Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Маша Ульянова

В ЛОВУШКЕ

Рассказ

Написала письмо без имени адресата. Сложила в четыре раза. Зашла в первый попавшийся дом. Темный подъезд, железная дверь с домофоном, кто-то выходит на улицу, у подъезда в машине человек подозрительно посмотрел мне вслед.

"Нет, я иду не взрывать, как раз наоборот - иду разминировать свою жизнь, иначе я рано или поздно взорвусь или сойду с ума".

Лестница, окно, какая-то женщина на первом этаже, с каштановыми кудрями, одетая в коричневое платье и серо-кремовый передник, приоткрыла дверь с прибитым к ней почтовым ящиком, выглянула, увидела меня, осмотрелась, захлопнула дверь. На лестничной площадке большая белая болонка, испугавшись меня, побежала вверх. Пролет между первым и вторым этажом, темно-серая ле-стница и стена, на которой кое-где краска облупилась, обнажив цемент. Освещение - "тюремное" окош-ко под потолком и тусклая лампочка. Вот и почтовые ящики. Ба, да они ржавые, без замков и распахну-ты, значит, людям никто не пишет. Кажется, там, на двери одной из квартир первого этажа, был при-личный почтовый ящик. Вот он, зеленый, крышка вместо замка затянута проволокой. Видно, не часто хозяева заглядывают внутрь. Сую в щель письмо. Сегодня вечером или завтра эта женщина, возможно, обнаружит его.

Глава 1
Метаморфоза

…Лампочка затрещала. Вдруг она взорвется миллионом стеклянных брызг и выбьет мне глаза? Страшно. Трещит, вспыхивает ярко-оранжевым пламенем, раздается глухой хлопок. Лампочки нет.

Что-то прорастает во мне. Словно кто-то разрушает меня прежнюю. Что-то переме-шивается и движется там, внутри меня. Меняет полярность.

Не пойму, мне легко или тяжело. По-другому. Чужеродно. Стараюсь делать те же де-ла. Посещаю выставку "World Press Photo". Покупаю книги. Читаю их на том же диване, укрывшись тем же пледом, шерстяным, коричневым.

Но что-то не так.. Еще не знаю, радоваться или пугаться того, кем я становлюсь. Тре-вога. Никуда не деться от нее. В коробке, в гробу, в футляре, в склепе, в каюте, в саркофаге - двигаюсь ку-да-то. И уже нет выхода. Точка возврата миновала.

Ночью я сплю, плотно свернувшись в клубок, напоминая эмбрион. Боб в стручке та-ких же твердых, свернувшихся бобов.

В детстве, когда всем снятся полеты, мне снились лестницы, переломанные, серые, заброшенные, без перилл, по ним было страшно идти. Я боялась упасть, не за что было ухватиться, а я все искала - за что, падала, ползла. Потом срывалась. Это чувство полета - сердце учащенно бьется, ноги те-ряют твердь опоры, провисаешь в никуда...

Глава 2
Сапер

Игровое поле состоит из счетчика мин,
секундомера и минного поля

Из описания игры

Осенью прошлого года я отчаянно играла в примитивную компьютерную игру "Са-пер". Нужно было угадать, где на клетчатом поле заложены бомбы. Если нечаянно взрывалась одна, взры-вались с ней вместе и все остальные. Это затянуло настолько, что едва придя домой, включала компьютер и до вечера аккуратно шагала курсором по минному полю. Так продолжалось три месяца, пока я не выиграла все уровни сложности. Постепенно игра утратила свою прелесть и наскучила.

Теперь сломался телевизор. После этого основным средством массовой информации в доме стал телефон.

Серым осенним утром, довольно рано позвонил друг и тихим голосом сказал, что на Каширке, совсем недалеко от меня взорвался восьмиэтажный дом. В газете были фотографии груды кирпи-чей. Я ходила туда-сюда по квартире с трубкой и слушала голос другого друга, который говорил, что в Мо-скве становится жить опасно, взрываются дома, не знаешь, какой взорвется следующим.

Сослуживец рассказывал, что его знакомый был на дне рождения, гости засиделись и улеглись спать кто где, а ночью грянул взрыв в доме напротив, и стекла со звоном вылетели.

Звонила бывшая одноклассница: ее сокурсница по юридическому колледжу, навестив родителей, вечером поехала на квартиру, которую снимала одна, а утром ее не стало, потому что дом взо-рвался.

Звонила моя тетя. Делилась своими волнениями: ее одноклассник, первая любовь, тот, что ей стихи писал, кажется, жил в том самом доме или по соседству, и тетя отыскала школьную за-писную книжку и звонит ему, а там никто не берет трубку...

Я бродила по Москве, рассеяно рассматривая витрины и афиши, потому что в моей жизни незадолго до этого тоже рвануло. Лучшая подруга увела моего любимого человека.

Год назад, когда самозабвенно я играла в Сапера, мне казалось, что я разбираюсь в людях. Теперь в городе постоянно находят тротил и мины, а я спокойно хожу, понимая, что эти взрывы мне не страшны. Я вглядываюсь в человеческие лица, в напряженные глаза, одежду, походку, начиная пони-мать, что есть люди, приносящие мины в чужие жизни.

Как жаль, что нельзя нырнуть в экран и забыться. Я ношу постоянную боль внутри себя, как будто меня кто-то долго-долго бил. Хожу в прострации по городу, мне кажется, меня убили, и теперь мой призрак, потерянный среди расколотых миров, мечется, не зная, куда ему деваться. Трудно смириться с ощущением, что ты больше не нужен. И не какому-нибудь, а очень дорогому человеку.

Всех волнуют взрывы. Люди собираются у подъездов, назначают дежурных на ночь, ставят железные двери и домофоны. Кто-то пытается понять логику взрывателей, высчитать, в каком рай-оне вероятнее всего они будут "работать" в следующий раз. По телевизору часто выступают врачи-психотерапевты, пытаются успокоить население. Но никто не передает о том огромном количестве бомб, которое найдено в еще не взорванном виде. Не хотят пугать нас, и правильно делают.

Поезд несся по душной трубе туннеля. Надо забыть про метро, купить проездной на автобус и троллейбус, ездить, рассматривая улицы, дома, прохожих, парки. В спертом воздухе вагона - вонь нечистой одежды и перегара, барахло и мутные глаза, - от всего этого делается еще тяжелее на душе.

Поезд летел, я читала книгу, вдруг текст слился с чернотой. Свет выключили, поезд остановился. Тьма. Горит только где-то фонарь на стене туннеля. Кто-то стал зажигать спички, они вспы-хивали, освещая на мгновение черноту первобытным светом, дрожа, гасли, оставляя жженый запах. Люди казались неестественными, как массовка спектакля. Голос в динамике объявил, что отправление поезда по техническим причинам задерживается. Где-то далеко женский голос методично говорил что-то по рации. Но слова были не различимы. В вагоне у кого-то громко играл плеер, люди перешептывались. Я уложила книгу в карман и села на корточки у дверей. Попробовала, не откроются ли двери. Представила, что сейчас - вспышка ярчайшего света, взрыв и небытие. Возможно ли это? Почему нет. Я боюсь, я в ловушке, я не знаю ничего о своем будущем. Все может закончиться через мгновение. Бессилия и разочарование - одно и то же. Я ничего не могла предпринять, только снова сесть на корточки, ждать, что будет, покорившись. Бы-ло душно, люди уже начали волноваться - неужели этого нельзя было избежать? Женский голос у проти-воположных дверей мягко произнес: "Ничего, сейчас поедем, все обойдется". Обнадежила. Хотелось от-толкнуть пессимизм, убедить себя, что все просто, все закончится хорошо...

Свет включили, поезд двинулся, две женщины у противоположных дверей вагона улыбнулись мне. То были улыбки оправдавшейся надежды. Значит, никакой бомбы не было, был только ложный испуг.

Лужков обещал навести порядок в городе и сделать все, только бы было взрыв не по-вторился. Возможно, самый неприметный серенький человек, тихо пробирающийся в свою квартирку, и есть преступник, только что запустивший часовой механизм. Все поправимо, пока взрыв не грянул.

Глава 3
Ситуации

Раньше мне казалось, что существует множество ситуаций, которые изначально, по логике, не могут произойти в моей жизни. Теперь их количество тает, и они плавно происходят. Развожу руками, не переставая удивляться, как же это могло случиться, испытываю непередаваемый панический ужас, - значит, все возможно.

Ремонт завершен несколько дней назад. Белые стены и кремовый кафель в ванне. Привезены из магазина мягкая мебель и белый абажур с галогеновой лампой, светящей дневным светом в потолок. Книги из связок расставлены по полкам, на пол уложен палас, все новое, и только отдельные пы-линки лежат на белой, под цвет пианино, тумбочке. Уют придет потом, я надеюсь, что здесь я буду счаст-лива, а пока это - отремонтированная квартира с новыми обоями и блестящими дверными ручками. По-следний штрих: я купила зеркало из шести отдельных плиток, которое приклеела на кафель в ванной спе-циальными липучками. Мы выбирали зеркало с ним вдвоем, он говорил, что лучше купить обычное, в кре-мовой, под цвет кафеля, раме, а мне понравилось это. Оно похоже на готическое окно. Я приклеивала зер-кальные плитки и думала о нем, улыбаясь своим мыслям.

Почему он говорит, что я дитя, что у меня все легко и просто? Я вру, что научилась готовить, и больше не хожу на выставки и в кино, что сижу дома, шью платья, читаю книги о воспитании детей. Я изменила стиль. Стала носить длинное пальто и сапоги на таких высоких каблуках, что после них болят ноги. Делаю вамп-макияж и маникюр, и волосы мои стали ржаными и длинными. А за его спиной я хожу на выставки, набросив небрежные просторные свитера и облачившись в песочные замшевые брюки-клеш , боты на рифленой подошве, вечером звонит он и спрашивает, что делала сегодня. Говорю, что вяза-ла шарф и пекла пирог. Мне так хочется быть домашней и ручной для него. Только для него быть такой. Или хотя бы казаться.

Зеркало приклеено. Я пью кофе, сидя на сером паласе и довольно оглядывая комнату.

Ночь, сон, сквозь темноту - страшный звук бьющегося стекла. Лежу, дрожа, словно увидела что-то ужасное во сне. Звук разбивающегося о кафель стекла. Пытаюсь вселить в себя надежду - девочка с верхнего этажа пошла ночью попить, уронила чашку на кафель. Не хочу вставать, боюсь, лежу и оттягиваю момент, но надо идти. В темноте, кажется, кто-то идет по пятам, еще мгновение и положит руку на плечо.

Коридор. Выключатель. Полоса света из ванной. Открыла дверь. Свет холодным мо-локом плеснул в глаза. Пустая стена. На кремовом кафеле пола разной формы фигуры - черные и зеркаль-ные треугольники, квадраты, ромбы. Зеркало разбилось. Глубокой ночью. Растеряно, смотрю на осколки. Сердце упало куда-то, и теперь бьется все быстрее и быстрее, как будто хочет вырваться и улететь, мне душно, я плачу. Пустая стена похожа на разочарование. Разочарование начинается, когда ночью, из глуби-ны сна слышен звук бьющегося о кафель ванной зеркала. Без всяких видимых на то причин. Но как же так?

ѕ Я же говорил, что надо купить то, овальное, в кремовой раме. Плитки на липучках - это, конечно, стильно, но ненадежно.

Первый раз мы поругались в дорогой парикмахерской, куда он привез меня. Мимо шла худая длинная кукла, он указал на нее, склонился ко мне и на ухо - хорошо хоть не в полный голос - сказал: "Вот какой надо быть". А я про себя весь вечер зло отвечала ему, и даже когда вернулась домой с новой стрижкой, в ванной, перед надежным зеркалом в кремовой раме, говорила своему отражению:

ѕ Спасибо, я как-нибудь сама разберусь, какой мне быть.

Иногда в городе на меня находило состояние необъяснимого транса, я была невидим-кой, разглядывала женщин, пытаясь определить, понравится ли ему та или эта. К красивым и ярким, наду-шенным, безупречно-кукольным я ревновала его, мне казалось, ему нравятся именно такие. Казалось, он бы обратил на них внимание, проводил взглядом, может быть, даже подошел. Казалось, он знаком с ними и тайно от меня с ними встречается. Я задыхалась от ревности и злобы и могла расплакаться прямо в метро или в магазине.

Два дня назад мы познакомились, он - студент ВГИКа, златокудрый и синеглазый, бу-дущий продюсер, стоял у окна и читал газету. Я, прислонившись к колонне в рекреации ВГИКа, ждала, ко-гда начнется просмотр дипломных работ, выискивала взглядом друзей в толпе. Взгляд остановился на нем. Прокатился с головы до ног. "Не плохо". Остановился на его ботинках и бессознательно, гипнотически, прилип к ним. "Ты пойдешь за мной, я, конечно, никчемный гипнотизер, но ты сейчас увидишь меня и пойдешь за мной". Каково же было мое удивление, когда уже после просмотра, продвигаясь по темной улице в сторону метро ВДНХ, я услышала быстрые шаги за спиной. Человек поравнялся со мной. Я повер-нула голову в его сторону, чтобы рассмотреть, кто это нагнал меня на темной улице. Он шел рядом. Молча смотрел на меня. Так продолжалось некоторое время, а потом он сказал:

- Привет.

На следующий день было Рождество, и мы отправились гулять по зимней Москве. Дошли до Красной площади, на стене кто-то снежками вылепил свой телефон 4537584 и надпись - "Позво-ни мне", грот Александровского сада был завален снегом, и с него, как с горки, катались дети. Мы забра-лись на вершину грота и смотрели на Москву. За спиной была Кремлевская стена. На Манежной площади стояла огромная елка, гуляли люди. Он показывает рукой: "это купол журфака, а вон там - Большой Ма-неж". Потом притягивает меня к себе, целует в губы. На виду у всей Москвы. Мы стоим рядом. Я смущен-но опускаю глаза и вижу, что сегодня, 7 января 1992 года, при температуре 15 градусов между ним и мной медленно летит большая серая стрекоза, похожая на военный вертолет.

- Ты тоже это видишь? - спрашивает он.

- Да.

И он делает вывод:

- Массовая галлюцинация.

Обнимает меня, сбивает с ног, и мы кубарем скатываемся с грота.

Через полгода он закончил институт. Устроился на работу в частную компанию по производству клипов и рекламных роликов. У него появились машина и мобильный телефон. Перестал но-сить старые вещи, сменил гардероб, читал газеты. Ему нравилось играть в делового мужчину, наводить на себя глянец, как будто с дерева содрали ветви, потом кору, остругали, и осталось блестящее глянцем лака, похожее на туловище куклы, полено. Он менялся, и менялось все вокруг, связанное с ним. Как будто он перелетал из одного мира в другой. Должна была меняться и я.

Он мог забыть обо мне на неделю. Потом звонил и предлагал увидеться. Трубка лете-ла вниз, на всю квартиру играла музыка, все вещи вышвыривались на палас - эта кофточка мало обтягивает и довольно блеклая; широкими быстрыми шагами в ванну, там сохнет юбка; колготы зацепились за шеро-ховатость двери, и теперь на боку стрелка… балансируя в воздухе, тороплюсь стянуть колготы, разодрать пакет с длинноногой куклой на картинке, достать другие, черные… под черные нужна клетчатая юбка, а где она? Вещи из шкафа летят на пол. Громко-громко, на всю квартиру, поет Милен Фармер о том, как она убегает от каких-то мужчин в военной форме. Зеркало. Золушка в черных колготах, приложившая к телу три разноцветные кофты, одна на другую, надевшая на одну ногу туфлю с хищным острым мысом, а на другую сапог на высоком каблуке и с квадратной пряжкой сбоку. Оранжевый свитер не подходит к юбке и под вопли Милен Фармер летит на пол, а красный слишком яркий, он гасит глаза. Опять придется надеть тот же черный махровый с косами свитер, что и в прошлый раз, который так ему нравится. Но не хочется повторяться, хочется быть всегда новой и самой лучшей для него. Только для него. Духи "Channel allure" из пульверизатора, как писали в " Cosmopolitan", - сначала за уши, потом на запястья, под свитер на грудь и под юбку. Когда-нибудь я приучу его к себе такой, какая я есть, а пока придется быть такой, какая ему нужна. Выйти в длинном пальто, плавно, как фея, открыть дверь машины, элегантно сесть на переднее си-дение (кажется, в английском журнале "The Best" целая статья была посвящена тому, как правильно са-диться в машину и вылезать из нее - если б я читала побольше этих журналов, кто знает, может быть, все было бы проще).

- Ты слишком много времени тратишь на трудные книги. Девушка не должна быть слишком умной, - сказал он как-то, пролистнув Мисиму, лежавшего на моем ночном столике, и мягко ки-нул книгу на диван.

Я пришла к нему в гости, он сидел за кухонным столом при свете настенной лампы и что-то на калькуляторе считал, обложенный разноцветными прайс-листами и каталогами, а я смотрела ка-кой-то нудный американский фильм в его комнате, где стояли большой черный кожаный диван и два ком-пьютера. Он ходил по квартире с телефоном, что-то говорил, потом, прикрыв трубку прошептал:

- Сева приглашает поиграть на биллиарде, можно поехать в "Армадилло".

Я согласилась, а потом вспомнила, что приглашена на вечеринку к друзьям, и прокри-чала через все три комнаты и коридор:

- Саш, я забыла, меня сегодня ждут в гости, у друзей новоселье, "Армадило" отменя-ется.

- Ну, хорошо, - сказал он, - поедем к твоим друзьям.

...Она была в черном шерстяном сарафанчике, надетом на голубую кофточку с ворот-ничком. У нее черные короткие кудряшки и острый носик с большой родинкой. Она шустрая и затаившая-ся, как маленький хищный зверек, сидела на коленках на стуле, держась за спинку, что-то говорила, помо-гала готовить салаты… Он стоял и смотрел задумчиво на город из окна шестого этажа; осенним вечером были видны мигающие бенгальские огни фонарей и черные контуры домов, кое-где инкрустированные све-тящимися окнами. На нем - черные брюки и серая шерстяная рубашка с костяными пуговицами. Оказа-лось, у них есть общие знакомые. Они перебросились парой слов.

- Он какой-то гордый и грозный, - сказала она потом…

- Она грязная, у нее прыщи на плечах. Она похожа на ведьму. Вечно ты общаешься непонятно с кем, - бросил он.

- Когда ты успел разглядеть ее прыщи, - удивилась я, - ты же весь вечер молча стоял у окна (потом наскоро съел салат и утащил меня, даже не дав толком ни с кем поговорить).

- И не надо было приглядываться. Красные прыщи на плечах. Хоть бы кофточку с длинным рукавом надела.

- Она - моя лучшая подруга, и у нее много достоинств.

- Хорошо, общайся с ней, мне-то какое дело…

- Так странно, - ворковала она по телефону, - я опять встретила его на эскалаторе. Я ехала вниз, он вверх, он спустился, мы поговорили…

- Представляешь, что это за человек, - я встретила его в ГУМе, он был с какой-то де-вицей.

- И как девица?

- Ничего себе, что надо…

- Кто эта девица, с которой ты был вчера в ГУМе?

- Это секретарша моего шефа, мы искали подарок…

- Ты представляешь, он теперь работает в соседнем отделе, продюсером какого-то рекламного ролика.

- И как он?

- Мы частенько пьем вместе кофе…

- Ты что-то совсем меня забыл, не звонишь. Я стала волноваться, здоров ли ты. У тебя что-то случилось, проблемы?

- Нам надо встретиться, поговорить.

Я еду, раздумывая о том, что он хочет мне сказать. А вдруг он предложит выйти за не-го замуж…

Мечтаю, рассматривая прямоугольные лампы вагона метро. Когда будет свадьба, я не буду надевать белое платье и какую-то дурацкую фату. Я буду в белом брючном костюме, с кремовой ро-зой в петлице, подстригусь совсем коротко, а он будет в черном камзоле, с кружевными манжетами. Хотя нет, тогда бабки, работницы ЗАГСа, скажут, отхватила себе, а сама-то заморыш; я тогда лучше надену длинное черное платье с широкой юбкой и красными оборками или короткое красное кимоно.

В трамвае много народа. Я сижу у окошка и думаю, когда-нибудь у нас будет ребенок, пытаюсь представить себе это чувство, что у меня в животе ребенок от человека, которого люблю; инте-ресно, а ведь все сразу изменится: и мысли, и мир вокруг. И я…

Спустя час, - в машине, что остановилась на Воробьевых горах. Видны остров и церквушка на фоне желтых листьев и серого неба.

- Мы разные, нам лучше расстаться.

- Да, наверное, ты прав, - едва сдерживаю слезы, боясь покраснеть от неожиданности, и кажется, что сердце бьется так сильно и громко, что там, на острове, и то слышен его стук.

Что может еще сказать женщина, которую оставляют? Броситься к нему, обвить ру-ками шею, не могу без тебя, думаю только о тебе, думаю твоими словами, живу в ловушке, стены которой - твои вкусы и понятия о том, как должна жить и чувствовать я, - возвел ты. "Разные", - значит, попросту не любишь. Кукла тебе не нужна больше. Наигрался. Ты уходишь, и мне - только сказать вслед: " Да, навер-ное, ты прав". И оставаться в душной пустоте, потому что я не знаю, куда мне дальше идти, даже после нашего разговора. Споткнувшись, я выхожу из машины и теряюсь в серо-черной, испачканной усталостью толпе в метро. Иду, шатаясь, по переходу, выхожу на другую улицу, не знаю, как она называется, иду под дождем с развевающимися от быстрой ходьбы полами пальто. Три грузчика, в серой спецодежде, суетя-щиеся у пикапа с какими-то свертками, вдруг прерывают работу, выпрямляются, смотрят на меня, один из них тихо спрашивает:

- Девушка, вы что-то потеряли?

Я молча, еще более ускорив шаг, прохожу мимо. Мне стыдно за себя, за тебя, за го-род.

Глава4
Фарфоровые куклы

Кукла проворно чай подает.
У ворот усевшись,
Наслаждаюсь прохладой.

Кабаяси Исса

Подруга живет в старом сталинском доме у станции метро "Динамо". В ее трехком-натной квартире полумрак, множество вещей и необыкновенная пустота. Это настоящий музей, точнее, сразу несколько музеев, собранных в одном месте, на небольшой площади трехкомнатной квартиры. Здесь начинаешь ощущать неудержимую страсть заполнения пустоты. Два тренажера-велосипеда, шкаф-купе, множество мягких игрушек - кошек, собак, зайцев, которые никогда не повторяются и постоянно исчезают, сменяясь новыми. Накладные желеобразные груди, лежащие в пластиковой коробке, накладные ногти и ресницы. Косметика, разбросанная по узкой длинной комнатке-спальне, почему-то напоминающей мне коробку или внутреннее помещение пирамиды, куда сложили все, некогда принадлежащее мумии. Лаки, губные помады, надоевшие пузырьки от духов, коричневая циновка на полу, красные бархатные шторы, раскрытая шкатулка с потерянной крышкой, в которой бижутерия, бусы, отдельные бусины, пластмассовые посеребренные заколки и резинки с бабочками. На стене висит сомбреро, привезенное из Мексики, и бу-мажные елочные игрушки из Таиланда. Циновки с драконами, видеокассеты и журналы просунуты во все пустующие щелочки.

У двери, только входишь в эту спаленку-футляр, навесная полка, на ней сидят фар-форовые куклы, которых она любит и с детства коллекционирует. Дамы в кружевных платьях, арлекины, пупсы, девочки лет восьми. Очень похожи на живых. Не такие, как все прочие куклы, - их нельзя раздеть, нельзя ими играть, их легко разбить. Фарфоровые куклы, сделанные в натуральную величину ребенка, не-сут в себе что-то зловещее. Вдруг представляю семью, где нет детей. Там наверняка в гостиной сидит такой фарфоровый ребенок. Заполнить пустое кресло, украсить интерьер, потратить деньги (фарфоровая кукла - дорогое удовольствие), отдать частичку неистраченной нежности, ласковый взгляд.

Но если не предаваться грустным фантазиям, то не так уж и плохи фарфоровые кук-лы, у них живые глаза, лица и по- настоящему сшитая одежда. Это целое искусство - фарфоровые куклы. Никогда не знаешь, что у куклы внутри. Там может оказаться железный механизм, с помощью которого она говорит "ля-ля", полость или вата. Это не главное, этого не видно. Главное - чтобы были большие глаза и красивая одежда. Тогда куклу заметят и купят.

Такая розовая и такая большая. Неимоверно высокая девушка, с крашеными белыми волосами, собранными в тугой хвост, в ярко-розовом костюме. В руке маленький серебряный чемоданчик, плавно, в ритм походки покачивает им туда-сюда. У девушки - длинные плотные ноги в белых туфлях на высоких каблуках, вся она аж светится чистотой. Я шла за ней и поглядывала на нее с восхищением и опа-ской, как, должно быть, поглядывают домашние кошки на тигриц и пантер. Пусть она будет подобна чуду - появилась из другого мира и идет просто так, в никуда.

Кому нужна сломанная, некрасивая кукла? Ее обычно мучают, делают служанкой принцессы - новенькой куклы в нарядном платье. Ее стригут наголо, отрывают у нее руки и ноги, ее ту-фельки дарят другим, откручивают голову, вынимают глаза и делают их бусинами. Кому нужна больная кукла?

...Она сидела, слегка ссутулясь, девочка лет пятнадцати, с огромными голубыми гла-зами. Ее тонкие русые волосы стянуты в два торчащих в разные стороны коротеньких хвоста, на ней корот-кое черное платье, а в руках - черный кожаный рюкзачок. Она сидела и смотрела по сторонам удивленными глазами. Доктор вызывает ее, она скромно ставит рюкзачок на кушетку, садится, открывает рот, яркий луч света освещает ее нижнюю губу и глубокую, покрытую серым налетом, сифилитическую язву, похожую на клок выдранного мяса. Два врача тяжело молчат, потом одновременно говорят что-то строго, она встает, сутулясь, идет прочь, видны рытвины и прыщики на ее лице и большие, похожие на шары, наполненные водой, груди. Идет вразвалочку и смотрит униженно из-под бровей...

Старые куклы вызывают совсем другие чувства. В них играло не одно поколение де-тей. Они потрепанные и блеклые, но это не уменьшает их прелести. Какое-то очарование остается, и сла-бенькие ладошки ребенка тянутся именно к ним. Вокруг них неуловимое пряное облачко, тихая ностальгия и грусть. Все куклы напряженно ждут своего часа и хотят понравиться, оттого их глаза стеклянные и смот-рят в одну точку. У старых кукол особенно.

...Бабушка в красном берете с черным кожаным кантом, на коленях у нее сумка, а в сумке маленькая тоненькая серая собачка. Бабушка поймала мой взгляд, место рядом с ней освободилось, я села, раскрыла книгу, читала о древней Греции, а бабушка говорила, что она собачку не может оставлять одну дома и возит везде с собой, даже в санаторий. Ведь ей одиноко и скучно в пустой квартире. Когда она говорит, вдруг судорога проходит по ее лицу, губы словно выворачиваются наизнанку, брызжет слюна, слегка высунутый в волне заикания язык дрожит. Она трогательна. В Древней Греции сельское хозяйство имело ряд обусловленных географическим положением особенностей, собачка любит картофель, и бабуш-ка толчет его с мясом. А еще собачка очень добрая, она спит на подушке, положив на нее голову и лапы. А в древней Греции культивировали оливы, делали из них масло, а еще, оказывается, перед обжигом на глину будущего кувшина накладывали палочкой рисунок, обжигали, обводили черной эмалью, а наносили после тонкие линии белой краской - черты лица. Бабушка вспоминала, что внуки, когда приезжают погостить, ругаются из-за того, кто будет спать с собачкой, а вдруг она всю жизнь так и ездит в метро, прячась от оди-ночества за сумкой с серой полусонной зверушкой. Собачка посмотрела на хозяйку, та погладила ее голов-ку, сказала ей что-то и прокомментировала: "Всё понимает". Потом на остановке старушка упрятала со-бачку в сумку, нежно затолкала туда ее головку, застегнула молнию, вышла, забыв обо мне, даже не по-прощавшись...

Куклы многое могут, особенно если в них упрятан скрытый механизм и есть заводя-щий ключик. Кукла может жевать, ходить, произносить слова, баюкать ребенка, говорят, даже стирать бе-лье, мыть посуду, и, наверняка, строить глазки.

...Шла впереди по тротуару. У нее короткие ножки, затянутые в черные капроновые чулочки. Рыжие волосы, длинные, кокетливо перетекают через правое плечо на грудь. Уверенные мелкие шаги. Тук-тук-тук. На ней короткий терракотовый плащик, что придает ей сходство с маленькой глиняной статуэткой. Мелькает кремовая подошва ее туфель на высоких каблучках. При соприкосновении с асфаль-том они издают звуки, похожие на погремушку. Как будто в полости каблука - бисер.

...Села напротив. Ничего особенного. Глазищи на полстраницы, и знает, что на пол-страницы. Сидит вся в своих мыслях, задумалась о чем-то, то опускает глаза, то поднимает, даже у меня мурашки по коже забегали. Синий костюмчик в полоску, голубая кружевная рубашка, такая миленькая юная леди. Пышечка. Сейчас приедет домой, переоденется. Что станет делать? Смотреть телевизор. Зво-нить подруге. Гулять с мальчиком. Чистить картошку. А вдруг она одинокая? Мне захотелось с ней позна-комиться. Но она не вышла на моей станции. Я представляю ее реакцию: "Девушка, а можно с вами позна-комиться". Измерила меня глазищами, а я бы стояла вся красная. Она бы подумала обо мне Бог знает что, а я ведь так, только хотела узнать, какая она. Впрочем, может быть, она и не подумала бы ничего, а смерила меня взглядом и прошла мимо.

Интересно проследить историю возникновения кукол. Кто знает, может быть, глиня-ные статуэтки богинь, в которых когда-то страстно верили, а потом забывали, становились бессмысленны-ми, валялись в пыли, в них играли дети. Может быть, именно так и появились куклы. Из забытых, утратив-ших свою силу богинь.

Лица их всегда приятны, непроницаемы и невозмутимы. Фарфор не дает свободы ми-мике. Даже если в помещении холодно, пусто, за окном дождь и слякоть, а в доме напротив - взрыв, кукла спокойно смотрит в одну точку стеклянными глазами.

...Две глухонемые девушки, от них буквально исходит фейерверк, в духе "Queen". Од-на высокая худая блондинка, в длинном обтягивающем пальто, в черных брюках, только ботинки-штиблеты - с белым. Подруга - овечка, кудрявая брюнетка, в красной ветровке и черных брюках. С песоч-ного цвета рюкзаком из толстой грубой кожи. Они стояли у черных вагонных дверей, мимо которых летела тьма, говорили что-то очень эмоционально на языке жестов. Сколько в этом первобытного: другая система времен, измерений. Первая прожестикулировала что-то второй, та открыла рюкзак, вынула оттуда флакон духов, надушилась. Никакой неловкости, легко и свободно. Как будто здесь только они, а вокруг никого нет. Такие яркие. Счастливые.

...Не бабушка, не олд леди. Седая, с короткой стрижкой-ежиком. В квадратных очках. На ней интересный наряд. Плед с бахромой, кремово-коричневый, в котором посредине проделана дырка и обшита кожей. Сумка сшита из синего с красным шарфа, тоже с бахромой. А вместо шарфа - холщовая ска-терть с орнаментами. В руках у нее - кочан, или букет розовых цветов, завернутых в листья салата. А какое чувство собственного достоинства. Умирающая интеллигенция не сдается.

Они умеют ждать. Куклам совершенно не важно, кому они принадлежат, кто их хозя-ин.

... Сидел напротив меня мужчина в модном плаще из палаточной ткани. Со счетной машинкой, папкой, писал и высчитывал что-то. Руки, держащие ручку, умеют считать деньги, эти два пальца - большой и указательный - крепкие, уверенные.

Куклы несут на себе расовые признаки. Черты их лица выдают их национальность. Бывают куклы-негритянки. И куклы-цыганки. Как их ни стриги, как ни одевай, этого не скрыть.

...Сидит за столиком и тонкими пальчиками ломает песочное пирожное. Разговарива-ет с бледным молодым человеком.

- Ты принесешь мне Бартока и Шнитке?

- Да, конечно, завтра.

- А у меня есть диск Глинки.

- Нет, пока не надо.

У нее черное каре, черные глаза, черные брови, черные волоски над верхней губой. Молодая еврейская девушка. У нее девственная кожа и румяные округлые щечки. Спокойствие и уверен-ность. Новенькая серая кофточка. Настоящая пианистка. Я так же могу ее представить в оркестровой яме театра за виолончелью. Нет, скорее за арфой или со скрипкой. В маленьком классе детской музыкальной школы. Жаль только, что однажды спокойствие уйдет, вокруг глаз образуются ямы и круги, рассеется и румянец, со временем она превратится в старую еврейку, будет заставлять внуков сидеть часами за старым черным пианино, царапины на котором напомнят седину. Но сейчас она еще молода, и даже если ее наря-дить в какой-нибудь пластиковый костюмчик или в платье семнадцатого века, ее прелесть не убудет. Ее никогда не примут за негритянку, датчанку, а также за кассиршу.

Любимую куклу мне не покупали. Приехал мужчина с большой коробкой, которую он положил у моих ног, а ему отдали мою детскую деревянную кроватку, такую маленькую, что не понятно, как я умещалась в ней когда-то, била рукой погремушки со слониками, смешно спала, уложив руки под по-душку. Через высокий деревянный забор узкой кроватки смотрела на комнату, словно из-за изгороди, пы-таясь уснуть.

В коробке лежала кукла, фарфоровая. У нее было мягкие белые волосы и серые глаза. Похожая на скандинавку худая девушка в длинном платье, с мелкими цветочками и оборками. В тот же вечер я ее раздела. Сняла носочки и туфельки, она была совсем не похожа на кукол-пупсов - длинные ноги, такая изящная.

Ночью я спала на диване, как взрослая. А она сидела в кресле. Мне нравилось просы-паться и видеть ее тихо ждущей, покорной. Через некоторое время я слегка подстригла ее волосы. Немного кривенько, ну и что… Куда она делась, я не знаю.

Потолок нависает и давит, задыхаюсь. Как страшно - проснуться в гробу или в ко-робке. Только и останется - лежать, вытянув руки и ноги, плакать и учащенно дышать. Тесно, невозможно убрать рукой со лба волосы. Только бы заснуть.

Из щели между шторами потолок прочерчивается лучом света. Луч толстый, как алю-миниевая балка, хочется схватиться за него обеими руками и выползти в окно. Хочется выбраться из ло-вушки. Я лежу с открытыми глазами. Вспомнила, что я фея. Значит, могу себя оживить. Потянулась в бе-лых простынях, как ожившая, наконец-то, кукла, замерзла, накинула свингер. Пошла на кухню, поставила чай, выбрала из пакетика с травами мяту. Стояла и смотрела в ночное окно на фонари (было 6 часов). Я снова вспомнила, что все не совсем так, как нам кажется, как мы хотим, а иначе, едва уловимо, подобно неслышному звуку. Надо только оторваться от земли на пару сантиметров. В голове у меня звучал "Вальс цветов", босиком я плавно танцевала на линолеуме кухонного пола. Как здорово, я снова Киркха, значит, теперь все пойдет, как надо.

Небо светлело. "Эх, хоть раз бы увидеть летающую тарелку, что-то нереальное, из ря-да вон выходящее, как печать волшебного мира, который рядом и ощущается близко, но незрим". Небо стало густо-синим, прямо перед моими глазами образовался надрыв, белая трещина, указывающая на то, что солнце близко. Летающей тарелки нигде не было. Только бледное уходящее за тучи пятно луны. Я от-вернулась от окна, налила мятный чай в черную чашку. За спиной - неслышный звук, небо быстро посвет-лело, тайна уснула, а неуловимые ощущения юркнули куда-то. Родился новый день. Прошла в комнату, села в кресло, как некогда моя кукла.

Глава 5
Камень и капли

Капли точат, не силой, а частотой падения в мою душу. Месяц назад по телефону она мягко, как бы между прочим, сказала: "Знаешь, мы же теперь работаем с ним в одном отделе. Он оказался таким хорошим, мы очень нежно дружим. Вчера вместе пили кофе и обсуждали дальнейшую работу. О те-бе не говорили". Я слушала, становясь легкой и призрачной, сейчас оторвусь, полечу и буду безостановоч-но лететь, сама не зная, куда. "Эй, что это ты так быстро смылась?" - "Ну, ладно, давай еще поговорим". И мы говорили друг другу какие-то ватные, пустые слова, а можно было повесить трубку или дать пощечину пустоте. Комната уменьшается, стены давят, становится беспокойно, душно, хочется бежать из этой ло-вушки в панике, только бы спастись. Спустя несколько дней, слегка придя в себя, я нечаянно включила ра-дио, в это время песня подошла к концу и голос дикторши сообщил: "Эту композицию Аня Маркова про-сила передать Саше Ильюхтину, которого она очень любит и просит, чтобы он на нее ни за что не обижал-ся". Я стояла и удивленно, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, смотрела на радиоприемник. После этого я не слушаю радио, оно стало моим врагом. Оно тоже против меня.

У меня есть потрясающая коробка, картонная, черная с красными цветами на крышке, изнутри обитая красным сукном, да, достаточно траурная, напоминает гробик. Туда складываются теат-ральные и музейные билеты, открытки, фотографии и письма. Это память. Недавно вывалила содержимое коробки на пол: "Может, вышвырнуть половину в помойное ведро". Я кладу сюда нечто, связанное с ка-ким-то человеком, и он покидает меня. Остается испачканная чернилами бумага, которую можно сжечь, превратить в пепел, - больше ничего. Жизнь, в отличие от рукописей, горит. Собралась выкинуть все это, а потом остановилась - а что изменится? Ты блуждаешь в ловушке, в своей коробке и никогда не выберешь-ся, если не суждено, если на это у тебя не хватает сил. Отложила: счет из бара "Би-Би Кинг", куда мы ходи-ли вместе год назад, пили клюквенный сок; открытки, которые она привезла мне из Испании; программка спектакля "Трактирщица" театра на Юго-западе. Сложила все в мусорный пакет, долго рассматривала его фотографию и засушенную розу, некогда красную, теперь сухую, пахнущую пылью, по цвету похожую на запекшуюся кровь. Его фотографию у меня не хватило духу выбросить, а роза была брошена в пакет. На фотографии он такой, как когда мы встречались, "а еще я очень редкий, у меня глаза синие", действитель-но, большие синие глаза, вьющиеся жесткие волосы и тонкие губы, что, как говорят, выдает скрытность характера. Обычный приятный мужчина за рулем "форда" - для прохожих, идущих по улице мимо застыв-ших стоящих в пробке машин. Или сливающееся со всеми прочими лицо в окне кафе, руки, держащие ча-шечку кофе, - мгновение и забыл. А для меня - один из немногих и, может быть, единственный, с которым хотелось жить в одной квартире, просыпаться каждое утро и гладить его жесткие кудрявые волосы, завтра-кать, ждать с работы, печь ему пиццу, родить от него ребенка.

Но бессмысленно нестись вслед за памятью и головой биться о стены. Два вещества в колбе через десять минут взорвутся или окрасятся в новый цвет, и так же, боль вскоре попятится на цыпоч-ках куда-то прочь. Я буду спокойно ходить по этим переходам метро, всматриваться в лица людей, поку-пать вещи, все еще надеяться на чудо, на счастье.

Звонила ей, не знаю зачем. Он взял трубку: "Алло, вас слушают, говорите". Я повеси-ла трубку, как девочка-подросток, воровато дрожа. Стала бояться города, станций метро и магазинов, где я могла встретить их вдвоем, счастливых и влюбленных, почувствовать себя маленькой, ничтожной, потух-шей.

Первое время я не спала. Пила только кофе без сахара, а еда вызывала у меня тошно-ту. Все мои мысли были только о них.

Утро, снова не сплю. Вышвыриваю все вещи из ящиков: книги, фотографии. Я не мо-гу мирится ни с чем, что раздражает и унижает меня. Складываю раздражающую одежду в мусорный па-кет, туда же кидаю дешевую помаду, лосьон, целый ворох бумаги, туда же - морскую звезду из серванта, она привезла ее из Португалии два года назад и осенью, в трамвае, к моему необыкновенному восторгу протянула мне со словами: "Я же знаю, что ты их любишь". А звезда была желтая, с серыми острыми ши-пами. Туда же летят два кольца - одно медное с черным ониксовым сердечком, что купила себе, не понятно зачем, в каком-то дешевеньком универмаге, и другое, серебряное, - две руки, между которыми янтарный шар, - ее подарок мне на прошлый день рождения. Летят его книги, старая юбка, кассеты, которые я слуша-ла, пока встречалась с ним, - их музыка возвращает мне то время.

Переставляю мебель в квартире, убираю лишние предметы, стираю пыль, мою пол, главное - всё изменить и сбежать, без оглядки сбежать из ловушки. Капли моей собственной желчи насти-гают меня где угодно, не взирая на судорожный бег. Роюсь в себе и препарирую себя, раскладывая каждый день прошлого на множество составляющих его минут, жестов, действий. Невидимая грань. Взрыв. Я ста-новлюсь другой.

Глава 6
Good-evening, New-York!

Марионетка вырвалась на свободу, порвала все нитки, беспомощная, испугалась. Ку-да, к кому? Все то же неизменное метро. Вагон полон, все места заняты, на остановке кто-то встал и вышел. Место освободилось, но его никто не хотел занять. Я села. От соседа несло перегаром. Он - молодой чело-век с глубокими морщинами на лбу. В кожаной косухе, грязных черных джинсах и плетеных кожаных бо-тинках.

Наверное, ему не терпелось поговорить, сказал, что у меня сильный характер, потому что маленькие ногти и тонкие пальцы. Интересно собирать свой портрет, состоящий из мнений разных по-сторонних людей. Итак, у меня сильный характер. А что же у него? Он просит прощения, что пьян. Его го-лубые глаза мутны, и во всем облике что-то от старого больного тощего пса, у которого свалялась от грязи шерсть, несколько лишаев и выдран клок шкуры собаками из соседнего двора. Руки в шрамах, из под ко-ротких брюк проглядывает белесая кожа с красными ссадинами. Сегодня напился с горя. Открывает сумку - черный, из плотной ткани грязный женский портфель, - там телефонная трубка, какие-то бумаги, он вы-лавливает свернутый листок и протягивает мне. На листке написано:

"Свидетельство о разводе Елены Борисовны Автаевой, 1972 года рождения, и Петра Николаевича Автаева, 1968 года рождения…"

- Прожили десять лет счастливо, а потом как сглазил кто. Все в момент. Теща во всем виновата, хотела квартиру у меня отнять.

- Разве такое возможно - от сглаза?

- Я считаю, да. Жили, как по маслу. Не скрою, не в том возрасте, пил. Два года пил, положила меня в больницу, год не пил. Потом снова здрасьте, пожалуйста. Ребенок есть, скоро четыре ме-сяца.

- И неужели развелись?

- Она мне звонит. Может, побесится и станет, как раньше. Мы уже десять лет вместе, понимаете, барышня, в институте связи вместе учились, не скрою, не в том возрасте, два года до этого жи-ли просто так, она аборт сделала, такая отчаянная, поехала в пятьдесят третью больницу и сделала. И с раз-водом так. Сказали прийти к трем, я прихожу к трем, думаю, все обойдется, а они мне свидетельство - "на", говорят, она уже пришла в двенадцать, до меня, и обо всем распорядилась.

Его незлобные глаза с красными веками напоминают взгляд больного сенбернара. В них столько глубокой боли, тоски, отчаяния. Японцы голубоглазых дразнят "бычьи глаза". Глаза жертвы.

- А что это у вас за перстень? - он указывает взглядом на перстень с моего мизинца.

- Да так, купила на Тверской.

- А это не с мертвецов? Я просто занимаюсь, - он перехватывает мой испуганный взгляд, - вы не подумайте, барышня, не хочу вас пугать. Наши ребята иногда снимают такие... с не совсем живых. Вы не волнуйтесь, я, наверное, ошибся…

Может, и правда, - всё просто и незамысловато, во всем виноват перстень, его надо снять, кинуть в реку, и всё изменится к лучшему.

- Нет, ручная работа, конечно, я пьян, - продолжает нетрезвый собеседник. - Началь-ника зарезали. Завтра похороны. Молодой парень, 37 лет, сидел во дворе, много народу было с ним, все равно зарезали, столько, говорят, ран, завтра похороны, опять пить. Будет 200 человек, все мужики, все бу-дут пить. А ведь среди них есть верующие. Вы что, думаете, у начальника отделения связи останкинского района верующих друзей нет? Он сам верующий, а как же они? Значит, придется им не пить завтра...

Между тем поезд приближается к тому отрезку, где из туннеля он должен вырваться на свет и лететь по мосту над рекой. Я смотрю на свое отражение в оконном стекле на фоне вечерней Москвы, да, сижу и разговариваю с этим человеком.

- Вот, сейчас будет мое любимое место. Присмотритесь. Набережная. Дома лесенкой. Утром, когда солнце всходит, - все вокруг розовое, свежее. Одно слово - Нью-Йорк, красота, представляю сразу Гудзонский залив, Статую Свободы вдали. Утром, когда здесь еду, всегда говорю "Good morning, New-York". Там, на набережной, всегда "скорая" стоит. Как-то, лет в пятнадцать, гулял с мальчишками, вижу - у воды сидят мужики. Один прыгнул. Затылок из воды торчит. Мы думали, нырнул, ноги поджал, шутит. "Вылезай, - говорим, - пиво открыли..." А он мертвый.

Поезд выныривает на поверхность. Сизое небо, в темноте - пруд, железки и черные трубы завода ЗИЛ, темные провода и деревья.

- Мрачное место.

За окном показалась река, а на той стороне - дома ступеньками, в огнях.

- Good-evening, New-York! Вот, здесь с парнем на память только и фотографируйся. Никто не поверит, что такая красота может быть в Москве. А утром вон там шпиль, как Статуя Свободы. Эх, плохо мне здесь. Не выбираешь, где родишься. Я б уехал в Европу, знаю английский. И американцев, и англичан речь понимаю. Но не выпустят, посмотрят военный билет, скажут - сиди тут. А там бы у меня все было по-другому, лучше.

- А, может, вам стоит бросить пить?

- А как бросишь, мне уж тридцать один год...

Он роется в сумке, протягивает паспорт. Фотография - он молодой, в белой рубашке с узким черным галстуком. Волосы аккуратно зачесаны - наверное, торжественно шел фотографироваться на удостоверение личности. Выдано тогда-то, таким-то отделением милиции, паспорт, серия, номер. Так тро-гательно смотреть на фотографии в паспортах. Трогательно и немного грустно. Чем старше человек, тем почему-то грустнее.

- Я был большим и сильным, а стал маленьким и слабым. Что творится, не понимаю. И все же от добра - добра не ищут. Вот начальник: две жены, три ребенка, иномарка, квартира, как они, же-ны, все поделят?

Печать об отрицательном резусе и о военной службе, в графе "семейное положение" - две печати. Женился - 1991 года, и вторая, свеженькая, о разводе, 1999 года.

- Фамилию мою оставила, хорошая у меня фамилия - Автаев. Теперь квартиру менять придется, мы живем - я, мама, сестра с мужем. Будем менять. Ну, я все думаю, она побесится, вернется.

- Красивая?

- Деми Мур... мужики в метро подходят, ты что, говорят, с Деми Мур, что ли? Я гово-рю, нет, это моя жена, Елена Борисовна.

Взял паспорт, по-стариковски копается в сумке. Моя остановка.

- Знаете, я видел, у вас, барышня, очень серьезная книга. Не читайте в метро. Во-первых, хрусталик трясется, зрение испортить можно, во-вторых, такие книги надо медленно читать, не-сколько раз перечитывать и думать.

Глава 7
Желания

Я оказалась в Эфесе, в том месте, где провела свои последние годы Дева Мария. Я стояла около квадратной ямы, где был дом, в котором она умерла и откуда вознеслась на небо. Самая оди-нокая из всех когда-либо существовавших женщин. Одинокая без вины. К ней съезжается множество тури-стов из разных стран - посмотреть на квадратную яму, помолиться в маленькой церквушке, поставить одну свечку в песок, а другую зажечь, дать ей чуть-чуть погореть, затушить о песок, увезти с собой.

Здесь есть Стена желаний. К ней множество записок привязано - ленточками и обрыв-ками целлофана к натянутым лескам. Целая стена, сплошь состоящая из записок на обрывках бумаги, мага-зинных чеках, на листочках из церквушки, где на обратной стороне - проповедь из Библии со словами о судьбе и о том, что ее определяет Бог. Но люди все равно судорожно пишут на листочках свои желания, пытаясь выскользнуть из ловушки судьбы сквозь узенькую щелочку. Мадонна поможет.

Безумное небо уходящего бабьего лета - белые, голубые, сизые, синие, серые клочья. На окне и в комнате откуда-то появилось множество божьих коровок, они, наверное, прячутся от будущего холода. Одни красные с черными пятнышками, другие черные с красными пятнышками, кремовые с ко-ричневыми пятнышками. Невозмутимо и медленно ползают по оконному стеклу. Одна разгуливала, как малюсенькая машинка "Пежо" по моему письменному столу. Другая ползала по окну, наверное, траектори-ей своего движения писала какие-то буквы, послания мне, которые я не прочитала, потому, что не хотелось.

Когда-то давно я была застенчивой девочкой и смотрела в пол, не поднимая глаз на собеседника. Я так же боялась отвечать у доски и с места, молчала и с трудом получала тройку за скром-ность. Родители привели меня в театральную студию, "может быть, станешь уверенней в себе". Через пол-года раздавали роли. Для Золушки я была слишком нежна и бела. Золушкой сделали живую черноглазую девчонку с черными цыганскими волосами. А я стала Феей. Я появлялась на сцене призрачно и волшебно, в серебряном платье, перешитом из маминого свадебного. Мы отыграли спектакль перед детьми, и какой-то малыш подошел ко мне в конце и так трогательно, так смущенно подарил букет роз. Золушка сделала резкое движение в его сторону, она ожидала, что цветы достанутся ей.

Как страшно, когда фея становится злой. На ночном столике книга Чуйковой, она пи-шет, что вернуть любимого очень просто: завязываешь узлом две шерстяные нитки, кладешь в угол, на сле-дующий день кончики следует опалить, так повторять три дня, после чего нитки сжечь и зарыть под бере-зой. Можно сделать куклу из глины, вложив внутрь нее фотографию разлучницы, куклу обжечь и на пере-крестке со всей силы бросить на асфальт. Или толстой штопальной иглой перечеркнуть фотографию, где она сидит на лестнице в оранжевой полосатой кофточке, обхватив колени руками, ее черные волосы разве-ваются на ветру, и губы едва заметно улыбаются.

Блуждая рассеяно по лабиринтам улиц, я думала, может быть, не поздно все испра-вить. Проигрывала в воображении множество ситуаций: вдруг он вернется, или сама позвоню ему, приеду в гости, или устрою нечаянную встречу. Хотелось перелистнуть несколько страниц назад, а эти вырвать и сжечь. Но рукописи…

Смутное ожидание неожиданного поворота, как в новелле, - вдруг окажется, что я ошиблась, он позвонит, расскажет, что ездил в командировку, или проснусь, мы будем пить вермут, рас-скажу ему все, и мы вместе посмеемся. Очень трудно настроить себя на чужую жестокость, на безразличие. Просто-напросто каждый добивается своих целей, и никто никому не нужен. Я всегда считала, что женщи-на должна быть личностью. Она считала, что женщина должна быть душечкой. Мне казалось, что главное - чувство собственного достоинства, доброта, стиль. Ей казалось, что главное - иметь мужчину.

Из театральной студии меня выгнали. А вместе со мной и мальчика, который играл короля. Он провожал меня до дома и пытался убедить, что виноват во всем он.

Стулья стояли полукругом, мы усаживались на них перед обычными актерскими уп-ражнениями на развитие голоса и памяти. Король сел рядом со мной, тихо пересказывал какой-то фильм. Рядом с ним с другой стороны хотела сесть девочка, игравшая пажа, он отодвинул стул, как в комедиях Ча-плина. А у нее хватило ума посмотреть, куда она садится. Она дала затрещину Королю, посмеялась, села рядом, слушала, что он говорит. Золушка хотела опуститься на единственный оставшийся свободным стул рядом со мной. Я, как несколько минут назад Король, выдвинула из-под нее стул. Она упала, ударилась за-тылком о сидение стула. Ей плохо. Ее тошнит, приезжает "скорая". Золушку увозят в больницу с сотрясе-нием мозга. Девочка, игравшая принца, ее подружка, едет с ней. А Фею и Короля выгоняют из студии с по-зором. Мы, грустные, идем по дороге, он берет меня за руку, говорит, что я давно ему нравлюсь. Конечно, Золушкам нравятся Принцы, Феям - Короли. Эта была моя единственная доведенная до совершенства роль. Теперь надо как-то помочь самой себе.

Можно было написать ему письмо. Такое, что даже мертвеца бы пробрало. Он бы сломя голову прилетел ко мне на своем серебристом "форде", и мы опять на скорости 150 км/ч ехали бы по Каширскому шоссе и целовались на каждом светофоре так, что водители соседних машин стыдливо отво-дили глаза в сторону.

Но я не написала ему письмо, зачем мне мужчина моей подруги. "Отдай мои куколки, верни мои денежки".

Вот уже два дня я сижу дома, на паласе, пью кофе с молоком и медом, или кофе с мо-лочным ликером, или с лимоном, и раскладываю пасьянсы на картах. Не представляю, что дальше может случиться в моей жизни, смогу ли я когда-либо полюбить другого мужчину, смогу ли жить дальше со всем этим грузом. Сижу, тасую карты, раскладывая их снова и снова, задавая один и тот же вопрос: "Вер-нется ли он?" Иногда карты халтурят, и пасьянс сходится, в руке остаются четыре туза, значит, он вернется, но я уже не могу в это верить, не могу этого ждать и даже не могу представить, как это будет. Если пасьянс не сходится, мне становится тоскливо и больно, - значит, все действительно потеряно, но как тяжело с этим смириться...

"Ты проиграла, Золушка, хотя у тебя были все возможности победить".

Руки болели от механических движений - разложить карты сначала на четыре стопки, снять до туза, оставшиеся собрать, разложить на три стопки, снять до туза, разложить на две и - что оста-нется - раскрыть веером в руках. Пальцы ломило, как будто я три дня подряд сижу и отделяю чечевицу от гороха. В глазах мелькали бубновые дамы и трефовые девятки. Даже когда я, шатаясь от напряжения и рас-творенного в горячем кофе коньяка, шла на кухню за новой порцией напитка, на стенах и полу мерещи-лись мне червовые шестерки и пиковые валеты.

Чтобы как-то отвлечься, читала о Древнем Египте. Там очень верили в силу слова. На мумию недавно усопшего клали листок бумаги, на котором были перечислены его грехи с частицей "не". К примеру, на мумию пьяницы клали листок с надписью "Не пил". Это должно было спасти его душу.

Пила кофе с коньяком и валерьянку и поняла - его уже нет у меня. Да и какая разни-ца, был ли он у меня, и есть ли он вообще. Воспоминания забальзамировали его в нечто неизменное и ко-нечное.

Я написала письмо без имени адресата. Сложила в четыре раза. Зашла в первый по-павшийся дом. Темный подъезд, железная дверь с домофоном, кто-то выходит на улицу, у подъезда в ма-шине человек подозрительно посмотрел на меня.

"Нет, я иду не взрывать, а как раз наоборот - иду разминировать свою жизнь, иначе я рано или поздно взорвусь или сойду с ума".

Лестница, окно, какая-то женщина на первом этаже, лет пятидесяти, с каштановыми кудрявыми волосами, одетая в коричневое платье до щиколотки и серо-кремовый передник, приоткрыла дверь с прибитым к ней почтовым ящиком, выглянула, увидела меня, осмотрелась, закрыла дверь. На ле-стничной площадке большая белая болонка, испугавшись меня, побежала вверх. Лестничный пролет между первым и вторым этажом, темно-серая лестница и стена, на которой кое-где краска облупилась, обнажив цемент. Освещение - "тюремное" окошко под потолком и тусклая лампочка. Вот и почтовые ящики. Ба, да они ржавые, без замков и распахнуты, значит, людям никто не пишет письма. Кажется, там, на двери одной из квартир первого этажа, был почтовый ящик. Вот он, зеленый, крышка вместо замка затянута проволокой Видно, не часто хозяева заглядывают внутрь. Сую в щель письмо. Сегодня вечером или завтра эта женщи-на, возможно, обнаружит его.

"Надеюсь, если вы прочтете это письмо до конца, я смогу справиться со своей бедой: лучшая подруга увела моего любимого мужчину. Банально, но - больно. Я простила их, но прошлое никак не отпускает меня, заставляет переживать по кругу много раз одно и то же. Бессмысленно рас-сказывать обо всем близким - они слишком разумны. Может быть, если я напишу вам, это поможет мне вырваться из ловушки: движение за движением - поручень - рука - ручка - ухватиться и снова оказаться на воле. А они - возможно, они будут счастливы. Или ей отольются все мои слезы, а моя боль станет его болью. Моя ловушка - их ловушкой. Не важно. Главное для меня - поскорее забыть их обоих. И освободить-ся. Спасибо вам за то, что дочитали мое письмо до конца..."

Лампочка затрещала. Вдруг она сейчас разорвется на миллион стеклянных брызг и выколет глаза? Страшно. Трещит, вспыхивает ярко-оранжевым пламенем, раздается глухой хлопок. Потух-ла. Лампочки нет…

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Маша Ульянова

Родилась 1. 11. 1976. Окончила гуманитарный класс школы N 875. 1993-1998 - медицинский институт. 1998 - по настоящее время - заочное отделение Литературного института им. А.М. Горького. Семинар прозы А.Е. Реке...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

КАБИНА. (Проза), 4
ПОСТСКРИПТУМ К ПОСТМОДЕРНИЗМУ. (Публицистика), 2
В ловушке. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru