Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Александра Щербина

г. Ульяновск

MEMENTO MORI

Рассказ

Все строят планы,
и никто не знает,
проживет ли он до вечера.
Л.Н. Толстой


Интересно, что чувствует человек в день своей смерти.

Он знал, что умрет сегодня в шесть часов вечера. Человек не может знать день и час, когда к нему придет смерть, а Он знал.

Он встал рано утром: столько еще нужно было успеть! Первым делом Он разбил три яйца и приготовил яичницу: голодной смертью умирать не хотелось! Вымыл посуду и убрал всю квартиру, чтобы не доставлять лишних хлопот людям, которые будут его хоронить. Затем последовало третье, самое важное, дело: Он взял с полки толстый чистый блокнот и карандаш. Начал писать: «Глупо в день своей смерти начинать дневник, если ты его никогда не заводил». Потом все зачеркнул и начал заново:

…С детства я ощущал себя особенным ребенком. Говорят, дети помнят себя с трех лет, а я помнил с самого рождения. Конечно, эти воспоминания лишь отрывочны, но будучи еще крохотным младенцем, я понимал, что происходит вокруг. Лежа в колыбели, я внимательно оглядывал свою комнату: она мне казалась огромной и заполненной разными ненужными вещами. У меня было только три по-настоящему нужные вещи: первая — желтая погремушка, которой мама трясла передо мной, думая, что я плачу, хотя на самом деле я пытался объяснить ей, что мне нужно, но другим способом этого сделать не мог, я понимал, что мама хочет развеселить меня, и начинал улыбаться, потому что погремушка мне действительно нравилась, и я с нетерпением ждал, когда же сам смогу также ее трясти; вторая — бутылочка с голубым ободком, в ней мама давала мне сладкую жидкость, как я узнал потом, это была самая обыкновенная вода; а третьей вещью была сама мама, которая все время была со мной, не оставляя ни на минуту, она каждый день совершала один и тот же странный обряд: вынимала из кроватки, снимала распашонку, несла в странную комнату и окунала в теплую воду, делала еще какие-то странные действия, которые мне жутко не нравились, потому что в глаза постоянно попадало что-то такое, что жутко их щипало, когда мои мучения подходили к концу, мама завертывала меня в полотенце, несла обратно в комнату, меняла распашонку и укладывала. Позже я проделывал то же со своим медвежонком, и в конце концов он принял самый неприглядный вид. Были и другие обряды, но их я не запомнил. Главное, что бы мама со мной ни делала, она всегда улыбалась, а я улыбался ей в ответ, и нам было хорошо. Многие удивятся, почему маму я называю вещью, но дети еще не отличают живого от неживого, куклу они наделяют душой и мышлением, а мама становится вещью. Конечно, кроме мамы меня окружали и другие люди, но в моей жизни они не играли никакой роли, меня пугали свесившиеся надо мной лица, корчащие разные гримасы и протягивающие ко мне свои громадные ручищи, я плакал, отмахивался от них руками и ногами, звал маму, разумеется на своем, непонятном окружающим, языке.

В моей жизни было три знаменательных события. Первое произошло, когда мне было семь месяцев. Я уже умел не только сидеть, но и ползать, этому меня научила мама, часами ползая со мной по ковру. Мама всегда позволяла мне догнать ее, либо, наоборот, убежать, но как только она вставала на ноги, я был бессилен. Однажды, когда она, услышав звонок телефона, выбежала из комнаты, я устремился за ней, но поняв, что таким образом ее не догнать, я схватился за кроватку и встал, потом отпустил перила и сделал первый самостоятельный шаг, но тут же упал. На мой крик прибежала мама, но она подумала, что я кричу, потому что ее долго не было, но так и не поняла, какое важное событие произошло. После этого я начал ходить уже осторожнее, держась за кроватку или еще какой-нибудь предмет, и довольно скоро начал бегать по всей квартире, даже быстрее мамы. Второе важное событие произошло примерно тогда же, когда и первое. Мама учила меня говорить, то есть из разных звуков складывать слова, обозначающие разные предметы. Слову «мама» меня не надо было учить, его я знал с рождения, и поэтому сказал сразу же, как только мама этого пожелала. Еще меня заставляли говорить какое-то странное слово «папа», я никак не мог взять в толк, что же это за вещь, когда мама показывала то совершенно разные карточки, то высокого мужчину. Конечно, у меня был отец, но он работал где-то далеко и редко бывал дома, как только он уезжал, я напрочь его забывал и каждый раз мы знакомились заново, поэтому слово «папа» было для меня пустым звуком. Нет, он был не плохой, просто чужой, далекий, мне он запомнился тогда очень худым, бледным и высоким и казался великаном с очень большими руками, которые, впрочем, очень нежно и ласково поднимали меня под потолок, чего я ужасно боялся, еще у него было очень доброе лицо, такое же, как у мамы. Однажды он привез мне плюшевого медвежонка, который был ростом как раз с меня, потом именно он станет моей самой любимой игрушкой и самым близким другом. Этот медвежонок и стал той самой ассоциацией, которая помогла мне выучить слово «папа». Теперь каждый раз, глядя на медвежонка, я повторял это слово, поэтому мама решила, что я назвал медвежонка Папа, так его и стали звать. Третье событие произошло в тот день, когда мама взяла меня на руки, поднесла к календарю и показала цифру, обведенную красным кружком. Сегодня мне исполнился один год. К нам приходили какие-то люди, опять строили гримасы, тянули руки и дарили кучу ненужных вещей, только один подарок — белая панамка в горошек — мне понравился, и я надел ее на своего медвежонка, мне просто казалось несправедливым, что у него кроме банта нет никакой одежды. Меня усадили на большую табуретку и поставили передо мной что-то круглое с горящей свечкой, мама пыталась объяснить, что нужно дунуть на нее, я дунул, пламя даже не шелохнулось, я растерялся, но тут на помощь пришла мама, мы дунули вместе, и свеча погасла. Мне дали попробовать кусок этого круглого, но оно мне не понравилось, и больше я его есть не стал!

Мне было уже два года, когда мама принесла синюю книжку с красными буквами и сказала, что это «Букварь», она объяснила, что он поможет мне научиться читать. Я часто брал его, листал страницы, смотрел картинки и просил маму почитать ее со мной, но мама говорила, что еще рано. Я очень расстроился, потому что мне хотелось быстрее научиться читать, чтобы самостоятельно, не дожидаясь мамы, узнавать, что же происходит на страницах книг. Мама каждый вечер читала мне сказки, и никакое событие не нарушало этого ритуала, сначала я просто слушал и представлял в своем воображении волшебных принцев на белых конях, сказочных принцесс с золотистыми волосами, злых мачех и волшебников, добрых медведей и сказочников; потом мы стали читать вместе, конечно, читала мама, а я смотрел картинки, иногда мама останавливалась и начинала показывать буквы: «Вот это «а», а это «м», а вот буква «д», похожая на домик», - я повторял за мамой эти буквы, но никак не мог взять в толк, как же из «а», «м» и «д» сложить, к примеру, «мама» или «папа», или «тарелка», или «книга». Однажды, когда мамы не было дома, я взял с полки заветный букварь и стал его листать, на каждой странице в красном квадратике была нарисована буква, я увидел «а», «м», «д» и много других букв, оказалось, я знаю их все! Я узнал, что буквы складываются в слога, из которых получаются целые слова, вот «мама», «дом», «лук»... Я попробовал прочитать несколько слов друг за другом, получилось «мама мыла раму». Я прочитал все, что было в букваре вдоль и поперек, даже взялся за большие тексты, состоящие из многих слов, и у меня получилось! Как только мама вернулась, я поспешил поделиться с ней своим открытием. Она немного удивилась, потом погладила меня по голове и сказала: «Ты у меня действительно особенный». Первой книгой, прочитанной мной самостоятельно, был сборник русских народных сказок. Затем я прочитал все истории о девочке Элли и ее друге Тотошке, даже начал звать своего медвежонка Тотошкой, но мама возмутилась и объяснила, что имя дается только раз и его менять нельзя, потом я прочитал сказки братьев Гримм, Шарля Перо и много других интересных сказок. Но больше меня влекли не красочные детские книжки, а черные большие книги, которые читала мама. Однажды я открыл одну из таких книг, меня возмутило, что там совершенно не было картинок, я не понимал, что же мама в них находит, тогда я прочитал первую строчку: «Помните о смерти», - и тут же, захлопнув книгу, убежал. Эта строчка показались мне такой страшной и зловещей, что я испугался и решил больше никогда не подходить к этим книгам.

Мне было уже четыре года, когда произошло самое страшное событие в моей жизни: ушла мама, навсегда. В данном случае я должен был употребить другое, более уместное слово, но нет, я скажу то же, что говорил отец: она ушла, но когда-нибудь вернется, - я не верил, но послушно кивал. Я понял тогда, что мамы не будет со мной больше никогда. В нашем доме было много разных людей, они приходили, плакали, утешали отца, жалели меня. Но в один день они все исчезли и мы с отцом остались вдвоем. Передо мной предстал совершенно иной образ отца, вместо веселого молодого человека я увидел сутулого, грустного, бородатого мужчина с кожаным портфелем. Он больше никуда не уезжает, а каждый день был со мной. Позже я узнал, что отец был археологом и часто бывал на раскопках, даже международных, но теперь вынужден был оставаться дома со мной и начал преподавать в университете. Я стал ходить в детский сад, мне там не нравилось! Отец старался проводить со мной все свободные минуты: мы строили замок из красных кубиков, подаренных каким-то дядей Жорой, катались на велосипеде, ходили в кино. Нам было весело, но не хватало мамы, все на свете я отдал бы за ласку ее рук и теплоту глаз. Каждый вечер отец что-то писал, потом я узнал, что это была докторская диссертация. Однажды я заглянул в его листы, но решительно ничего не понял, там говорилось о каких-то именьковских племенах, кто такие были эти самые именьковцы, я еще не знал. Так мы прожили с отцом более года. За этот период у меня был один день рождения, пожалуй, самый грустный, к нам никто не приходил, не дарил ненужных вещей, только отец принес большой торт с розовыми цветочками, мне он не понравился, но я съел, чтобы не огорчать отца. Я понимал, что отец старался передать мне всю свою любовь и заботу, но между нами навсегда образовался какой-то барьер, который невозможно было преодолеть.

Но вот отец резко изменился: стал бриться, следить за своей внешностью, больше улыбался, чаще оставлял меня дома одного. Соседки стали перешептываться, что скоро у меня появится новая мама. Сначала я подумал, что мама все-таки вернется к нам, но отец объяснил, что у меня будет мачеха. Кто такая мачеха я знал, во всех сказках она представала в самых страшных образах, я представлял чудовище, которое скоро поселится в нашем доме. Я боялся встреч с ней и всячески их избегал. Но все же этот день настал — мачеха пришла к нам домой! Она не заигрывала со мной, не говорила всяких глупостей, а просто протянула руку: «Ну, здравствуй». Так началось наше знакомство, она приходила к нам, и мы разговаривали о книгах, о погоде, я давал ей советы как лучше готовить яичницу по утрам, она наставляла отца, как меня одевать, а отец всегда молчал, иногда он заговаривал о своей работе, но мне это было неинтересно и я уходил. Немного привыкнув к мачехе, я пригласил ее в святыню — свою комнату; я показал ей свои игрушки: плюшевого медвежонка, кубики, сломанную железную дорогу и заводную юлу — других у меня не было. Мы стали вместе играть: строить из дяди Жориных кубиков различные сооружения, чинить железную дорогу и учить моего медвежонка читать. Мачеха приходила к нам все чаще, а потом осталась навсегда. Мы понимали друг друга без слов. Она понимала, что никогда не заменит мне маму и не стремилась к этому. Мы были просто друзьями. Я видел, что отец счастлив с ней, да и мне было хорошо и интересно. Теперь моя жизнь приняла совсем иной оборот, в ней появилось новое лицо, которое меня всячески опекало, но никогда не жалело, не утешало, не хвалило, а просто подбадривало, именно это мне было нужно.

Уже с пяти лет я просил отца отдать меня в школу, но он только качал головой и говорил, что я еще маленький. Я уже умел хорошо читать, не по слогам, а достаточно бегло целыми предложениями, умел считать, не просто знал цифры, а именно складывал их целыми десятками, умел писать, хоть и очень криво, но все же достаточно грамотно. Я был уверен, что уже достаточно готов к школе, но всю уверенность сдуло резкое замечание отца: «Ты еще маленький». Сначала я даже подумал, что все дело в росте, — я действительно был ниже сверстников, — но мачеха объяснила, что я пойду в школу, когда мне исполнится семь лет. Я начал считать дни, когда же мне будет семь лет и я смогу пойти в школу. Но дни тянулись очень медленно, и мне все это быстро надоело. Я вновь углубился в чтение книг, теперь мне уже не были интересны сказки, я начал читать книги о животных, о различных приключениях Робинзона Крузо или индейцев. Мачеха сначала удивилась моему выбору, но потом, видимо, и она поняла, что я необычный ребенок, хотя никогда так не говорила ни мне, ни отцу, ни тем более чужым людям. Теперь, узнав о моих способностях, мачеха сама стала советовать отцу отдать меня в школу пораньше, хотя бы с шести лет. Отец удивился, но быстро согласился. Мне не надо было специально готовиться к школе — я все уже знал. До первого сентября мы пришли с отцом в школу только два раза: первый — пройти собеседование, которое мне показалось таким простым, что я даже обиделся, а второй — узнать, в каком классе я буду учиться, и кто будет моей учительницей.

Наступил самый долгожданный день в моей жизни: я пошел в школу. Музыка, цветы, белые банты — вот чем запомнился мне этот день. Отец не смог прийти, у него была работа, зато пришла мачеха, она стояла где-то позади нас, первоклашек, так что я ее даже не видел, она не подходила ко мне, не одергивала, не поправляла, не говорила, как нужно себя вести, в общем не делала всего того, чем занимались другие мама — и это мне нравилось. Я был самым маленьким первоклассником, не только по возрасту, но и по росту. Нас провели в класс, поздравили с тем, что мы стали школьниками, рассказали, что мы будем делать, попросили не опаздывать завтра на уроки. Я ощущал всю торжественность этого дня, но в моей памяти он не оставил особого следа.

Следующий день был намного интересней предыдущего. Мы начали учиться. Первым уроком было чтение. Нам показали цветной букварь, по которому мы будем сначала учиться. Меня удивило, зачем нам опять букварь, ведь я уже умел читать. Оказалось, что читать умеют все, но по-разному: одни очень плохо, с трудом находя в слове знакомые буквы, другие могли читать только по слогам, третьи уже целыми словами, но медленно. Когда же очередь дошла до меня, я решил показать все свое мастерство, прочитав свое предложение очень быстро. Но учительница сделала мне замечание, чтобы я не торопился и прочитал все заново. Я медленно с выражением повторил это предложение — все засмеялись. Мне было обидно, что мои возможности не оценили. Следующим уроком было письмо. Нам раздали желтые прописи, в которых мы начали выводить разные буквы. Для меня это было мучение: вместо «а» и «е» получались какие-то букашки, которые сложно было узнать, и «о» вместо овальной делалась квадратной, буква «д» была похожа не на домик, а на ящерицу с длинным хвостом. Учительница делала мне постоянные замечания, что пишу я не аккуратно, тороплюсь, и вообще на что похожи мои буквы. Я не обижался, потому что знал, что эту науки мне не одолеть. Третьим, последним, уроком была математика. Здесь-то моя душа радовалась каждый миг, когда нужно было посчитать яблоки, груши, ворон, на каждый пример я тянул руку самым первым, но спросили меня только раз. После уроков всех ждали родители, меня — никто. Я помнил строгое наставление мачехи: без нее никуда не уходить — и стал терпеливо ждать. Все разошлись – школа затихла. Было скучно. Я смотрел в сторону большой лестницы, которая вела в правое крыло школы, там мы еще не были. Я заинтересовался и пошел к этой лестнице. Она казалась мне огромной, хотя была не больше той, по которой я уже поднимался в младший блок, но нет, эта меня манила какой-то загадочностью, я видел тайну в каждой ступеньке, в каждом шорохе, доносившемся сверху. Я поднялся на второй этаж и пошел по светлому коридору, заглядывая в кабинеты. Меня манили картины, таблицы, портреты, схемы, карты, мне хотелось быстрее узнать, что все это значит, зачем учительница водит по красной линии, объясняя, что это граница нашей страны, почему ученики смеются, глядя на толстого угрюмого человека, висевшего на стене. Я понимал, что когда-нибудь узнаю тайну всех вещей, но хотелось скорее полностью открыть этот мир. Прозвенел звонок, меня стали обступать старшеклассники, спрашивали кто я и откуда. Я объяснил, что меня никто не встретил, две девочки вызвались отвести меня домой. Пока они собирались, пришла мачеха. Мы никогда не задавали друг другу вопросов, поэтому я не узнал, почему же она вовремя не пришла за мной. Мы шли молча, только раз она заикнулась о школе, но я ничего не ответил. Вас, наверно, удивило, почему я ничего не рассказал о своих одноклассниках, но в своем дневнике я буду писать только о тех людях и событиях, которые оставили глубокий след в моей жизни.

В младшей школе мне было скучно, многое я уже знал, все новое схватывал быстрее, чем учительница успевала объяснить, а еще меня с неутомимой жаждой манили те кабинеты, те рисунки, графики, которые я увидел один раз и больше не мог уснуть, не представив себе разноцветной таблицы или бородатого мужчину в очках. Я плохо поддавался обучению, как жаловалась учительница мачехе, потому что постоянно вертелся, не слушал, отвлекался, разговаривал. Но вместе с тем я самым первым выполнял самостоятельные задания, и при этом без единой ошибки. Учительница только пожимала плечами, ни разу не воздав похвалы за мой ум. Тем не менее я не был отличником. Подводило проклятое письмо. Я писал чуть ли не хуже всех в классе, меня заставляли без конца переписывать перепачканные листы с кривыми, вечно прыгающими буквами, которые ну ни как не поддавались дрессировке. Здесь был бессилен весь мой ум и талант, я получал твердые тройки, перемешанные четверками, которые мне ставили больше за мои заслуги в других областях, нежели за четко выведенные строки. Мачеха говорила, что я научусь красиво писать, только если буду много заниматься, я попробовал, но никак не смог просидеть больше трех минут, рисуя букву «ш», похожую на сороконожку. Бессмысленно описывать цепь будничных дней, поэтому расскажу лишь о нескольких уроках, чем-либо потрясших меня. Их было три. Первый — внеклассное чтение, нужно было принести любимую книгу и рассказать о ней, я долго выбирал из кучи разноцветных книг ту единственную, которая была самой любимой. Тщательно посовещавшись с мачехой, я выбрал «Алые паруса» Александра Грина. Я с таким упоением и восторгом рассказывал на уроке про эту книгу, что все мои одноклассники были зачарованы и стали наперебой просить ее у меня почитать. Второй — урок рисования, нам дали задание нарисовать маму. Я не знал, что мне рисовать, тот ли образ мамы, запечатлевшийся в моем сердце или то лицо, которое смотрело на меня с фотографий. Так я продумал весь урок и сдал чистый лист. Учительница спросила, почему я ничего не нарисовал, что еще мог я ответить ей, кроме того, что у меня не было мамы. В первый и последний раз в жизни я расплакался! Третий — олимпиада по математике, которая проводилась среди учеников третьего класса нашей школы, но была важна для меня только тем, что была первой! Я решил все задания и был полностью уверен в своей победе, но не занял даже призового места. Это сильно ударило по моему самолюбию и заставило спуститься с небес на землю, понять всю глупость мыслей о какой-то избранности. Тогда я еще не знал, что все мои победы еще впереди.

Нет, эти три года не были уж так бесполезны. Они не сводились только к череде скучных уроков, еще я открыл новые чувства и поступки, о которых читал в книгах, но еще не встретил наяву. Я узнал предательство. Мы, как обычно, гуляли на большой перемене во дворе, девочки прыгали через скакалки, а мальчишки играли в мячик. Вот наконец-то он попал и ко мне, я пнул его с такой силой, что попал в окно — стекло тут же треснуло и с грохотом упало на асфальт. Начали допрашивать, кто это сделал — все молчали. Позже один из моих товарищей, которого я считал другом, указал на меня. Вызвали отца, заставили платить, меня отругали. Я осознавал свою вину и, наверно, сам бы сознался, но более всего было обидно, что выдал меня тот человек, который мог в каждую минуту оказаться на моем месте, так же цепенеть от ужаса, краснеть, опускать взгляд. Я узнал товарищество. Однажды я сильно простудился и долго лежал в больнице, а затем дома. Я думал, что никто не интересуется моим здоровьем, что все считают меня умершим, что обо мне забыли. Но в один субботний вечер в квартиру ввалилась целая толпа ребятни — моих одноклассников, они принесли конфеты, апельсины, варенье, а главное — хорошее настроение. Они наперебой рассказывали, как обстоят дела в школе, кто с кем подрался, кто в кого влюбился, что кому поставили, что рассказывала учительница и много других новостей. В эти минуты я простил им все: и обиды, и прежнюю безучастность, и насмешки. Главное, что самый трудный момент они меня поддержали искренне, руководствуясь самыми добрыми велениями своих великодушных детских сердец. Я узнал обман. Как-то самый большой хулиган нашего класса невероятным образом украл у учительницы свою тетрадку, вырвал листок с неудавшимся диктантом и переписал все заново. Учительница не заметила подмены. Меня так подмывало сказать правду, но я не мог стать доносчиком и предателем. Поэтому промолчал, неоднократно себя за это упрекая. Я узнал долг. В школе нам растолковывали значение этого слова, говорили много высокопарных слов «нравственные задачи», «святая обязанность», но это не доходило до сердец детей. В тот же день я возвращался домой и увидел маленького рыжего котенка, сидящего в луже и жалобно мяукающего. Я взял его с собой, разве это не высшая нравственная задача спасти жизнь существу, которое во много раз меньше и беззащитнее тебя. Мачеха не хотела пускать меня на порог с котенком, но я ее уговорил, привел неоспоримые доводы о долге. Правда, котенок прожил у нас недолго, через полгода он убежал, и я его больше никогда не видел, но был горд сознанием того, что сохранил жизнь маленькому рыжему комочку, угодившему в лужу. Я узнал любовь. Обычно на перемене мы бегали по коридору, и вдруг однажды я увидел белокурую девочку из параллельного класса, разумеется, я видел ее и до этого, но не обращал никакого внимания, а сейчас она предстала передо мной какой-то особенной, не обыкновенной девочкой, а сказочной принцессой или дюймовочкой. С этого момента я постоянно бежал в коридор только ради того, чтобы увидеть ее, если кто-нибудь посмел бы ее обидеть, я тут же заступился бы за нее, но смелости просто подойти и познакомиться не хватало. Я знал, как ее зовут, как она учится, кем работают ее родители, какая ее любимая книга, как зовут ее собаку, но никогда ни единым словом не перекинулся, даже стоя у одной батареи или ставя свой компот рядом с ее. Мое молчаливое чувство продолжалось до окончания учебного года. Потом ее семья переехала, и она пошла в другую школу. Тем и закончилась моя первая любовь, такая несерьезная, но страшно глубокая.

В тот период также произошло еще одно важное событие в моей жизни — у меня появилась сестра. Я полюбил ее с первого взгляда — такую маленькую и хрупкую, словно мой котенок. Я помогал мачехе во всем: кормить, стирать, одевать, гулять — я возился дни на пролет с маленькой сестренкой, успевая быть ей и нянькой, и мамой, и старшим братом. Не было более дорогого, более любимого существа для меня, чем сестра. Мачеха даже начала ревновать, но потом, видимо, поняла, что я всегда буду лишь любящим братом, никогда не смея посягнуть на те светлые чувства, которые дает только родная мать. Наши отношения с мачехой по-прежнему были дружескими, она не отдаляла меня и не приближала, а держала все на том же расстоянии, которое и должно было быть между мачехой и пасынком. Мы были чужды по крови, но родственны по духу, и никто из нас никогда не стремился нарушить это равновесие. Сестра была похожа на отца, а следовательно и на меня, этому обстоятельству я особенно радовался. Говорят, что братья и сестры часто дерутся, нет, в нашей семье такого не было никогда: я не смел ни словом, ни делом обидеть маленькую сестру, я полностью уступил ей права на изрядно постаревшего медвежонка, так и недоделанную железную дорогу, и дорогие моему сердцу красные кубики (кто такой был таинственный дядя Жора, подаривший их, я уже вспомнить не мог). В нашей, теперь уже общей, комнате поселились куклы, плюшевые зайчата и бурундуки. Я читал им всем сказки, которые любил слушать сам, когда был таким же маленьким. Сестре не исполнилось и года, как я взялся за ее обучение, заставляя в тексте искать букву «а» или домик буквы «д», считать яблоки и груши, но она лишь плакала и совершенно не поддавалась обучению. Мачеха пыталась умерить мой пыл и излишнюю заботу о будущем сестры, объясняя, что она еще маленькая, что ей нужно подрасти. Я недоумевал, но ничего не мог поделать и отступился от своих намерений. Я стал взрослым: я мог сам приготовить себе завтрак, накормить из бутылочки сестру, сам зашивал и стирал свои вещи, ходил в магазин и на молочную кухню, а еще дежурил у коляски, когда мачеха забегала на несколько минут в магазин. Еще я стал писать стихи! Сам рифмовал строчки, сам придумывал сюжет, сам, все делал сам. Позже, перечитывая те стихи, я смеялся над их наивностью, нестройностью, но в девять лет они казались мне шедеврами, я ставил себя в один ряд с Пушкиным, Лермонтовым и иными великими поэтами.

В моей жизни наступил следующий период — средняя школа. Мы стали учиться во взрослом правом крыле. Наконец-то я попал туда, в разноцветные кабинеты с морем карт, схем, графиков, фотографий... теперь и я стал участником таинств, совершаемых за белыми дверьми. Я узнал новые предметы — историю, географию, биологию. Любимыми стали математика и история. Математику я любил всегда, теперь кроме простейших операций сложения, вычитания, умножения, деления, я учился действиям с дробями, считал площади и еще решал много интересных задач. Мне повезло с учительницей — она поняла мою любовь к ее предмету, мое стремление к знанию; она читала в моих горящих, страстных глазах неутомимую жажду познания этой науки. Мы часто оставались после уроков, решая сложные, необычные задачки, которые мне безумно нравились. Она стала для меня не просто учительницей, а духовным наставником, столько добра сделала она мне, что не хватит и тысячи страниц описать все, скажу только: главное, чему она меня научила — самому добывать себе знания, не дожидаясь ничьей помощи. Этим я занимался всю оставшуюся жизнь! С ее поддержкой я поправил свою грамотность по русскому языку и стал писать практически без ошибок, примирился с биологией и вместо троек начал получать пятерки, заинтересовался географией. В шестом классе была школьная олимпиада по математике, я занял второе место, уступив победителю лишь балл. Это был первый шаг к успеху! К сожалению, в восьмом классе эта учительница от нас ушла, и я потерял самого дорогого школьного друга. Как я уже сказал, другим любимым предметом была история. Меня сразу же захватили первобытные люди, варвары, древние греки и римляне, античные боги и восточные идолы. Правда, дебют мой на уроке был не очень удачным: учитель вызвал именно тогда, когда я этого не ждал, мне достался вопрос о каких-то соседских общинах, я что-то сбивчиво и невнятно отвечал, за что получил заслуженную «тройку», но эта была последняя «тройка» в моей жизни, с этого времени история стала частью моей жизни. Я уже говорил, что отец мой был археологом, теперь у нас появился общий интерес — история — она несколько сблизила нас с отцом, мы стали обсуждать некоторые темы древней истории, он привозил книги, которые я с упоением читал ночами, когда засыпала сестра. Несколько раз отец брал меня на раскопки, там-то я и познакомился с таинственным племенем именьковцев, то ли славян, то ли тюрков, то ли венгров, то ли балтов. Отец яростно отстаивал свою точку зрения о славянском происхождении именьковцев, я продолжу его дело.

Потом я узнал физику и, немного позднее, химию. Мое отношение к этим предметам было прохладно-равнодушным, они занимали меня только с опытной стороны. А вот задачи я решать не любил. В восьмом классе я открыл литературу, разумеется, ее я знал и прежде, но теперь с головой окунулся в волшебный мир стихов, рассказов, трагедий, особенно меня потрясла поэзия: Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Фет, Блок, Есенин — и это далеко не полный список тех поэтов, чьими произведениями я тогда зачитывался. Я легко декламировал на уроках любые стихи, моим любимым поэтом с этих пор стал Блок, я старался подражать ему в своих стихах, но с каждым днем понимал, сколь ничтожен рядом с гением.

В это же время помимо учебы у меня появилась масса других интересов. Я стал играть в шахматы, что удачно сочеталось с моими математическими способностями, именно шахматы стали тем важным элементом, без которого я не мог добиться успеха, я начал мыслить, именно мыслить, а не решать, как было раньше, это было сложнее и интереснее. Другим увлечением стали корабли, я никогда не видел море, но меня страшно манила романтика дальних путешествий, о которых я читал в романах. Я стал мастерить деревянные макеты кораблей, сам вырезал лобзиком конструкции, шил паруса, вязал узлы. Особенно моя затея нравилась сестре, она увлеченно помогала мне в строительстве, а потом мы весело играли, устраивая морские сражения. Я никогда не боялся, что она как-то повредит мои поделки, потому что абсолютно ей доверял, и она это чувствовала. Так между нами установились самые теплые, самые нежные, самые близкие отношения. Ни один человек на земле никогда не понимал меня так, как сестра, молча, с одного взгляда она чувствовала, что меня тревожит и также, молча, своими добрыми серыми глазками утешала меня. Ничего в этом мире мне не хотелось так, как хотелось видеть счастье сестры, этого крохотного сверчка, как я ее называл в детстве. Так прошел второй период школьной жизни, по итогам которого я получил первый аттестат, который на следующий же день отнес обратно в школу, и уехал на все лето в деревню.

Вернувшись в город, я встретил в зеркале высокого, худого, голубоглазого, темноволосого юношу. Я понял, что могу нравиться, и поэтому стал искать свою любовь. Перейдя в десятый класс, я выбрал самую красивую девочку и сделал ее объектом обожания. Моя безответная любовь продлилась около полугода, я ограничивался лишь вздохами, взглядами и стихами, не делая ни каких решительных шагов, тем все и кончилось. Поняв, что безразличен ей, я потерял всяческий интерес. Конечно, мне нравились и другие девочки, но ни одну из них я не сделал своей музой.

Наступил последний этап школьного обучения — выпускные классы. От этого периода остались самые теплые воспоминания — наш класс стал дружнее и сплоченнее, наши учителя стали добрее и отзывчивее, да и все мы стали взрослее, мудрее и проще. Мои интересы сосредоточились на истории и математике, на остальное просто не оставалось времени. Зато в математике я прогрессировал день ото дня, в итоге я выиграл районную олимпиаду и стал третьим на областной. Все считали, что я посвящу жизнь математике, но я пошел по стопам отца. После окончания школы я, не задумываясь отдал документы на исторический факультет. Никто в доме не спрашивал, куда я хочу пойти, и ничего не советовал. В августе я сказал, куда поступил. Отец был доволен, хотя тщательно скрывал это. Так окончательно завершился школьный период, давший мне самую важную путевку в дальнейшую жизнь.

В это время пошла в школу сестра, я водил и забирал ее, помогал делать уроки. Она была не такая способная, как я, но очень старательная, поэтому результаты ее были лучше моих, она получала одни пятерки, даже по письму. Потом ее главным увлечением станет литература и журналистика, она не будет выигрывать олимпиад, но просто свяжет свою жизнь с любимым делом.

Первые дни в институте я чувствовал себя первоклассником: все было незнакомо, все вызывало восторг и удивление. Отец преподавал нам археологию, но никто так и не узнал, что мы родственники, в институте он обращался со мной как со студентом, дома как с сыном, и никогда эти понятия не смешивались. На первом курсе мне особенно нравились история, археология и латинский язык. Как-то, случайно открыв учебник латыни, я прочитал: «Memento Mori» - «Помни о смерти». Это было как предупреждение, словно какие-то высшие силы, знавшие дату моей смерти, еще раз напоминали, что скоро близится конец!

Как-то я что-то напутал с расписанием и попал в другую аудиторию на лекцию по педагогике. Здесь я впервые узнал о детях индиго! Я стал в себе искать признаки индиго и понял, что действительно особенный, теперь только нашел подходящее слово.

Учиться мне нравилось, каждый год я ездил на раскопки и с отцом, и с другими экспедициями, уже тогда я начал работу, которая станет смыслом моей оставшейся жизни.

В это же время я совершил две непростительные глупости. Во-первых, послал свои стихи на городской конкурс, я не занял призового места, чему очень удивился, думал, что письмо не дошло, но даже не допускал мысли, что они плохие, не достойные никакой награды. Во-вторых, пошел на литературный вечер, где выступали такие же простые ребята, как и я, и их стихи были во много раз лучше моих! Тогда я понял, что бездарность и простой бумагомаратель, и в тот же день сжег все свои стихи! Больше я не написал ни строчки.

Я решил бегать по утрам в парке. Летом я встретил Её! Она бежала в рассветных лучах солнца по теплой парковой аллее мне навстречу, Она была русой, кареглазой, не красивой, но какой-то необычайно светлой, возвышенной, одни глаза выделялись на ее бледном лице необыкновенной живостью, жизнерадостностью, божественностью. Именно Её я искал всю жизнь! Она пробежала мимо, кинув беглый взгляд, я не остановил ее, и лишь посмотрел вслед. Но вдруг сорвался с места и, не повинуясь самому себе, догнал ее. Она смотрела на меня своими большими, доверчивыми, добрыми, детскими глазами, я говорил какую-то ерунду. Она засмеялась, а потом спросила, как меня зовут. Так мы и познакомились. Она только что окончила школу и поступила на биологический факультет, Она писала стихи, любила музыку, играл на гитаре. В ней было то, чего не хватало мне. Так началась наша любовь! Ни один, даже самый законченный, романтик не смог бы описать нашего счастья. Просто мы были созданы друг для друга, как две половинки одного яблока. Мы были такие разные и вместе с тем такие одинаковые. Это невозможно объяснить, просто поверьте, что счастье возможно, пусть маленькое, недолговременное, но для двух людей и этого достаточно. Наверно, мой рассказ нелогичен, сбивчив и непонятен, но простите мне это, ведь я нахожусь в том состоянии, когда считаешь последние минуты жизни.

Я окончил университет, через год защитил кандидатскую диссертацию и стал работать над докторской, тема была все та же — именьковцы, это загадочное племя, которое я считал славянским и искал все больше аргументов в пользу своей теории. Все было замечательно, но случилось неожиданное. Мы как всегда проходили в августе медосмотр, я считал себя здоровым, поэтому относился к нему небрежно, как к пустой формальности. На следующий день я уехал на раскопки и вернулся только через две недели. Мачеха сказала, что все это время телефон разрывался от звонков из больницы, она знала, зачем меня вызывают туда, но ничего не говорила. Я пошел — и услышал страшный диагноз, врач сказал, что жить мне осталось два года! Я слышал, как разговаривали отец с мачехой, он говорил, что от этого же умерла и моя мама примерно в том же возрасте. Все в доме знали о моей болезни, но не подавали вида, вели себя также просто, непринужденно, никогда не касаясь этой темы. Сестра окончила школу и уехала в другой город, там у нее было два поклонника, она говорила мне: «Если я выйду замуж за первого, то у меня будет все: деньги, квартира, машина, - а если за второго, я буду счастлива», - она вышла за второго. Я был рад, что сейчас ее не было со мной, и запретил говорить ей о моей болезни.

Скоро должна была состояться моя свадьба, но я не хотел сделать Её через два года вдовой, не хотел, чтобы у нас появились дети, раз эта болезнь наследственная, то нужно было покончить с этой цепочкой смертей. Я должен был расстаться с ней! Это было страшно и горько, но я надеялся, что она все поймет. Я не хотел говорить ей истинную причину, чтобы Она не расстраивалась. Просто написал ей какое-то глупое письмо, Она не ответила. Потом Она все равно узнала всю правду, но ни о чем не спрашивала и никогда не искала со мной встреч. Она была умная и поняла, что больнее всего мне было видеть Её. Не представляю, насколько тяжело было ей в эти же самые часы, ведь Она любила меня! Я пишу эти строки со слезами на глазах, это невыносимо больно отталкивать любимого человека даже для его блага, хотя сейчас я начал сомневаться, было ли правильно тогда оставить ее. Я не хотел, чтобы Она два года провела с живым мертвецом, я не хотел, чтобы Она видела, как меня зарывают в землю, я не хотел, чтобы Она страдала. Я думал, расстаться в одночасье с человеком легче, чем медленно, постепенно его терять. Эти два года прошли быстрее, чем я думал. Я бросил работу, постоянно лежал в больницах, медленно разлагаясь телесно и духовно. Я не знал, чем занять себя в оставшиеся до смерти дни. Я играл в шахматы сам с собой и даже написал какое-то пособие, книг в руки больше не брал — на том свете их знания мне вряд ли бы пригодились. Я много рисовал простым карандашом забытые черты маминого лица и, конечно, Её — эти портреты я сжигал, чтобы никак дыханье смерти не коснулось Её лица.

Вчера мне исполнилось двадцать семь лет. Как много и как мало. Я успел любить, но не успел стать счастливым…

Он захлопнул блокнот и подошел к окну. Солнце клонилось к закату, до смерти оставалось около трех часов! Он вышел из дома, чтобы последний раз пройтись по весенним улицам города. Еще лежал снег, но теплые лучи мартовского солнца ласкали улыбающихся прохожих. Он увидел женщину, продающую разноцветные леденцы-петушки. Он купил у нее всю коробку: «Сегодня я богат», - ответил он удивленной женщине. Потом подошел к синему почтовому ящику, повертел в руках конверт, но так и не опустил его, а положил обратно в карман. Еще немного побродил до захода солнца и вернулся.

Он снова открыл блокнот:

…Я вывел формулу определения даты смерти, но сжег ее, потому что человек не должен знать, когда он умрет. Это больно — считать последние минуты. Человек живет ровно столько, сколько ему отведено, и повлиять на это он не может и не должен вмешиваться в дела Господа. Я долго думал о смерти и понял, что это освобождение от страстей, чувств, эмоций, мне уже не страшно шагнуть навстречу тьме, а может свету? Первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти, и с каждым днем я большими шагами приближался к своему концу. Теперь я понял, что спеша все сделать и узнать, я торопил смерть. Каждому отведен свой срок, каждому отведен свой объем знаний, я его достиг. Всю жизнь можно измерить шагами, рождение — шаг, смерть — тоже шаг, возможно самый длинный, а может самый короткий, скоро я это узнаю. Я жалею лишь о том, что больше никогда не увижу самых близких мне людей, а может, увижу. Кто может знать, что там, после смерти. Быть может, это та загадка, которую нам не суждено раскрыть, и не нужно ее раскрывать, пусть смерть кажется страшной тайной, чтобы отпугивать людей!

Вот и мой срок подошел…

Он отложил блокнот, лег на диван и закрыл глаза.

Наступила тьма...

А где-то вскрикнул только что родившийся ребенок...

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Александра Щербина

Родилась в 1991 г. Живет в Ульяновске. Увлекается литературным творчеством....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

КРЫЛЬЯ БАБОЧКИ. (Проза), 114
ИСПОВЕДЬ. (Проза), 103
ЛЮБОВЬ РАНИТ ДАЖЕ БОГОВ. (Проза), 99
НОЧНОЙ МУЗЫКАНТ. (Проза), 98
MEMENTO MORI. (Проза), 93
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru