Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Анастасия Цветкова

г.Ноксвилл (США)

БИБЛИОТЕКАРЬ

Рассказ

Каждый вечер, приходя домой, Библиотекарь приносил с собой запах книжной пыли, кофе, булочек, которыми он упорно подкармливал и без того жирных голубей, и легкую кислинку пота на рубашке. Жена обязательно целовала его при встрече. За много лет этот поцелуй стал настолько ритуальным, что эротики или чувства в нем было не более чем в утренней чистке зубов. И все же ей необходимо было вдохнуть этот знакомый, всегда один и тот же запах.

На самом деле он не был библиотекарем. Так она называла его про себя или когда разговаривала с матерью или сестрой. Он содержал маленький букинистический магазинчик в старом городе, чуть выше замка Вавель. Пространства там было ровно столько, чтобы его еще возможно было условно поделить на две части, но уже невозможно поделить на три. В одной, ближней к внешней улице половине, пестрели глянцем открытки, книги и фотожурналы про Краков, развернутые карты и даже немного сувениров – в общем, обычная туристическая дребедень. За счет этой половины и выживал магазин. По-настоящему же содержал Библиотекарь его из-за второй, внутренней части, где пылились тома польской букинистики, почти антикварный польский самиздат начала двадцатого века и запрещенная литература советского периода – без цензуры и купюр, а также прочие, мало кому понятные и интересные сокровища. У этой половины тоже было пусть и немного, но зато постоянных клиентов. Главным же клиентом был он сам. Так, днем, когда не отвлекал его вопросами разношерстный люд с внешней улицы, он тихонько перебирал пыльные фолианты, просматривая и раскладывая их в стотысячный раз по немногочисленным стеллажам. Этот просмотр давно уже заменил ему настоящее чтение – слишком хорошо, почти дословно, знал он многие из этих книг, и достаточно зачастую было всего лишь взглянуть на страницу, на узор ее обтрепанных краев, чтобы вспомнить, что именно стоит за ее кривоватыми буквами.


Еще он любил журчание разноязыких прохожих с улицы, их непохожие друг на друга интонации и такую разнообразную мелодику их речей. Зная отлично четыре языка, и еще три зная вполне прилично, он очень редко вслушивался в смысл сказанного. Но эти узорчатые переливы заменяли ему музыку во время работы, создавая единственно правильный для него в эти моменты фон. Особое удовольствие ему доставлял русский, хотя он и не испытывал никаких особых симпатий к шумным русскоговорящим туристам. Просто сама эта речь казалась ему почему-то необыкновенно чистой, и он наслаждался тем, что лишена она утрирования каких бы то ни было звуков или высот интонации. Как будто эта маломузыкальная ровность и размеренность соответствовала его собственному внутреннему ритму.

К вечеру Библиотекарь всегда чувствовал себя уставшим, будто это его, а не проходящих туристов день был ярким и насыщенным новыми впечатлениями. Потому, приходя домой, он обычно принимал ванну. Жене его ничего не стоило бы приготовить для него это ароматное и пенное удовольствие – она много лет уже знала наизусть его любимые запахи и могла безошибочно угадать комфортную для него температуру. Но для этого она была слишком консервативной, считая этот нехитрый ритуал излишне эротичным, а потому недопустимым в присутствии детей – русых смешливых и худых мальчишек-погодок. Потому ванну он готовил сам. Зато она регулярно готовила замечательный и любимый его яблочный штрудель. К тому же, ночью, убедившись, что мальчишки в унисон сопят в своей спальне, она нередко доставляла ему особое удовольствие, и в эти моменты он не только готов был простить ей без малейшего упрека ее банные предрассудки, но и решить выпекать ежевечерний штрудель самостоятельно. Впрочем, наутро его желание относительно штруделя испарялось.


Домик их, маленький, но достаточно вместительный для их, в общем-то, любящей родственную тесноту семьи, находился в десяти машинных или пятнадцати автобусных минутах от старого города. По утрам Библиотекарь обычно предпочитал автобус комфорту своего староватого, но надежного авто. В любое время года ему нравилось наблюдать из окна неторопливо ползущего транспорта контрастность перехода от простых, почти деревенских коттеджей на окраинах к старинным замкам, домам и костелам, составляющим сердце города. На подъезде к пешеходному центру автобус останавливался, и Библиотекарь, обычно вместе с небольшой кучкой чудом оказавшихся на окраине туристов и еще нескольких таких, как он, местных жителей, направлялся вдоль реки по узким, мощеным камнем улицам. И каждый раз по пути он радовался благородному уюту, присущему его городу, и отсутствию в прекрасной его архитектуре размаха и пафоса, которые, только поблекнув со временем, приобретают благородное величие. Нет, Кракову не важно было время, и не старость его украшала – чувство меры заложено было в нем с самого начала, золотая середина, казалась, была установлена тут на века первым кирпичом, первым строителем, а может быть даже, еще раньше – этими не слишком высокими холмами, этой полноводной, но не бурной речкой, этой богатой, но не преобладающей над ландшафтом зеленью лесов.


У Жены Библиотекаря тоже было свое, пусть и маленькое, но дело. Она содержала крошечное кафе в центре города. Кафе это было еще меньше, чем магазин ее мужа, и туда вдоль прилавков с фруктовыми десертами помещалось всего три очень узких столика с пятью стульями. Посетители почему-то всегда требовали шестой стул, как будто был какой-то смысл в этой четности мебели при неисправимой нечетности уголков и квадратных метров пространства. Впрочем, стул они никогда не получали. В этом, как и в ежевечернем улыбчивом отказе готовить ванну для мужа, проявлялась твердость характера хозяйки. К тому же, в теплое время года, на которое и приходился основной наплыв посетителей, ее рабочая территория расширялась еще на три стола и восемь стульев, которые ставились на улице. Тесноту вполне окупала чудодейственная сила десертов, приготовленных по рецептам ее мамы. На самом деле рецепт был всего один, зато универсальный: колдовать не столько с диковинными специями и фруктами, сколько с чужим настроением. Закрывалось кафе по расписанию в четыре, но на самом деле она уходила всегда не позже половины четвертого, чтобы вернуться раньше мужа. Иногда туристы, стоящие перед стеклянной дверью сразу после самовольного закрытия, сердито возмущались несоответствию указанного распорядка и действительности. За много лет общения с людьми разных национальностей и культур она научилась безошибочно понимать суть любого языка, так за всю жизнь и не выучив ни одного, кроме польского. И если она видела, что у путников день был неудачным, она отпирала замок и выносила остатки шоколадных трюфелей для угощения. А пока туристы, ошарашенные ее гостеприимством и щедростью, блаженно разжевывали терпкий шоколад, она спешно снова замыкала стеклянные двери и исчезала через черный ход. Так, она считала, она помогает любимому городу, чье процветание напрямую связано с прелестью чужих воспоминаний.


Свои маленькие слабости, впрочем, были и у жены Библиотекаря. Так, если в выходной день она случайно проходила мимо костела, где играли свадьбу, то, несмотря на любые дела и спешку, она всегда останавливалась и тихонько, на цыпочках, заходила посмотреть. И казалось ей, что не бывает ничего красивее и трогательнее католического венчания, когда высота и ажурность потолков и витражей костела как будто тянет ввысь и невесту, укутанную чистотой и белизной ее подвенечного убранства, и подобранного, стоящего прямо и смирно жениха, на лице которого написана вся серьезность его намерений в этот момент, и даже гостей, которым кажется, что видят они что-то особое в этой одной из тысячи тысяч свадеб – может быть то, что не получилось у них самих, или то, о чем они всегда втайне мечтали. Вдоволь наслушавшись органных перекатов и взволнованного шепота, она выходила, украдкой стыдливо смахивая слезы, и направлялась дальше торопливо по своим – всегда многочисленным – делам.


Как настоящие жители своего города, они любили его не за достопримечательности, и не за впечатляющий возраст или почетное место в списке памятников «Юнеско», но просто так – без и даже вопреки всяким «за». Так, например, Библиотекарь, родившийся и выросший на окраине Кракова, только в возрасте девятнадцати лет осознал, что их «Дама с горностаем» - это тот самый именитый шедевр, по которому сходит с ума весь мир. Это внезапное для него открытие было подобно тому, как если узнать, что сопливая девчонка с соседнего двора, с которой ты гонял наперегонки на велосипедах, теперь знаменитая на весь мир актриса и идол миллионов. Целых два дня он привыкал к этой мысли, а на третий, наконец, пошел в музей, в котором до этого был всего однажды – на школьной экскурсии. И убедился, что ничего не потерял за эти годы «непаломничества», когда не утруждал себя придти с соседней улицы, чтобы посмотреть на нее. Картина была погребена под несчетным количеством нереальной толщины стекол, которые невыносимо ярко отсвечивали от музейных ламп, и ограждена многочисленными барьерами. Все это так ужасно противоречило ее скромным размерам и настроению, что вызывало какой-то внутренний диссонанс и протест, и делало абсолютно невозможными даже попытки посмотреть на нее, не говоря уж о том, чтобы действительно увидеть. Тем не менее, тараканьи толпы туристов пробегали мимо каждые шесть минут, бодро выстраиваясь ровной шеренгой сразу за последней преградой - на расстоянии метров пяти от стены, и по команде экскурсовода делая внимательные до индюшиности лица в попытках хоть что-то разглядеть. Пожалуй, если бы он пришел сюда из-за той самой «Дамы с горностаем», он тоже сделал бы такое лицо. Но он всего лишь пришел поздороваться с той, привычной ему пани, которая в изобилии всегда красовалась репродукциями на его книжных полках. Так он и вышел оттуда раз и навсегда с чистой душой и совестью, проведя в здании музея ровно две минуты тридцать секунд, и никогда больше туда не возвратившись.

И невдомек им было, что тихое и незамысловатое счастье их семьи в освещенном, но всегда зашторенном окне, которое сами они никогда не взялись бы называть громко «счастьем», и само по себе составляло достопримечательность города – не ту, что застывает монолитно в веках, собирая со временем лишь трещинки и туристов, но ту, что придает неповторимость конкретному времени и месту, и является частичкой его атмосферы, сотканной из тысяч и тысяч неповторимых ингредиентов…

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Анастасия Цветкова

Родилась в 1984 году в Литве. Окончила Киевский Национальный университет. Учится на докторской программе в Университете Теннесси (США). Увлекается литературным творчеством....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

БИБЛИОТЕКАРЬ. (Русское зарубежье), 81
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru