трава в центре Владивостока пробивалась в столетнем саду бывшего дома генерал-губернатора. Запущенный сад – пыльно-зеленые сосны, голые стволы и ветки осин, дубов, сухие кустарники, разбитые, заросшие дорожки. Через белесую сухую прошлогоднюю траву пробивалась новая, свежая. Бывший дом генерал-губернатора – запущенный не меньше сада, осыпающийся, по-тургеневски стареющий («Туда вселили Арбитражный суд. Дом разрушался от атмосферы нудных судебных заседаний – точно»). Алена и Андрей сидели на лавке – пропитывались теплом и дымными сырыми запахами оттаивающей земли. Первые цветы – в том же саду. Обрывали несколько крохотных желтых адонисов, приносили домой. Ставили в банку с водой – на подоконник.

На подоконник Андрей ставил и ноутбук, чтобы писать статьи по философии. Публиковали его мало, причем не самое лучшее. А он продолжал – не мог не писать, не записывать своих ковыряний в ранах жизни. За монитором уплывали из бухты корабли, буксиры, паромы – или приплывали. Ночь, день, утро, вечер. За спиной обязательно присутствовала Алена. Через два года жизни в «Серой лошади» появилось ощущение – отныне так будет всегда – ночь, день, строчки статей на мониторе и обязательно Алена за спиной. Но это не пугало. Наоборот – спокойствие, гармония, если не счастье, то очень близко к тому.

С коммунального балкона был виден особняк Бринеров. Особняк построили в 1910-ом для и на деньги швейцарского авантюриста-торговца-владельца рудников Юлиуса Бринера. Здание, сложенное из музыкальных форм. Все его линии имели обязательно плавные изгибы. Выступающие консоли, балконы, полубашня («Скромнее – четверть-башня»), овальный верх фасада – особняк складывали, как складывают звуки, чтобы получилась мелодия, те же закономерности. На всех внешних стенах лепные узоры – похожи на нотные знаки. Цвета – кремово-белый и обморочно-желтый. Под крышей басит горизонтальная полоса-фриз – орнамент из глазурованной плитки: в шахматном порядке коричневый и желтовато-белый. Особняк бессловесен – сплошная мелодика. И это один из…

Один из многих подобных – подобных по нежности оттенков, мягкости форм и объемов – старинных особняков Владивостока. Владивосток наполнен ими, олицетворен ими («Рыболовно-промышленные окраины не в счет. Они, как отдельные города. У них и свои собственные названия есть – БАМ, Чуркин, Заря, Варяг»).

«Эти особняки делают Владивосток похожим на французский колониальный Пномпень», – рассказал Алене один приятель-путешественник, Саня Рыбин, он много ездил по миру, знал, о чем говорит. И он заразил Алену Пномпенем. Она замечтала о далеком камбоджийском городе – ином, не говорящем по-русски, почти марсианском. Пномпень стал ее невидимо тянуть – как тянет увлекшегося астронома Марс.

«Не будь крокодилом, Андрей» – «Я понял. Давай, съездим туда».

Они поехали втроем – решили, что опытный Саня Рыбин будет лучшим проводником.

***

«Тут-то Алена от меня сбежала, – говорил Андрей. – Не хочу объяснять почему, как. Не хочу, кузан. Но, поверь мне, виноват поганый Пномпень – приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Теперь понимаешь?» – спросил русский Андрей француза Франсуа на открытой террасе камбоджийского ресторана FCC. «Понимаю. Знаешь, ты горячишься, – отвечал рассудительный, благоразумный француз. – Нельзя из-за личной драмы с женщиной желать трагедии для целого города» – «Эй, подожди. Из-за чего можно?! Нет, именно из-за драмы с женщиной, исключительно из-за женщины надо желать, требовать, устраивать пытку для целого города. О, слышишь? – на бульваре Народома опять постреливают. Великолепно».

Андрей сильно опьянел. Вдавливая окурок в пепельницу, глядя в стол, он признался – у него сейчас один настоящий страх. Ему придется возвращаться во Владивосток – больше ему возвращаться некуда – и другого дома, кроме «Серой лошади», у него нет. Ему придется жить в доме, где все наполнено его девочкой, Аленой, но где ее не будет. Он боялся вселяться обратно в «Серую лошадь».

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Александр Рыбин

Родился в 1983 году во Владивостоке. Окончил Тверской госуниверситет, журналист. Рассказы публиковались в альманахе "Илья", в интернет-журналах "Пролог", "Русский переплет", в сборнике "Новые пис�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ТЯЖЕСТЬ ВОЙНЫ (Проза), 175
СЕРАЯ ЛОШАДЬ. (Проза), 163
РАЗРУШЕНИЕ ВЕЛИКОГО. (Публицистика), 127
В БЕРЁЗОВО. (Проза), 122
МАВЗОЛЕЙ. (Проза), 118
МОСТ РАЗЪЕДИНЯЮЩИЙ. (Публицистика), 117
ХРЕН АБРАМОВИЧА. (Проза), 107
ПЫЛЬ НАУКИ. (Проза), 104
ЛЕНИН ПРАВ… (Проза), 103
ОКАЗЫВАЕТСЯ, БЫЛА ВОЙНА. (Проза), 99
ТОЛЬКО ТВОЕ СОЛНЦЕ ЗА ОКНОМ. (Проза), 94
ЦИНДАО. (Проза), 93
ПЛАН ДЛЯ РЕВОЛЮЦИИ. (Проза), 90
ПРОСЬБА НА ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ СТРОК. (Проза), 82
ДЕВУШКА НА БЕРЕГУ МОРЯ. (Проза), 79
ХАНТ ЮРА. (Проза), 78
КУСОЧКАМИ 2008-ОЙ ГОД. (Поэзия), 71
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru