Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Виктория Климчук

г. Луганск (Украина)

ГОРОДА, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО

Цикл рассказов

Предисловие

У всякого города есть своя история, его судьба подчас подобна человеческой. Шумные улицы столиц или тихие закоулки провинциальных городков жили и живут жизнями людей из прошлого и из настоящего, они творят их дух и определяют их будущее. Но это то, что лежит на поверхности, нередко обстоятельства, странные ли, загадочные или самые обыкновенные, есть правая рука судьбы, которая незримо ведёт город по дороге истории. Одним из них уготована блестящая вечная слава, другим, и их большинство, простая размеренная жизнь. Однако есть и третьи, чья жизнь подобна вспышке: загорается и тухнет в одночасье. О них известно меньше всего, и это кажется естественным, что они остались в стороне, ведь там они оказались с самого начала, значит, там им и быть до скончания веков. Но неинтересных судеб не существует.

Ни одного из городов, о которых пойдёт речь, больше нет. Когда-то они занимали собственное скромное место среди собратьев, но им не судилось задержаться на нём, и они бесшумно сошли с карт, оставшись тенями в воспоминаниях и письмах разных людей. Их имена ещё живы и иногда мерцают дальними крохотными звёздами, но с годами их блеск тускнеет. Пройдёт немного лет, и они окажутся погребёнными в песчаной пустыне времени с головой; совсем скоро они забудутся настолько, что начнёт казаться, будто их и вовсе никогда не было.

«Зиль»

Если бы Зиль существовал и сегодня, то в нём по-прежнему не нашлось бы ничего более примечательного, чем старый маяк. Он стоит на своём законном месте с 1661 года и с тех самых пор впитывает сырость океана, год от года становясь всё мрачнее и угрюмей. Он успел многое повидать на своём веку, и это многое не особенно его утешало или радовало; напоминавшему престарелого ворчливого матроса маяку всегда подбирали смотрителя под стать, который неизменно становился самой заметной личностью в городе. И, раз уж на то пошло, Зиль – это имя маяка, а городу он сдал его в аренду.

В середине XVII века мелкий барон, чьё имя не сохранилось в памяти человечества, дал письменное согласие на строительство маяка. Рыбаки жаловались, что часто налетают на скалы и губят лодки у берегов его владений. Ориентир, который бы оповещал о близости суши, мог решить их проблему. Барон, надо сказать, был человеком отнюдь не щедрым, но достаточно себялюбивым, чтобы согласиться на лестное предложение назвать будущую постройку его именем. Впрочем, он просчитался: к тому времени, как на продуваемом северными промозглыми ветрами утёсе возвысился прекрасного тёмного камня маяк, барон скончался по одним слухам от чахотки, по другим – от ножа, который ему всадил между лопаток придворный со скверным чувством юмора. Так или иначе, человека этого всё равно не жаловали, и имя его увековечить не особенно стремились. Поэтому, как только округу облетело скорбное известие, маяк поспешили окрестили Зиль.

В те далёкие времена дорога до Зиля из ближайшего селения занимала один день верхом и полтора пешим ходом. В смотрители приходилось выбирать человека одинокого и здорового телом: во-первых, чтобы не тосковал за семьёй, во-вторых, чтобы был в силах выносить непростые условия и наведываться в деревню за продуктами и почтой. На такую работу зачастую соглашались выносливые и грубые, а потому не особо приятные личности; смотрителями нередко становились моряки в отставке или ушедшие из мореплавателей по собственной воле, но не сумевшие примириться с отсутствием моря в новой жизни. Очень скоро каждый новый обитатель Зиль окружался стеной из сплетен, которые сочиняли и рыбаки, и жители ближних деревень, но о которых сам он никогда не знал.

В гордом одиночестве маяк простоял на своём утёсе недолго. Достоверно известно, что первым смотрителем стал человек по имени Жак Бернье, который оставил после себя несколько записей, где фактически изложил легенду основания Зиль-города. На самом деле Бернье не намеревался этого делать, ему просто хотелось начать писать мемуары о нелёгкой жизни отставного капитана. Но его скудный словарный запас настолько удачно совпал с умением ёмко излагать мысли, что ко времени, когда произошла следующая история, он маялся от недостатка новых событий в своей жизни. Очередной пасмурный день не действовал на настроение Бернье, о чём он спешил поделиться с бумагой каждый раз, как брался за перо. Запись от 23 октября 1664 года гласит, что после ужина, смотритель намеревался вздремнуть с полчасика, пока не начнёт темнеть, и вдруг услышал конский топот, приближавшийся к Зилю. Всадник в чёрном плаще с накинутым капюшоном, скрывавшим половину лица, попросился переждать непогоду в маяке. Бернье нечасто приходилось теперь видеться с людьми, а потому протестовать он не стал. Незнакомец также спросил разрешения занести внутрь завёрнутую в тряпьё небольшого размера картину в раме, чтобы сырость не сказалась на её состоянии. Бернье и тут не нашел причин для отказа.

Ван Рейгель – именно так представился человек – до недавнего времени был обеспеченным именитым графом, который стал жертвой неконтролируемого желания мотовства. Банкротство подкралось незаметно и обрушилось на несчастного с такой силой, что тот сперва ничего не понял и продолжал сорить оставшимися деньгами, как ни в чём не бывало. Кредиторы вынесли из его дома всё, что могли вынести, а то остальное, что не могли, продали вместе с домом как часть интерьера. Последний осколок былой жизни сохранился у Ван Рейгеля в виде картины. Ему удалось спрятать её в последний момент и тайно вывезти за пределы страны в надежде сбыть за хорошие деньги и обеспечить себя на первое время. Любопытство толкнуло Бернье спросить разрешения взглянуть на картину, но Ван Рейгель предложил отложить это на потом и пока выпить чего-нибудь горячительного – он промок до самых костей. Так они и поступили, а наутро беглый граф исчез. Похоже, он ужасно торопился, так как оставил свою последнюю надежду на прежнем месте. Бернье ждал неделю, полагая, что Ван Рейгель ещё может вернуться, но этого не произошло и через две недели, и через месяц, и через полгода. В деревне, куда смотритель являлся за провиантом, выпивкой и новостями, о Ван Рейгеле кое-что знал только молодой сапожник, да и то лишь те факты, которые Бернье и так были известны. Парень сказал, что хотел бы посмотреть на оставленную картину, потому как имел родственника-художника и считал себя тоже в какой-то мере причастным к искусству. Бернье не улыбалось вести чужака в Зиль, но уж больно он истосковался по компании.

В записях Жака Бернье присутствует бесконечно лаконичное описание картины и чувств, которые она вызвала у него: «Экая чертовщина». И если бы не сапожник из деревни и его грамотный родственник, вряд ли бы кому-либо из их современников удалось получить сколько-нибудь вразумительное описание полотна. А изображено на нём было вот что: полная бледная девушка в белом платье расположилась на красного бархата диване и, облокотившись на изогнутую позолоченную ручку, лукаво поглядывала на зрителя; в правой руке она держала багровый кружевной платок, а на тёмном фоне за её спиной плясали, задевая массивные рамы портретов на стене, неразборчивые тени. Впрочем, не согласиться с Бернье тоже трудно. Взгляд молодой особы был как будто невинным и игривым, но жило в этих карих глазах и нечто недоброе. Жутковатые тени на заднем плане, казалось, олицетворяли часть того, что творилось на уме у девушки с платком. Бернье заметил кстати, что не вполне понимал, как Ван Рейгель мог рассчитывать хотя бы на самый ничтожный доход от продажи такой вещи. Картину не пожелали купить и у смотрителя, да он и не надеялся на удачу в этом предприятии. Безымянному полотну пришлось остаться в Зиле до поры до времени: оно простояло завёрнутым в тряпки в самом дальнем углу маяка до середины XVIII века.

После Жака Бернье до момента основания города сменилось четыре смотрителя, которые не вели дневников и словоохотливостью, как видно, тоже не страдали. О них ходили всевозможные слухи, однако зачастую они оказывались либо чересчур противоречивыми, либо совершенно невероятными. Согласно самой знаменитой байке, третий по счёту смотритель Зиля в одно из своих путешествий в Индию был превращён в упыря, и по ночам душил коз в округе, когда не мог поймать какого-нибудь гуляку или пьяницу, забредшего далеко от дома. Просуществовал этот миф около полугода, пока смотрителя не увидели прогуливавшимся по улице деревни среди белого дня. Поскольку упыри не выносят солнечного света, люди поспешили придумать новые более правдоподобные сплетни.

Единственный вполне правдивый факт, которым располагали местные, видевшие Зиль лишь издалека, заключался в том, что всякому новому смотрителю в наследство от предыдущего доставалась некая картина. О том, что же на ней изображено, строились любопытные догадки, сходившиеся единственно в том, что это была нехорошая картина. Насколько нехорошая – каждый решал для себя сам.

Ни один смотритель не смог решиться повесить картину на стену, и она всё стояла на прежнем своём месте. Так бы краска на полотне и испортилась от сырости, и так бы Зиль не испробовал себя в качестве имени целого города, если бы однажды разорившийся граф Ван Рейгель не дал о себе знать. Хотя точнее было бы сказать, его потомок, такой же мот и авантюрист. Как оказалось, Ван Рейгель всё же сумел кое-что оставить после себя в наследство, а именно: байку об утерянной баснословно дорогой картине, некогда принадлежавшей ему. Какой мастер написал этот шедевр, умирающий граф не признался; он единственно твердил, что полотно вернёт Ван Рейгелям состояние и положение в обществе, только бы найти его. Но, увы, загвоздка заключалась в том, что Ван Рейгель, заслышав коней преследовавших его кредиторов, не успел осведомиться о названии того места, где его приютил Бернье, и совершенно не помнил, как туда добраться. Единственная подсказка – это был маяк, которых на северном побережье превеликое множество и все они до смешного похожи друг на друга. Потребовалось сто лет, чтобы законный владелец картины наконец отыскал Зиль, впрочем, забрать её оттуда он не торопился. Пообщавшись со смотрителем, наследник славной фамилии Ван Рейгель задумал маленькую аферу, главными героями которой должны были стать его скромное наследство и маяк.

С разрешения смотрителя Зиль объявили маяком-музеем, где находился единственный бесценный подлинник кисти великого средиземноморского мастера, до сих пор считавшийся навеки утерянным. Потомок Ван Рейгеля, который теперь носил другую фамилию, занялся привлечением праздных зевак и любопытных. Картина получила имя «Аделаида», потому что так звали одну прехорошенькую девушку, за которой безуспешно ухаживал наследник, и которой он поклялся отомстить как можно изящней. Непонравившееся полотно приняло на себя роль исполнителя коварной задумки молодого человека. Желавшие узреть «Аделаиду» потянулись к маяку, точно зачарованные; шедевр, извлечённый из лохмотьев и водруженный на голую каменную стену, вызывал крайне противоречивые чувства у зрителей, но все они как один сходились в том, что картина обладала неописуемой атмосферой, жуткой и привлекательной одновременно. Удостаивали чести Зиль и художники, и знатоки искусств, и даже знатные особы, хотя они не задерживались там дольше получаса (вид смотрителя, постоянно напоминавшего о себе гостям, пугал дам). Попытки в конце концов определить автора полотна не увенчались успехом – мнения оказывались совершенно разными, и, что самое неудобное, все они имели право на существование. Один остряк предположил, что картину никто вовсе и не писал, она возникла сама собою, а потому подчас казалась настолько реальной. Эта идея породила и тот вариант, согласно которому «Аделаида» принадлежит потустороннему миру, и через глаза девушки за людьми следит сам лукавый.

Хитрый потомок Ван Рейгеля не мог нарадоваться успеху затеи, ведь она приносила ему вполне стабильный доход, который за короткое время мог превысить сумму от продажи безымянной и никому не известной картины. Теперь-то она стоила в три раза дороже, а ещё через месяц цена почти наверняка снова утроится. Но ещё больший подарок от судьбы счастливец получил намного раньше: не прошло и тридцати дней, как по ухабистой дороге к Зилю подкатила коляска с накинутым верхом, из неё показался мужчина солидного вида с золотыми перстнями на всех десяти пальцах и пожелал приобрести картину вместе с маяком и землёй. Господин оказался крайне занятым человеком, а потому не стал вдаваться в скучные расспросы и сразу же проявил сказочную щедрость. Наследник Ван Рейгеля, хотя и был порядочным прохвостом, обладал достаточным умом, чтобы не мешкать попусту, принять предложение и поскорее убраться как можно дальше от Зиля. Однако всего год спустя он проиграл все деньги в карты – недаром в его жилах текла кровь Ван Рейгеля. Дальнейшая судьба молодого человека осталась неизвестной, но едва ли он закончил благополучно.

Тем временем знатный господин, который приобрёл «Аделаиду», Зиль и прилегающую землю, распорядился заложить неподалёку от маяка усадьбу и проложить к ней дорогу, пригодную для проезда карет. Сложно понять, чем хмурая местность смогла привлечь горожанина и человека, привыкшего к комфорту, и, тем не менее, вскоре одиночество Зиля нарушилось другим зданием. Оно обосновалось в стороне, точно чуралось близкого соседства с маяком, у которого больше не было такого количества посетителей, поскольку картина перебралась в новый дом и отныне там собирала любопытных. К усадьбе часто подъезжали кареты, запряженные четвёркой, и, казалось, с каждым днём это место становилось всё оживлённее. Скорее, чем можно было того ожидать, компанию Зилю составил ещё один дорогой дом, затем ещё один, и ещё, и ещё. Господа, не ведавшие денежных затруднений, постоянно нуждались в разного рода услугах, которые предоставляли где угодно, но точно не в маяке. Ездить в город и деревеньки было крайне утомительно, а потому вокруг богатого посёлка выросли домики подешевле, где жили и работали швеи, обувщики, флористы, мясники и продавцы самых разнообразных товаров. Смотрителю Зиля такое новшество тоже пришлось по нраву, ведь теперь, чтобы закупить провизию, не приходилось брести через лес, в котором всегда водилось что-нибудь неприятное, то и дело норовившее досадить путнику.

Новый посёлок ширился и рос, постоянно принимая жителей самых разных сословий и рангов. И так вышло, что в XIX веке местечко официально стало городом с улицами, прекрасными мостовыми и даже центральной площадью с незамысловатым фонтаном. В документах и на картах оно носило имя Зиль, потому как долгое время тем, кто не знал дороги, приходилось ориентироваться на маяк.

«Аделаида» превратилась в символ нового города. Посмотреть на удивительную картину, как и прежде, съезжалось множество народу, с каждым разом всё более пёстрого и требовательного. Зиль, возросший на самом неподходящем для успешного культурного городка месте, поторопился обзавестись парой удобных среднего класса отелей и ещё одним класса люкс, а так же кафе и ресторанами с исключительно вдохновляющим видом из окон. Вскоре там стали появляться художники с мольбертами и красками, желая провести лето в местечке, где, по их мнению, было достаточно живописных пейзажей. Это были единственные люди, питавшие интерес к маяку, у которого отобрали имя и оставили на окраине каждый день в отрешении провожать солнце. Зарисовки пастелью, быстрые акварельные картинки, даже писаный маслом Зиль позже продавался на выставках, хотя никто не подозревал, что этот серый маяк и есть самый настоящий Зиль. Смотритель по-прежнему мало появлялся на публике, да его никто особенно и не жаждал видеть. Подобно тому, как в прошлом жители деревень выдумывали сказки об обитателе маяка, особенно впечатлительные горожане прилежно поддерживали сложившуюся традицию.

Когда город достиг самого своего расцвета, казалось, даже природа пересмотрела отношение к скалистому побережью. Океан, неспокойный и вспыльчивый, стал утихать, уступая долгим дням затишья и покоя; ясное небо чаще и чаще появлялось из-за тяжёлых тёмных туч, стаями бродивших над Зилем. Отныне туда ездили отдохнуть от суеты столиц, подышать свежим воздухом и побывать в знаменитом художественном музее, в котором разбогатевший городок мог похвастать не только «Аделаидой».

Люди, как известно, склонны пророчить вещам и событиям будущее, которое редко сбывается. В начале ХХ века не нашлось бы ни единой газеты Старого света, где не публиковалась хотя бы одна статья о Зиле. Всё говорило в пользу версии, по которой город очень скоро превратится в культурный центр международного значения; однако нашелся человек, засомневавшийся в этом. Молодой архитектор по имени Джордж Сайнс, который приехал провести каникулы на хвалёном курорте, рассматривая «Аделаиду», вдруг заметил своему приятелю:

– Если эта картина дала жизнь целому городу, то ничего хорошего ему не светит.

Джордж Сайнс впоследствии стал выдающимся архитектором и обзавёлся большим количеством последователей. Даром предсказания он не обладал, да и по жизни отличался здоровым скептицизмом в этом отношении, но тогда перед «Аделаидой», точно заклинание, архитектор произнёс пророчество – Зиль-город сгинул вскоре после начала войны.

Катастрофа разразилась мгновенно, её эпицентр захватил и тот крошечный участок земли, где начал и закончил блестящую жизнь Зиль. Жители бежали, оставив дома и свои магазинчики на волю судьбы, которая направила туда вражеский дирижабль разбомбить всё, что было создано рукой человека. Устоял один маяк и уберёг от гибели смотрителя и несколько несчастных, которые не успели уехать. Очевидцы утверждали, что после налёта все до единого здания превратились в груды негожего кирпича. Восстановлению город явно не подлежал. Впрочем, по неизвестной причине после подписания мира никто так и не вернулся обратно.

Такова история Зиля. Остаётся добавить ещё одну деталь: накануне войны музейные работники галереи обратили внимание, что «Аделаида» начала быстро темнеть. Тени на заднем плане, прежде писаные прозрачными, лёгкими, постепенно поглощали рамы и рисунок на обоях, делаясь чернее и страшнее; изменился и багровый платок в руке девушки: он приобрёл тот тёмный оттенок, которым обладает венозная кровь. Картину было решено показать прославленным реставраторам в столице, ведь Зиль не имел права лишиться такой необычной визитной карточки. Не прошло недели после того, как «Аделаида» покинула город, как мир погрузился в хаос, и она уже никогда не вернулась назад. О дальнейших приключениях полотна не осталось упоминаний. Хотя существовал бледный слух о том, что некую потрясающую «девушку с багровым платком» купил у одного из столичных музеев богатый коллекционер с востока. Это могла бы оказаться «Аделаида», но ведь в последний раз, когда её видели, платок в руке девушки был почти чёрным.

Маяк Зиль цел до сих пор. Мощный прожектор на его вершине теперь зажигается автоматически. Смотрителя, который следит за порядком, зовут Андре Шифо, ему шестьдесят три и он не разговорчив. В его возрасте да при больной печени очень вредно употреблять спиртное, поэтому он охотно пьёт чёрный крепкий чай, а хорошие шоколадные конфеты помогают настроить его на приятную, хотя и недолгую беседу. Шифо не любит покидать Зиль в тёмное время и делает это только в случае чрезвычайных ситуаций. Там, где когда-то стоял город, остались заросшие мхом развалины, хорошо видные из маяка даже ночью, но любоваться которыми смотритель избегает.

– Видите ли, – говорит Шифо, – мне порою чудится, будто между этими камнями пляшут странные тени.

«Сивир»

На некоторых картах Сивир по старой памяти отмечают до сих пор. Это создаёт множество неудобств людям путешествующим, которые иногда, следуя указаниям на картах, являются в городок, полагая, что смогут немного отдохнуть и заправить машину. Но они покидают его, как только замечают то, что невозможно оставить без внимания – в Сивире давно никто не живёт.

Море, у берегов которого был основан город, издавна считалось опасным. Преимущественно из-за обилия коварных скал, скрывавшихся под водой и мешавших кораблям и лодкам, которые искали удобную гавань для швартовки. Сгинуло немало суден, прежде чем этот берег окончательно вычеркнули из кандидатов в портовые местечки. Примерно 300 лет назад в здешних водах бесследно пропал небольшой торговый корабль «Антварт». Что послужило причиной крушения и куда пропали обломки – неизвестно. В портовых записях города, откуда вышло судно, значились лишь дата отплытия и место следования, где его так и не дождались. После нескольких недель на поиски отправились три других корабля, но бесконечно утомительные и бесцельно утраченные дни в море навели всех трёх капитанов на счастливую мысль о том, что недурно было бы бросить это гиблое дельце и уйти в северные районы моря на заработки. Так они и поступили, и, стоит заметить, не прогадали. Настолько не прогадали, что в родные края больше не вернулись.

Позднее капитан и владелец рыболовецкой шхуны «Ост», наблюдательный и любознательный Клод Хайнекен часто плавал мимо злополучного берега. В своём дневнике, который к концу его жизни составил двадцать рукописных томов, Клод замечал, что наслышан о дурной славе этого места, но до безумия хотел попробовать счастья подплыть к нему и бросить якорь. Он так же знал и о погибшем «Антварте», что ещё пуще раздразнивало неуёмное любопытство. С годами в пересказах печальной истории рядовой торговый корабль превратился в военный трёхпалубный парусник, который не мог не привлекать к себе особого внимания. Всё это оживляло мальчишеские мечты Клода Хайнекена о тайнах и подвигах, наполненных духом приключений. В свободные минуты он, движимый порывом вдохновения, хватался за перо и десятками исписывал страницы дневника описаниями скал, волн, накатывавших на них, великолепных елей и чуть ли не единственного изменчивого элемента в пейзаже – неба. Капитан «Ост» был человеком творческим и, возможно, преуспел бы в писательстве, если бы не влияние среды, в которой он жил. Моряцкий жаргон плохо сочетается с литературным языком, однако Клод считал иначе и обильно снабжал свои эссе привычными ему словечками и выражениями. Потомкам не стало сил перечитать всё литературное наследие глубокоуважаемого родственника, они вообще предпочли скрыть его, чтобы не портить светлой памяти о выдающемся мореходе. Но, спустя годы, в порядке исключения дневники стали выдаваться исследователям, которые желали почерпнуть информацию из первых уст о прошлом местности, где позднее возвели Сивир. Впрочем, ничего нового из любительских наблюдений капитана извлечь они не могли.

Клод Хайнекен, помимо вполне обыденных, повторявшихся из тома в том, описаний, вопреки своему обыкновению разливаться мыслью на многие страницы, лишь единожды упомянул о самом странном происшествии в своей жизни. В одно неприветливое утро октября 1894 года шхуна «Ост» находилась на полпути к тому району, где обычно вылавливала сельдь. Капитан Хайнекен, видя, как грозные тучи быстро сгущались над водами, колебался с принятием решения: то ли развернуться и убраться назад в порт, чтобы переждать непогоду, то ли идти напролом, одинаково в обоих случаях опасность поджидала равная. «Ост» в этот самый нелёгкий момент проходила мимо загадочного берега. Клод же напряжённо думал, глядя на свои любимые скалы и сосны. В один момент он даже начал склоняться к идее, что, возможно, стоило бы попытать счастья пришвартоваться там, но суеверие упорно отговаривало от этого. Внезапно ему почудилось, что на высокой скале, которая держалась особняком от прочих в море, стоит человек. Сперва Хайнекен решил, что зрение его переутомилось, а воображение взбунтовалось от переживаний и большого напряжения, но маленькая фигура не исчезала. Человек махал руками, указывая на запад, откуда вышла «Ост» ранним утром. Капитан поздно схватился за свой бинокль: как только он навёл его на скалу, фигура рассеялась, словно осенний туман. Впрочем, это уже было лишним. Более чем догадливый, Клод Хайнекен правильно угадал неоднозначный намёк странного добродетеля. «Ост» вовремя вернулась в порт; начавшийся шторм застал её почти у родных пенатов и лишь слегка потрепал, не причинив серьёзного вреда. Ушедшая на рыбный промысел в тот же день «Лоттхен» исчезла навсегда. Из всей команды спаслось только два матроса, которые больше не пожелали с тех пор покидать сушу.

Очевидно, капитан Хайнекен не хотел, чтобы его сочли за сумасшедшего или, что ещё хуже, упрекнули в малодушии, и поэтому больше не упоминал об этой истории. Описание человека на скале осталось только на бумаге, вслух Клод не говорил о нём. В дневнике он предположил, что это мог быть призрак моряка с «Антварта», потому что на нём, кажется, была полосатая тельняшка. Кроме «Антварта» Хайнекен не знал других кораблей, потонувших у коварного берега, что давало ему право связывать своего спасителя именно с этим судном.

С тех пор в течение 60 лет не появлялось никаких упоминаний о месте, судьбой предназначенном для города Сивир. В середине пятидесятых ХХ века нефтедобывающая компания Гринтиш наняла геолога Тадеуша Цвайга для поиска и разработки новых месторождений. Компания переживала серьёзный кризис: истощив имевшиеся в её распоряжении и без того маломощные скважины, она, не желая бесславно погибать, отчаянно боролась за выживание. Тадеуш Цвайг являлся рядовым, ничем не прославившимся геологом с минимальным окладом в своём институте и готовым принять любое предложение, которое позволило бы ему немного заработать. Компания же была рада заполучить настолько неприхотливого в денежных вопросах человека и сочла верхом благоразумия не портить его звонкой монетой. Тадеуш Цвайг, казалось, был обречён древним проклятьем отовсюду получать за свой труд самую низкую плату.

Цвайг вырос в приморском северо-западном городке и очень не любил море. Его раздражала высокая влажность, хотя толком он не мог даже пожаловаться на те неудобства, которые она могла ему причинять. Кроме того, галдёж чаек и стойкий рыбный запах не добавляли достоинства морским просторам в глазах Тадеуша. В семнадцать лет он уехал вглубь страны и сделал всё возможное, чтобы больше не возвращаться в родные края. Но ему пришлось подчиниться властному требованию Гринтиш и отправиться к ненавистному морю, потому что по его собственным предположениям к востоку в шельфовой зоне находился крупный нефтяной бассейн, где можно было успешно вести добычу. Разведка во главе с Цвайгом рассеяла последние сомнения, и вскоре недалеко от скалистого берега появилась нефтяная платформа.

Гринтиш не поскупилась облагородить местность и выстроить целый городок для своих рабочих и их семей. Назвали его очень просто: Сивир, в честь открытого месторождения. Единственным неудобством, которое создавало проблему для компании, были скалы, отделявшие город от платформы. Людей приходилось доставлять на место вертолётом, а корабли с грузом шли из других портов, так как пришвартоваться у Сивира нигде не могли. Впрочем, для Гринтиш больше не существовало затруднений с финансами, и она безболезненно для себя выделяла средства на транспортировки. Через пять лет была построена ещё одна платформа, добыча которой превысила изначальный уровень на первой, и это окончательно вывело компанию из группы риска.

Что же касается Тадеуша Цвайга, то он вернулся назад в свой институт. Ему были уплачены обещанные деньги, но, ужасно непрактичный и неспособный к содержанию туго набитого кошелька, геолог скоро опустился до прежнего финансового уровня. Мысль о том, что целый город был основан благодаря его стараниям, приносила лишь эстетическое удовольствие Цвайгу. Коллеги и знакомые дружественно похлопывали его по плечу, шутливо спрашивая, почему же он не стал мэром Сивира? Тот отшучивался, однако про себя с горечью думал, что, в общем-то, имел кое-какое право на это. Может быть, Тадеуш и смирился бы с тем, что городок стоит у самого моря, может быть, он принял бы его таким, какой он есть: с некрасивыми одинаковыми многоэтажными домами, совершенно чужой, искусственный, холодный. Всё это не давало бы покоя неудачнику, заставляя каждый день мучиться из-за упущенного шанса, если бы не одна деталь. Прибыв с другими сотрудниками Гринтиш на место, Цвайг как-то заметил человека на удалённой от берега скале. Вполне отчётливый, он сидел, поджав ноги, и, казалось, пристально смотрел на команду. Как только удивлённый Тадеуш окликнул его, он мгновенно исчез. Наслушавшись ещё в детстве всевозможных жутких историй от моряков, Тадеуш Цвайг решил, что компания приведения тяготила бы его до конца дней, а он был впечатлительным и даже трусоватым. Каждый раз, когда он воскрешал в памяти этот образ, то чувствовал, что против его воли по спине бежали мелкие мурашки. В отличие от капитана Хайнекена, Тадеуш не стеснялся своего малодушия и всерьёз думал, что страх, разделённый с окружающими, умаляется. Он попытался победить призрака таким образом, однако сумел лишь навлечь косые взгляды.

На том участие в судьбе города Тадеуша Цвайга закончилось. Он сделал достаточно – дал основание – и отныне его скромный долг перед историей градостроения был исполнен.

Потребности в росте у Сивира не имелось. Количество его жителей увеличивалось медленно, и места для всех хватало с избытком. Там процветали мелкие магазинчики товаров первой необходимости, за мебелью и прочими вещами приходилось ездить в соседние города; Гринтиш построила неплохой кинотеатр и крытую танцевальную площадку, постоянно обещала подарить Сивиру ещё какое-нибудь развлекательное место. Маленький Сивир привлекал к себе взгляды общественности, её одобрение, восхищение. Хотя восторгались по большому счёту только деятельностью некогда неприметной Гринтиш, сам город едва ли мог претендовать на такое лестное внимание. При всей приятной глазу новизне и чистоте, Сивир был сер и скучен, его не оживляла даже близость моря и великолепная природа вокруг.

Человек на скале нередко появлялся на своём месте и сидел в той же позе, в которой когда-то застал его Тадеуш Цвайг. Он глядел на Сивир, на людей, прогуливавшихся у берега, и исчезал тогда, когда на него начинали указывать пальцем. О нём ходили самые разные толки, он стал местной знаменитостью, легендой Сивира, о которой рассказывали гостям города, а ему, похоже, было всё равно. Он не вызывал ни ужаса, ни смущения: когда невероятное доступно всякому желающему, оно теряет свою мистическую власть над умами. Знаменитых марширующих по пояс в земле легионеров на английской автотрассе М6 видели так же часто, а потому никто не сомневался в собственном умственном здоровье, когда встречал привидение из Сивира.

Подобраться к скале ближе любопытные не рисковали, хотя с большим рвением строили всяческие планы, один другого мудрёней. Внешность призрака толком разглядеть с берега было невозможно; говорили, что он носил тельняшку и короткие штаны, но утверждать никто почему-то не решался. Особенно часто он являлся в непогоду, но тогда взгляд его обращался к морю и видневшимся вдалеке платформам. Он застывал и не шевелился, пока не пройдёт гроза, а затем таял в воздухе.

Жизнь в Сивире текла размеренно и без серьёзных потрясений недолго. Началось строительство нового подарка Гринтиш, – развлекательного парка – когда с обеих платформ начали поступать тревожные новости. Нефть заканчивалась вопреки всем прогнозам. Сивирский бассейн оказался гораздо менее богатым на чёрное золото, чем рассчитывала компания, и чем ей пообещал Тадеуш Цвайг. Не прошло и полного десятка лет, вместо предполагаемых шестидесяти, как пришлось закрывать скважины и срочно искать новые пути спасения. К счастью для самих себя руководство Гринтиш оказалось на редкость предусмотрительным и ещё до катастрофы вошло в долю с другой крупной нефтяной компанией. В конце концов, Гринтиш не разорилась, а слилась, и название её отныне кануло в лету.

Сивир безуспешно пытался выжить. Покинутый Гринтиш, город остался без щедрого спонсора, но, что горше всего, подавляющее большинство населения в нём лишилось самого важного – работы. Люди хотят жить счастливо, и это естественно. Словно корабль с дырявым дном, город постепенно уходил под воду. Его спешно покидали десятки рабочих вместе с семьями, как только им удавалось отыскать даже самую низкооплачиваемую работу в другом месте. Сивир погиб всего за год. Из него вытекла вся жизнь, и он уснул раньше, чем его сердце замерло навсегда.

Оставленный город похож на заброшенный дом – это всегда такое же жуткое и бесконечно печальное зрелище. Удивительно, как быстро забывается всё то, что некогда жило, дышало и столькое обещало в своём желании приносить пользу. На улицах Сивира асфальт и до теперешнего дня крепок и почти не растрескался, но машины больше по нему не ездят, а пешеходы не переходят дорогу на светофорах. Между пустыми домами иногда слышен заунывный вой ветра, и кажется, что это они сами стонут. Ближе к берегу чайки устроили гнёзда на балконах и подоконниках – единственные до конца верные жители Сивира.

Однако было бы несправедливо забыть и о призраке. Он, безусловно, не мог находиться в Сивире, а потому говорить о нём как о горожанине неправильно, и, тем не менее, между ним и городом есть крепкая связь. Даже спустя много лет он не устаёт наблюдать за дорогами, идущими вдоль скалистого берега, как будто ожидая увидеть на них кого-то. И, случается, что видит. Заблудившейся машине он машет в сторону выезда из Сивира, и, если на него глядят дольше положенного, он пропадает бесследно в сероватой дымке холодного моря.

«Гебр»

Среди густого соснового леса есть огромных размеров пустошь. Помалу она зарастает, поддаваясь естественной экспансии молодых деревьев, и когда-нибудь исчезнет бесследно. А до тех пор каждый июнь ковыль мягкими серебристыми волнами ходит по невысоким холмикам, едва слышно нашептывая небу свою песню. Здесь тихо и хорошо, природа дышит безмятежностью и вечным счастливым покоем. Когда же на этом месте стоял Гебр, всё было несколько иначе.

О том, что на свете в прежние времена существовал город Гебр, не осталось почти никаких сведений. Он пропал в одно короткое мгновение и был вычеркнут из памяти лёгким росчерком по бумаге – никогда раньше так просто города не стирались с лица земли, никогда до того момента люди так запросто не отказывались от того, что знали наверняка. Единственное документальное подтверждение, что Гебр не является пустой фантазией, это уцелевшая политическая карта времён теллуракратической империи; она хранится в Национальной галерее искусств, занимая почётное место между старой картой национального состава государства и картой железнодорожных станций; она представляет собой малый интерес и очень редко можно увидеть посетителя галереи, рассматривающего картографический раритет. Однако от неё есть толк и поважнее: юго-западнее от столицы красуется красная точка под именем Гебр, которую не так-то просто проигнорировать, и которой больше нет на картах новых, начиная с 1914 года. Город с населением в четыреста тысяч жителей не сменил названия и не уменьшился до ничтожных размеров, не стоящих упоминания, он просто исчез, как пропали и все дороги, некогда ведшие к нему.

Около века назад учитель математики одной из столичных гимназий по фамилии Гранин получил в наследство ветхий и запущенный дом от деда, бывшего царского офицера. Среди разнообразного хлама, которым был наполнен маленький, похожий на сарайчик, с неказистой террасой дом, господин Гранин обнаружил большую политическую карту, порядочно состарившуюся и потерявшую актуальность. Рассудив здраво, что она будет собирать лишнюю пыль, которой и так с избытком хватало, учитель предложил находку знакомому коллекционеру. Тот, сочетая в себе страсть к антикварным бесполезным вещам и порок скряжничества, без которых любой другой здравомыслящий человек едва ли бы решился дать приют чужой рухляди, взял карту только потому, что она доставалась ему даром. Дата 1857 мало несла в себе чудного духа старины для человека, жившего в самом начале бурного и богатого на события ХХ столетия. Тем более что вещица казалась прозаичной до неприличия, ведь за 58 лет география городов кардинально не поменялась. Горе-коллекционер же на свою беду не обладал ни широкими разносторонними познаниями, ни одним из самых важных талантов – умением грамотно оценивать достоинства вещей, особенно когда они попадали в разряд антиквариата. Именно поэтому он скопил целую комнату ваз, настольных светильников, статуэток балерин и медведей, стульев и один сервиз XVIII века, которые почти ничего не стоили. Большинство экспонатов из коллекции впоследствии пришлось раздать. И хотя хозяин искренне сокрушался, все до единой вещи не вытащили из его кармана ни копейки и вполне закономерно перекочевали позже в другие руки, не принеся ему никакого дохода. Политическая карта бесшумно и незаметно для общества поселилась в галерее, где вполне счастливо обитает до сих пор. Это-то её и спасло в ненастные сороковые годы ХХ века, когда велась тайная ликвидация Гебра, её попросту пропустили. Скучная карта, никогда и никому не интересная, сослужила добрую службу исчезнувшему городу, сохранив его скромное имя.

Добыть прочую информацию об истории и жизни Гебра непросто. Иногда можно встретить редкие записи, где город упоминается вскользь, но все они разрозненны, неточны, и это лучшее, на что можно было бы рассчитывать. Гебр подобен тени убегающего в ночи – появляется лишь на мгновение в тусклом свете уличного фонаря, чтобы тут же рассеяться в темноте. Однако даже в таких условиях, заложником которых он сам невольно стал, кое-что о нём смогло пережить десятки лет забвения.

Дорога через лес не бывает безопасной. Всякий, кому хотелось добраться до столицы путём прямым, без лишних остановок, подвергался немалому риску: заблудиться ли, попасться хищному зверю, а то и хуже – разбойникам и душегубам, чьи злоба и жестокость подчас затмевали звериную. И в то же время мир всегда был полон отчаянных голов, которые, ослеплённые сиянием своей последней надежды, готовы идти хоть через самое пекло только ради одной попытки обрести счастье. В записках, составленных путешественником с инициалами Г.И. и безнадёжно затерявшейся фамилией, говорилось, что в старые времена существовал тайный маршрут, проложенный бежавшими от господ крестьянами. Они оставили пометки и условные обозначения на деревьях, указывавшие направление, и которые были непонятны, а то и вовсе незаметны для человека неосведомленного. Известно, что дорогой этой пользовались не только крестьяне, но и должники, которые не могли больше терпеть своей нищеты и настырных кредиторов, и преступники, законно и незаконно осуждённые. Большинство из них подавались дальше не север, и немногие оседали на месте и заживали прежней безрадостной жизнью. Эту дорогу обнаружили к концу XVIII века; исследуя её, специальный отряд на середине пути наткнулся на импровизированное кладбище, где были похоронены те несчастные, которым судьба отказала в удаче. На некоторых могилах, вопреки секретности, стояли самодельные, часто перекошенные и безобразные кресты: сосновые палки, связанные между собой верёвками. Земля на этом месте была мягкой и рыхлой, легко поддававшейся, потому-то набожные мужики и выбрали тихую прогалину с молодняком среди густого леса.

Новость о том, что нашли тайный путь, по которому бежали крестьяне, задела дворянство и вызвала живой интерес у общества, дав обильную пищу для споров и разного рода дискуссий. Подробная карта с пометками была показана самому императору. Позднее по его приказу началось строительство официальной дороги; рассудив здраво, его превосходительство решили, что прямой путь до крупных промышленных городов на юге пригодится и в торговле, и в войне. Железнодорожное полотно, как планировалось, сразу проложить не удалось, в казне не хватило золота из-за затрат, связанных с подготовкой к очередной войне на Чёрном море. Бурная деятельность, обещавшая завершить проект за три года, застыла и законсервировалась. А тем временем вдоль уже освобождённого от леса пути росли, точно грибы после дождя, поселения, основывавшиеся на нескольких графских имениях, которые владельцы пожелали отстроить в местечке, далёком от суеты городов и зловония сточных вод.

В середине XIX столетия начал зарождаться сам город. Известно из этого лишь то, что идея принадлежала влиятельной дворянской семье Григорьевых, имевших усадьбу в окрестностях и страдавшей от отсутствия типично городских развлечений на лоне природы, без которых жизнь была всё-таки слишком скучной. Впрочем, вопреки ожиданиям Григорьевых, Гебру судилось держаться далеко в стороне от них. Поначалу он представлял собой незначительную перевалочную станцию, к которой, в конце концов, подвели благополучно достроенную железную дорогу. Мало-помалу он расширялся, обзаводился деятельными жителями, улочками, вымощенными крепкой брусчаткой, маленькими и аккуратными парками со стройными молодыми сосенками. Но, точно болезненный подросток, Гебр, окутанный постоянной сыростью, рос сумрачным и неприветливым. Много неудобств в строительстве домов доставляло то, что земля беспрестанно проседала под тяжестью кирпича. Проблему эту позднее решили вот как: фундамент домов закладывали глубоко, утапливая целый этаж в земле; чаще всего там держали склады или использовали под подвалы, которые, в конце концов, переоборудовали в котельные. Люди, прожившие в городе несколько лет, а затем переехавшие, все, как один, вспоминали эти мрачные подвалы-котельные, похожие на ход в потусторонний мир.

Происхождение имени Гебра остаётся загадкой, во всяком случае, не нашлось ни единого упоминания, которое пролило бы свет на этот вопрос. От потомков тщательно скрыто и то, каким образом маленький городок вырос до весьма внушительных размеров меньше, чем за четверть века, не имея к тому особенных предпосылок. От Гебра осталось скорее больше вопросов, чем ответов. Он был уничтожен в ходе войны 1941-1945 годов, и с тех пор считается навеки забытым, городом, которого не было. В скудном иностранном источнике (дневнике журналиста средней величины Стивена Каба) безо всякого интереса к делу между прочим говорилось о некоем Гебре, который по чьим-то словам, небрежно брошенным в разговоре с автором, взлетел на воздух из-за сущего пустяка. Это походило на байку, рассказанную в дешёвом задымлённом кабаке, и попало в чужие записи только благодаря тому, что позабавило слушателя. Да и в самом деле, неужели целый город мог быть разрушен настолько, что его предпочли сравнять с землёй, чем восстановить?

На том история Гебра упирается в глухой тупик. На свет так и не появился энтузиаст, который пожелал бы раскрыть все тёмные уголки его истории, что совершенно естественно. Те крохи, которым удалось преодолеть травлю, упрямо служат устоявшейся цели власти, которой давно уже нет – скрыть факт существования Гебра; они превратились в табличку, сообщающую со скупой вежливостью, что перед вами высится огромная кирпичная стена, за которой ничего нет и быть не может. Такое препятствие не остановило бы любопытных лишь в том случае, если бы город имел хоть какое-нибудь значение в масштабах государства или искусства. Однако Гебр губит одно то, что он, Гебр, ведь он никогда не стремился привлекать внимания, словно стыдясь самого себя. Согласно неофициальной легенде, там не уживались кошки. Насколько это правдиво, судить тем более сложно, что сочинить любую небылицу о городе-призраке ничего не стоит.

Железная дорога всё ещё действует. Её маршрут немного изменился, сделав бесполезный изгиб и пару поворотов, хотя никому не интересно знать, зачем и для чего. А пустошь, вдали от суеты, не предназначенной для этого молчаливого места, мирно продолжает существовать и изредка принимает одиноких гостей, забредших из маленьких деревень подышать чистым воздухом. Гебру не судилось прожить долгую и славную жизнь. Он не смог задержаться в памяти ни у людей, ни у природы.

(Окончание следует)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Виктория Климчук

Родился в 1991 г. в Луганске (Украина). Студентка исторического факультета Луганского национального университета им. Т.Шевченко (специальность – «международные отношения и всемирная история�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ГОРОДА, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО. (Проза), 162
ГОРОДА, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО. (Проза), 161
ГРОМ. (Русское зарубежье), 124
ГРОМ. (Русское зарубежье), 124
ХУДОЖНИК И МУЗА. (Русское зарубежье), 118
ВРАЧЕБНЫЙ АНЕКДОТ. (Юмор), 118
ДРУГ СЕМЬИ. (Русское зарубежье), 111
ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ ВРАГ. (Русское зарубежье), 104
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru