Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Ирина Щеглова

ПОГРАНИЧЬЕ

Рассказ

Утром, в семь часов, или около того, позвонила тетка и сказала, что бабушка умерла.

- Что делать? - спросила я.

- Ехать, - лаконично ответила она.

"Ехать, - думала я, - в кошельке двести рублей… " - мысли путались, обгоняя одна другую. Я посидела возле телефона, поднялась, прошла в комнату:

- Ехать, надо ехать…

Весь день я совершала логичные поступки, но если вы спросите меня: как я это делала, я не смогу объяснить. Лично себе я все это объясняю тем, что Бог есть, и ему не безразлично то, что с нами происходит.

В плацкартном вагоне воняло так, будто в нем всегда возили несвежее мясо. Я утвердилась в этом предположении, когда коснулась ладонью перегородки между купе: слой жира. Я отдернула руку и присела на край скамейки, боясь испачкаться.

Брат достал из сумки пакет с колбасой и стал есть, откусывая от целого батона. Запах копченого мяса! О, нет! Я же пощусь! И чего меня так переклинило с этой колбасой? Ведь я сама несколько раз напоминала Вовке, чтобы он взял с собой поесть.

Поезд тронулся. К нам присоединился четвертый сосед. Он сел радом с молоденьким парнишкой напротив нас и стал уговаривать его поужинать. Запах Вовкиной колбасы!

Мужчины всегда хотят есть; я так думаю. Я всегда чувствую чей-то голод.

Соседи оказались не родственниками. А я-то думала… Абсолютно посторонние люди. Мальчик только что демобилизовался из армии. Ехал десятые сутки, куда-то на Ставрополье.

- Где ты служил, если не секрет? - спросила

- На Сахалине, Морфлот.

Вовка заинтересовался:

- Ну, и как там у вас? В смысле: кормили как?

- Нормально, - пожал плечами парень.

- А нам тут втирают, что моряки от дистрофии помирают! - возмутился Вовка. - Не люблю телевизор! Врут! - он откусил от батона колбасы очередной кусок и стал жевать его с остервенением, поводя головой из стороны в сторону. Парень оживился:

- У нас на корабле свой кок был. Готовил. Я за два года столько морепродуктов попробовал: за всю свою жизнь столько не ел. Вот, говорят: икру - ложками; я не верил, а теперь знаю: правда. Ел, ложками... - парень обрадовался, что с ним заговорили, и старался рассказывать подробно. - Вот на Шикотане, там, говорят, тяжело. А у нас - нормально.

-Ты подводник? - спросила я.

- Нет, пограничная служба, - ответил парень.

- Я тоже прапорщиком, одиннадцать лет, - вступил в разговор другой сосед.

- А сейчас? - Вовка наелся и благодушествовал, покачивание вагона располагало его к беседе. А соседу только того и надо было. Он ждал вопроса и, получив его, принялся говорить, не переставая.

Он рассказал о том, как перестали платить, и он уволился, а теперь перегоняет чужие автомобили, и это дает ему около трех тысяч рублей в месяц, хотя бывает и хуже. Жена у него вторая и дочери - семь лет…

Я сидела и мучилась: мне хотелось снять юбку, но в туалете было очень грязно, вагон набит людьми, а туалет один…

- Когда я ехал от Владивостока, то работали оба туалета: один для женщин, другой для мужчин, - рассказал мне парень.

- Разумеется, ты же ехал в нормальном поезде, а это - "Осетия". Есть разница! - ответила я ему и пошла к проводнице, переоделась у нее в купе.

Чай в "Осетии" тоже не был предусмотрен. Еще на вокзале купила бутылку кока-колы, похлебав из нее, я полезла на вторую полку, спать.

- Ирчик, ты что ли, на вторую? - удивился Вовка.

- Мы не в купе. Тебе все равно, а мне все-таки повыше… Ходят…

Он согласно кивнул.

Засыпая, я еще урывками слышала, как бывший прапорщик рассказывал о двух коровах, дороговизне кормов, хозяйстве; и о том, что жена его хочет в город. Дом у него свой, на берегу Терека. Спокойно. В станице один магазин и один рынок. Две тысячи жителей, за каждого покупателя идет борьба, изнуряющая владельцев торговых точек. Смешно, доходит до того, что продают себе в убыток. Конкуренция…

- И нечего в городе делать, - свесившись с полки, убеждаю я его.

- И я так думаю, - обрадовался он. - Ну зачем нам в Москву? Дом, хозяйство… Жена хочет: она врач, я понимаю, я сам закончил железнодорожный…

"Господи, - думаю я, - живут люди. Хотят жить и живут. Не смотря ни на что, на своем месте. Крыша над головой, не сломались. Мальчик этот, с Сахалина… А нам тут врут. Зачем?".

Утром мы вышли на станции. Я забыла спросить у наших временных соседей имена…

Прыжок на насыпь. Вовка ловит меня одной рукой.

- Сразу за билетами? - спрашиваю.

- Пойдем, - соглашается он.

- Без нас не начнут, - я иду вдоль железнодорожного полотна и декламирую:

- И дым отечества нам сладок и приятен…

Пылища стоит такая, что окружающие предметы тонут в беловатом мареве.

- Как в былые времена. Цементный завод работает, что ли?

- Узнаешь, Ирчик, родные пенаты? - спрашивает брат.

Наша станция называется - Подгорное. Еще километров пятьдесят, и "официальная" граница с Украиной. А здесь - пограничье.

- Не знаю, - отвечаю я, - столько связано у меня с этим местом, просто не верится, что это - в последний раз, возможно… Знаешь, у человека просто обязательно должно быть чувство родины. Вот это - понятие дома…

Мы заходим в здание вокзала, идем к единственной кассе. Сколько раз я приезжала сюда и уезжала отсюда? Когда я была маленькая, здесь у самого входа стояла металлическая бадья, с привязанной к ней кружкой. В бадье была питьевая вода. Я обязательно пила из этой кружки. Мама бы не позволила, конечно, а бабушка разрешала. И скамейки стояли рядами: зал ожидания.

- Нам два билета до Москвы, на завтра.

- Вам на якый?

- На любой.

- Вы мыни номер скажить. Роспысание высыть, а воны номера не кажуть, - кассирша, очень гордая своим местом, посматривает на меня свысока. Я соглашаюсь:

- Тридцать третий.

- Трыдцять трэтий, - она раскрывает свой журнал, хмурится и сообщает:

- На двисти трэтий е однэ мисто, а на трыдцять трэтий завтра прыходьтэ, писля восьмы утра, будуть миста давать.

- А сейчас не запишите нас?

- Ни, завтра…

- Ну, завтра, так завтра. Пошли, Вовик.

Мы идем по абсолютно пустым улицам. Я позволяю себе закурить, но чувствую себя неловко, словно мне 15 лет. В клубе ремонт. Гремят вынесенные на крыльцо колонки, и какой-то шабашник крутится рядом.

- Где-то денег взяли на ремонт, - удивляется Вовка.

"ПАРК КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА, АТРАКЦИОНЫ РАБОТАЮТ С 8 до 20", - гласит афиша перед входом в старый парк. Аттракционы действительно работают. Мы вызываем живой интерес у группы мужчин, стоящих возле "железной дороги". Они провожают нас взглядами до самого выхода и о чем-то оживленно переговариваются.

- Все так запущено, - замечаю я.

Мы выходим на разбитую улицу "Победы", сворачиваем на бетонную дорожку, утонувшую в вишневых деревьях, мы торопимся. Тонкая цементная взвесь преследует нас и здесь, дорога кажется белой, весь мир кажется белым.

- Это не наша машина? - спрашивает Вовка, глядя на торчащий из соседского двора грузовик.

- Нет, наш дом дальше. Вон, где бабушки стоят, - показываю ему рукой.

- Ну, сейчас начнется, - вздыхает Вовка.

Мы подходим, и я начинаю целоваться со всеми. Это не дает возможности бабкам поговорить и задать мне лишние вопросы.

И все-таки:

- Цэ хто?- поблескивая глазами на Вовку, интересуется баба Паша.

- Это Вовка, Галин младший. Брат мой, - объясняю. Но у нее свое мнение на этот счет, она для себя что-то другое решила и только хитро улыбается.

- Ну, идить, идить... Прыихалы до бабушкы..

Я захожу во двор, сталкиваюсь с теткой, обнимаемся:

- Здравствуй, Аленка!

- Хоть на похоронах увиделись.

- Что делать? - спрашиваю уже во второй раз.

- Иди, попрощайся.

- Где она?

- В доме, в большой комнате лежит.

Вовка зашел первым.

На веранде хозяйничают дальние родственницы. Мы снова целуемся. Я пытаюсь их вспомнить. Я знаю, что мы виделись на чьих-то похоронах.

- Ира, ты меня узнала? - спрашивает та, что постарше. Я вежливо улыбаюсь и киваю. Аленка спрашивает у нее о чем-то, называет Любой. Мне легче, я изображаю на лице полное узнавание.

- Я изменилась? - беспокоится Люба.

- Похудела, - отвечаю и попадаю в точку. Это комплимент.

- Спасибо, что приехали, девочки! - я ставлю себя с ними в один возрастной ряд, это должно сплотить нас окончательно. Я снова угадала… Как зовут вторую, не знаю. Кажется, Алла.

Мне надо пересилить себя и войти. Этот дом переживает вторые похороны. Тогда, 14 лет назад, все было так же, но - по-другому. Тогда умер дедушка. Был август, жарко. Я сидела над его телом и отмахивала веткой мух. Я никак не могла понять, почему он лежит в этом дурацком ящике; он - и уже вроде бы не он. Бабушка ходила по дому, как сомнамбула, ее поили седуксеном. И эти завешенные материей зеркала…

- Я зашла к нему перед сном: Коля, Коля… А его уж нет... - рассказывала бабушка

Завешенное, единственное, оставшееся в живых, зеркало, и она в черном гробу на занятых у кого-то табуретках. У нее не было табуреток, только стулья. Они были интеллигентами: мои дедушка с бабушкой.

Мы с Вовкой стоим и смотрим на ее лицо. Я не узнаю ее. Она была не такая. Она никогда не была бабкой, даже старушкой. Мы все знали ее как мудрую женщину. А теперь этот платок в цветочек… Традиции. Вовка ушел. Я осталась

Из дедушкиной комнаты вышла еще одна тетка - Ирина. Захромала к дивану, села и зарыдала, вытирая слезы о гробовую простынь. "Опять напилась, что ли? Какая седая!" Мы не виделись несколько лет. Она алкоголичка, мы все знаем об этом, но предпочитаем не обсуждать. Такое семейное табу.

- Как живешь? - спрашивает.

Пожимаю плечами, пытаюсь сосредоточиться на бабушке, не могу.

- Ты одна?

- С Вовкой.

- А где он?

- Только что вышел.

Она опять заливается слезами, убирает от бабушкиных губ марлю, и к моему горлу подступают спазмы: запах! Вагонный запах в поезде "Осетия"… Я поднимаюсь и выхожу на воздух.

За забором оживление. Вернулся Колюня из церкви. Колюня - непутевый сын Аленки, единственный из нас, кто был с бабушкой во время ее болезни. Он вылез из стареньких "жигулей"; лохматый, небритый, рубаха нараспашку, джинсы висят…

- Колюня, где батюшка? - кричит Аленка.

- В епархию уехал, - ответствует Колюня, - сказал: "хороните, с Богом".

- Ну, ладно…

- Машина была? - спрашивает он.

- Нет еще.

- Привет, сестренка! - кричит мне Колюня радостно, и мы тепло обнимаемся с ним. Почему-то непутевых в семье больше любят; или это только у русских женщин - жалостливая любовь к заблудшим и несчастным?

- Здравствуй, родной.

- Здорово, Вовик! - трясет Колюня Вовкиу ладонь.

- Здорово…

Приехала машина. Пошли выносить бабушку. Я вместе со всеми носилась с табуреткой по двору. Поставили гроб, табуретки качаются.

- Перевернем…

- Давайте еще стул!

- Да, ничого, куды вона динэтся!

- Давайте стул!

- Вот, сюда, сбоку!

Поставили. В калитку стали проходить бабушки-соседки и рассаживаться на скамеечке у гроба.

- На воздухе цвет поменяла…

- Так всегда бывает…

Мы сидим на веранде и смотрим во двор сквозь давно не мытые стеклышки. Жарко. Я пью чай без сахара. Колюня сказал, что в сахаре мышиный помет. От крепкого чая мне становится плохо: тошнит и кружится голова. Люба тоже жалуется на головную боль. Аленка раздает нам аспирин. Я принимаю одну таблетку, хотя знаю: не поможет.

Пора. Гроб грузят на машину. Все наше немногочисленное семейство лезет следом. Высокий борт, женщины неприлично высоко задирают юбки.

- Ну, конец вашим колготкам, - говорит мне шофер, но Вовка одним рывком забрасывает меня наверх. Рассаживаемся. Шаткие табуретки с доской сверху, напротив два стула. Колюня с Вовкой расположились на них. Я держу Ирину, чтоб не свалилась за борт. Трогаемся.

- Одни старухи, - неожиданно говорит мне Ирина, указав на провожающую толпу. Люди идут за нами до угла. Их много. Я смотрю на лицо бабушки, и мне кажется, что она улыбается. Чему?

- Оставшиеся в живых… - мне нечего сказать. Я знаю, что улица застраивалась после войны, все они были тогда молодыми, почти одногодки. Целая улица, уходящая улица…

Вперед пробиваются две женщины. Они сначала идут, а потом бегут за машиной.

- Сережа! Стой! - кричат они, видимо, шоферу нашего грузовика.

Сережа останавливается. Женщины подбегают и начинают карабкаться в кузов.

- Коля, дай я поеду, - просит одна из женщин.

- Чего тебе?

- Стул дай!

- А я на чем сидеть буду? - огрызается Колюня.

Женщины цепляются за борт, повисают.

- Серега, трогай! - кричит Колюня. Серега трогает.

- Сто-о-ой!

- Она сорвется! Остановите машину! - взвизгивает Ирина, она хватает за руку одну из женщин и затаскивает ее в кузов на ходу.

Другая влезла сама и усаживается на коврик.

- Я хочу проводить твою бабушку. Я ее любила, - медленно произнося слова, объясняет она Колюне.

Толпа провожающих замирает в ожидании. "Началось!" - думаю я. Машина набирает скорость и, весело потряхивая нами на ухабах, спешит на кладбище. Я держу Ирину изо всех сил.

- Степановна! Кто же теперь со мной здороваться будет! - запричитала одна из непрошеных пассажирок. - Ты одна меня за человек считала! Да куда ж ты летишь! - кричит она шоферу.

Он не слышит. Едем. Вовка меланхолично придерживает венок у колен. На лице - все признаки христианского смирения.

- Грей руки, - обращается женщина к своей подружке, - руки посинели! Я опускаю взгляд на бабушкины руки, их греть? Нет, она про Ирину. У Ирины руки синие, но теплые, я сжимаю ее кисть от самого дома.

- Теплые, - сообщаю.

Приехали.

Не люблю я, когда людей закапывают; есть в этом что-то, что противно моему мировосприятию.

Яма глубокая. Рядом с дедушкой, как она хотела. Мы по очереди целуем бабушку в лоб.

- Ну, Степановна, ось тоби хата, нэ будэшь мэрзнуть! - накрывают крышкой; с двух сторон огромные гвозди. Несколько ударов молотка, коробка закрыта. Ее поднимают на двух полотенцах и аккуратно опускают в яму. И тут до меня доходит, что все: нет больше бабушки. Черный ящик на дне глубокой ямы, так далеко от меня, от солнца, от мира, от жизни. Я становлюсь на колени и прошу:

- Прости меня, бабушка, - я не могу смотреть, как ее засыпают землей. Кто-то обнимает меня за плечи.

- Не воротишь…

Я вижу красную кофту. Одна из наших пассажирок, - вспоминаю. Она совсем молодая. Кто они?

Я поднимаюсь и бросаю положенные три горсти на гроб. Отступаю. Летит земля, мелькают лопаты.

- Какая хорошая земля, - говорю. Колюня плачет. Могильщики делают свою работу. Ирина сидит на скамейке у чьей-то могилы и тоже плачет. Баба Паша приказывает Любе (тоже Люба!), чтоб принесла песку. Мне хочется курить, но как-то неловко, на кладбище…

Холмик растет. Наконец, ровняют и кладут лопату: вдоль, затем поперек, крест-накрест и еще раз, наискось, изображают распятие. Устанавливают деревянный крест, в ногах, как положено.

- Ну, вот, земля осядет, а тогда и памятник можно, - сообщает Люба. Она принесла песок в пластиковом пакете. Горка этого песка предусмотрительно привезена кем-то и лежит у самого кладбищенского забора. Колюня набирает песок в обе ладони и обсыпает черную горку свежего чернозема. Странное сочетание цветов…

- Курить есть? - спрашивает он у меня. Я лихорадочно роюсь в карманах, достаю пачку сигарет. Мы все закуриваем.

- Вовка, может, пройдемся до района, - прошу я брата. Мне очень не хочется снова лезть в кузов.

- Сидайтэ у кабину, - неожиданно предлагает водитель. Ему до сих пор жаль мои колготки.

Я оценила этот жест по достоинству. Мы садимся в кабину: я, Аленка и Ирина с бабой Пашей; остальные возвращаются в кузове.

Мы моем руки, не заходя во двор, так положено. Скомканные полотенца забирают с собой копачи, вместе с двумя литрами самогона. Денег не берут. Аленка набирает в пакет закуску, сует водителю, после чего вся похоронная команда поспешно уезжает на своем грузовике.

- Нам тоже пора, - смущенно оправдываются родственницы, - баба Наташа ни сегодня-завтра… Оставили ее на соседку. Ехать четыре часа, у Андрея фары не работают…

Мы прощаемся. И я вдруг проникаюсь к ним тем чувством, которое называют родственным. Мы с Аленкой стоим на пыльной деревенской улице и долго машем, вслед отъезжающим стареньким "жигулям", у которых не работают фары, зато есть люк на крыше. И дался мне этот люк!

Стол накрыт во дворе, его поставили на то же место, где недавно стоял гроб. Мы садимся: оставшиеся родственники, баба Паша, ее сын - Иван Васильевич, еще одна соседка и, конечно, две наши неожиданные попутчицы. Больше никого нет. Я выхожу на дорогу, смотрю по сторонам.

- А вы чего стоите? - спрашиваю старичка, жмущегося на обочине.

- Так, нэ зовуть, - стесняется старичок.

- Кто же на такое приглашает!? Проходите, проходите.

Он спешит к распахнутой калитке. Я возвращаюсь следом за ним.

- Иван Пантелеевич! - радуется Аленка. - Садитесь. Какой вы молодец, что пришли!

Иван Пантелеевич усаживается, ему пододвигают тарелку с окрошкой, стаканчик, ложку… Аленка приносит бутылку. Считается, что это водка. Все может быть…

- Банкуй, Ирчик, - негромко говорит мне Вовка.

- Подавай мне стаканы, - я аккуратно разливаю неопознанный напиток во взятые у соседей стаканчики.

- Кому сколько?

- Краев не видишь?

- Понятно…

- Мне немного…

- Половынку.

- Ясно.

Стараюсь удовлетворить интересы присутствующих. Интересы разносторонние: Колюне хочется выпить, и он не скрывает этого, гостям тоже хочется, но они пока блюдут приличия, Ирине все равно, она ждет свою порцию, и всё, нам с Вовкой пить не хочется, но надо, Аленка…

- Иван Пантелеевич! Скажите что-нибудь о маме, хорошее, - просит она.

Иван Пантелеевич поднимает свой стаканчик:

- Мы с Евдокией Степановной проработали... - он задумывается, - так, с пятьдесят третьего… Больше восьми лет! И всегда - я как начальник; она - как подчиненный, мы были довольны друг другом. Мы никогда не отказывали никому в помощи. Раньше так было. Вот, например: насос сломался, нет нигде; идут ко мне. Мы с Евдокией Степановной всегда изыскивали резервы… Составляли смету, как полагается… Чтобы людям все, что нужно… Она была такой человек! Такой душевный человек! Степановна! Жди меня! - голос Ивана Пантелеевича срывается.

- На поминках не чокаются, - напоминает Аленка

- Хай зэмля ей будэ пухом!

- Царствие небесное!

Мы пьем, молчим, хлебаем окрошку. Солнце разогнало белесое марево, жарко.

- Ах, мама! Какая благодать в мире! Такое ощущение, что тебе сейчас хорошо. Скорби нет, - говорит Аленка

- Отмучилась, - вторит ей баба Паша, - я тоже, ни сегодня-завтра…

Аленка бежит за новой бутылкой. Выпиваем. Старички благодарят и постепенно расходятся. Я подхожу к Ивану Пантелеевичу:

- Спасибо вам. Я все помню: и как про елочку пела, и как на демонстрации ходили… Все, все помню, - водка развязала мне язык, но, видимо, я сказала именно то, что надо. Иван Пантелеевич расчувствовался и порывисто обнял меня. Я провожаю его за калитку, и мы снова обнимаемся.

Улица пуста. Я иду к оставшимся в доме. На столе новая бутылка. Разговор становится оживленным.

- Я ему диплом написала, - рассказывает Аленка, - Колюня, как называется? Тема… Я все время забываю…

- Да, Бог с ним…

- Нет, я просто хочу сказать…

- Давайте выпьем!

Мы снова пьем и говорим о Герберте Спенсере и его биологической теории, о Фрейде, о проблемах работы с компьютерными программами… Иван Васильевич начинает оперировать такими терминами, как "либидо", а Колюня обвиняет его в том, что он, Иван Васильевич, и ему подобные, развалили Российский флот.

- Я Вовку не узнала, - подает голос Ирина, - мужик!

- Теть Ир, у вас Сережка не меньше, - Вовка польщен. Он садится во главе стола, откидывается на спинку стула и доброжелательно наблюдает за нами, щурясь на солнце.

Иван Васильевич называет меня "девочкой", а мою соседку ту, что в красной кофте, - "прошмантовкой". Она не обижается.

- Как тебя зовут? - спрашиваю я у нее.

- Лена, - отвечает она. И мы с ней начинаем вспоминать общих знакомых. Выясняется, что я помню ее маленькой, красивой девочкой с большими глазами и золотистыми локонами… Куда что девалось?

Люба заставляет Ирину закусывать, но я знаю, Ирина не любит есть во время приема… Мы с Вовкой не пьем, остальные продолжают. Лена пересаживается к Колюне и ведет себя с ним, как юная невеста. Он похохатывает и зовет ее Джульеттой.

- У Джульетты какая фамилия? Монтекки или Капулетти?

- Джульета - Монтеки, Ромео - Капулетти.

- Может, наоборот?

- У Ромео брат был, которого убили.

- Нет, это у Джульетты брат был.

- Ирочка, ты меня уважаешь как мужчину? - лезет обниматься Иван Васильевич.

- А как же! - немедленно реагирую я, пытаясь избежать его объятий.

- Не приставай к моей сестре, ты обещал жениться на Аленке! - Колюня ржет.

- Я не отказываюсь, - оправдывается Иван Васильевич. Он готов жениться на всех нас.

- Та куды тоби стилькы! Ты на одний умрэшь! - резонно замечает Люба.

- Ура! Будем жить одной семьей, перегородим "Победу", все вскопаем, - кричит Колюня.

Я ретируюсь в дом. Мне очень жарко, на солнце 27, я хочу снять колготки. Аленка бежит за мной. В доме какая-то влажная прохлада. Деревянные стены, отсыревшие за зиму, еще долго будут сохнуть.

- Я больше не дам им выпить, - шепчет Аленка, - превратили похороны в свадьбу!

- Бог с ними, Аля. Я хочу снять колготки.

- Я давно сняла, - она сует мне старенькое платье из шифона, - переоденься.

Я снимаю с себя тяжелые черные юбку с кофтой, колготки, надеваю легкий шифон и испытываю необыкновенное облегчение.

- Смотри, они там ждут, - предупреждаю я Аленку

- Пусть ждут, - она зевает, - я пойду отдохну. Вот скажи мне, я лучше Ирины выгляжу?

- Тс! Тихо! - прикладываю палец к губа. - Она там, - киваю на стену, - конечно, лучше, - шепчу. То же самое я сказала бы и Ирине…

- Кто эти бабы?

- Алкоголички местные, - отвечает Аленка.

- Что они здесь делают?

- Пьют.

"Местные алкоголички" помыли в доме полы, выстирали Колюнину куртку и футболку, помыли посуду и убрали столы. Я купила им пива и упаковку крабовых палочек, почему-то для них крабовые палочки - это деликатес.

В район меня сопровождала младшая, Лена. Ей 29 лет, у нее двое детей, мальчики. Она давно развелась с мужем, чем живет, неизвестно. Долго рассказывала об отце-коммерсанте. Чтобы сделать ей приятное, сигареты и кофе я купила в киоске, принадлежащем ее отцу.

У Лены три судимости: она угоняла машины, дралась и кого-то пырнула ножом… Я не слышала бравады в ее рассказах, но и сожаления она не испытывает, просто констатирует факты.

У меня разболелась голова, и я ничего не хотела больше, чем спать. В бутылках все-таки была не водка. Меня тошнило, я сбегала в туалет, вернувшись, упала на диван. Аленка подсуетилась заранее, постелила мне там. Лена бережно меня укрыла старым пальто.

На кухню постоянно кто-то заходил. Колюня наливал всем.

- Шо вы тут робытэ?

- Тихо! У нас похороны!

- Хватэ брэхать!

- Правда, бабушку поминаем. Выпей за упокой души.

- Тоди ладно… А у вас всэ открыто, и яки-то мужикы во двори шлындають.

- Мы закрывалы, там замок высыть.

- Нэма ни якого замка…

Ночью Аленка гоняла с веранды соседей, жаждущих продолжения банкета. Лену с Любой увел какой-то мужик. Угомонились мы около часа ночи.

Я проснулась, как в детстве. Солнце било в окно, расцвечивая мрачное нутро дома яркими лучами. Аленки рядом не было. Я услышала негромкий разговор из кухни. "Все встали, а я одна дрыхну!", - укорила я себя. Поднялась с дивана, состояние подвешенное: "Вроде, не пила почти…".

На кухне за столом мирно беседовали и попивали кофе оба моих брата и Аленка.

- Доброе утро, - поздоровалась я. И тут же поймала себя на мысли, что фраза моя прозвучала как-то странно, неуместно, что ли. Смерть, и доброе утро…

- Доброе утро!

- Сначала за билетами или на кладбище? - спросила Аленка. Мы с Вовкой переглянулись и пожали плечами.

- Я вообще не думаю, что мы здесь билеты возьмем, - предположила я, - лучше мы с тобой на электричке. Из города проще уехать.

- Я буду рада, - ответила Аленка.

Но мы все-таки пошли на вокзал. Во-первых, потому, что мои родственники выпили весь кофе, а я без кофе не могу; во-вторых, Вовка надеялся, а надежда, как известно, умирает последней.

Колюня пошел с нами. Ирине тоже надо было брать билет. А сама она лишних движений не совершала никогда.

- Здравствуйте! Два билета до Москвы, пожалуйста.

- На якый?

- На тридцать третий, у вас же нет других.

- Булы. Воны рано утром уси пройшлы.

- Замечательно! Дайте на вечерний.

- Погодьтэ, я запрошу. Диспэтчер! Але! Диспэчэр! - черный аппарат производства еще сталинских времен нещадно шипел и трещал. Кассирша требовательно кричала в трубку, та гудела в ответ на низких частотах. Наконец:

- Прыходьтэ у шисть вэчора, будуть миста.

- Вы уверены? - законно сомневаюсь я.

- Будуть, будуть, тильке купэ. Будэтэ брать?

- Будем, - успокаиваю я ее, оборачиваюсь к Вовке: - Поедем на электричке, иначе мы здесь застрянем надолго. Он соглашается нехотя. Мы выходим из вокзала, и я покупаю ему мороженое. Он любит. Колюня мороженое не ест, он хочет водки…

До кладбища мы идем пешком. Автобусы здесь - редкость. Ирина с трудом переставляет ноги, у нее болит колено и еще: она проколола ступню. С ней все время что-то случается. Я вижу, как ей плохо, хотя с утра она опохмелилась. У нее слезятся глаза, насморк. Я стараюсь идти медленно, задаю дурацкие вопросы про жизнь, заранее зная на них ответы.

- Маме было 84, - шепчет Ирина, - мне - 56. Неужели я проживу еще 30 лет?! - Мне невыносимо жаль ее. "Мы можем больше никогда не увидеться!", - думаю я.

Ничего не изменилось со вчерашнего дня. Даже венки на месте, не украли. Раскладываем закуску и водку на маленьком столике у чужой могилки. Колюня выпил и заплакал, Ирина захлюпала носом…

Я смотрю на два холмика рядом: дедушка и бабушка; и только теперь понимаю, что детство кончилось, оборвались последние нити. Теперь мы взрослые.

Обратно мы едем на маршрутке. Повезло.

- Дом продавать не будем, - сообщает Аленка, - мало ли что… А так - дом!

- Я огород посажу, - обещает Колюня, - редиску, помидоры…

Огород давно стал целиной. Улица Победа - самая крайняя в поселке, сразу за огородами заливные луга. В погребе каждую весну вода.

- Может, трактор нанять? - предлагаю я.

- Нет, тут трактор не пройдет, ему развернуться негде. Тут лошадь нужна, с плугом, - говорит Аленка.

Мы стоим на болотистой весенней почве, опять ставшей лугом. В копанке замочено одеяло и коврик. Мы ждем Колюню с Вовкой, они развесят коврик на заборе, а одеяло Ленка обещала отстирать.

- Не нужна никакая лошадь, - деловито говорит Колюня, - девки все вскопают, посадят и отстирают.

- Коль, какие у тебя с ними отношения?

- Никаких… Жене не вломите, - просит он.

- Очень надо! А дети Ленкины где?

- В детдоме, - просто поясняет брат, - она лишена родительских прав.

- О, Господи!

Ирина лежит навзничь на бывшей дедушкиной кровати. Напилась.

- И когда успела? - сокрушается Аленка.

- Все утро пила, ничего удивительного.

Сегодня Ирина не поедет, она не транспортабельна. Колюня обещает отправить ее в субботу. У нее кончается отпуск.

Аленка обнимает нас троих по очереди, приговаривая:

- Вы теперь все - мои дети. Я - вместо бабушки…

В электричке она засыпает на скамейке, укрывшись курткой.

- В России можно жить, если ты философ, - Вовка загибает пальцы, - алкоголик или расп..дяй. Иначе можно сойти с ума.

- И кем ты себя считаешь? - интересуюсь.

- Философом…

- А меня?

- Тоже, с элементами расп…дяйства.

Мы смеемся.

Бабушке хорошо сейчас. Ее душа успокоилась, ее генетическая формула передана, ее молекула ДНК продолжает нести информацию… Уф-ф! Каждому - свое. А все об одном.

За столом мы рассказывали анекдоты. Совсем некстати. А мне казалось, что наша прародительница сидит за нашими спинами на старом сундуке и с интересом слушает нас.

Я рада, что дом не продается. Бабушка берегла его для нас. Зачем? У человека должно быть чувство родины, я так думаю.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ирина Щеглова

У меня виснет компьютер. Через каждую строчку виснет. Ему нет никакого дела до моих попыток написания своей автобиографии. Ну, родилась я в 1963 году, ну и что? Плевать он хотел на день моего рожд�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

РИКОШЕТ. (Проза), 3
Пограничье. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru