Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Рамиль Халиков

ОСТАТОК НОЧИ

Отрывок из романа

рисунок Вячеслава Доронина

    Середина ночи это почти как середина романа; с этого времени Лаиса появиться здесь может, в общем то, в любую минуту - или же, где-нибудь уже под утро ты поймешь, что сегодня она не приедет совсем. Начиналась же эта пора для меня с того, что взглянув, словно шаман, на луну, гремя металлической цепью, я закрывал ворота. Это случалось всегда именно в полночь, сразу после того, как электронные часы высвечивали сплошные нули, этакое бутафорское отсутствие времени - на самом же деле оно затаилось явно поблизости; собственно, вслед за этим-то и начинаешь здесь ощущать всю непростую действительность ночи, - легкая же ее машина возникнет только потом.

    Кажется, целая бездна времени прошла с тех пор, как выяснилось, что последнее на этой автостоянке место, оберегаемое некогда мною так тщательно, предначертано было именно для нее. Оно просто не могло быть предназначено кому-то другому; недаром, защищая его, я умудрился нарваться на целую историю, - но сейчас ощущал себя так, будто оказался в некоем королевстве любви. Пожалуй, слагаемые для этого чувства имелись в наличии почти все - у нас была автостоянка с освещенным перед ней пятачком, был целый ночной город - залитый, как водой, огнями, - наконец, нельзя обойтись здесь и без упоминания о сторожевой. Именно она все это время являлась главным постом нашей любви; таковой она и останется - до тех пор, пока воспоминания способны меня посещать. Я помню, хорошо помню, как просиживал все ночи в ней напролет - с ощущением, будто нахожусь на некоем капитанском мостике; и, думается, охранял я тогда не столько машины, сколько общую эту нашу, смею все же надеяться, ночь.

    Пусть Лаиса и не особенно любила рассказывать о себе, но это еще не значит, что мне нечего поведать о ее язычке - собственно, здесь скрывались таланты иного рода. Выскажу предположение, что, в некоторых случаях, устное являлось для нее вполне синонимичным оральному, впрочем, нельзя сказать, чтобы я был против; скажу больше - именно после подобных историй, поведанных совершенно безмолвно, души смертных покоя лишаются навсегда.

    Начиналось это почти всегда одинаково - оставляя город, мы пробирались в сторожевую и накидывали на дверь светлый крючок; мы сразу же гасили настольную лампу - словно бы собираясь сыграть с темнотой в поддавки. Я особенно сейчас ощущал, насколько Лаиса старше меня, опытней, наконец. Она легко расправлялась с пуговицами рубашки, затем, опускаясь на колени, с ремнем - и замирая, последовательно я ощущал: прохладу пальцев, уверенное ее дыхание, влагу рта. В ночное время, порой, так трудно бывает смотреть ей в глаза, наконец, я старался не забывать, что кто-то из нас продолжает еще оставаться и охранником автостоянки; я не отводил глаз от городского ландшафта - даже и в те мгновения, когда соприкасались уже дыхания наши и тела - каким-то образом поначалу мне удавалось не упускать из виду и сомкнутые в тесных рядах тела машин, и светлую ленту тротуара, и даже ту, ведущую, кажется, в самые глубины города, темную нору подворотни. На площадке с машинами, с какой-то болезненной резкостью, в те мгновения я видел, вплоть до последней песчинки, все; я мог узреть, кажется, и такое, на что не способен был бы еще минуту назад, и конечно, что-то странное было в этом - словно бы и автостоянка вдруг становилась славной участницей нашей любви.

    Если хочешь узнать женщину до конца, подчини ее рот - именно здесь, закрученные легким ее язычком, стремительнее, чем где-либо еще, вращаются угольные полотна ночи.

    - Мне нравилось, когда вдохновенная эта наездница ночи, прикасалась к нему - языком, взглядом или просто прохладной рукой. Мне нравилось, когда она задевала его хотя бы и одним из хлестких своих оборотов - пугливо скосив глаза вниз и делая трубочкой губы; только у Лаисы выходило так сочно и выпукло закруглять в этом слове гласные, что казалось - стоит ей поперхнуться, и он возникнет во рту у нее весь.

    "Закрой глаза", - говорила она, и - будто ей удавалась некая подсечка - тут же укладывала меня на лопатки; словно в замедленном повторе, медленно валился я на спину - и в следующий же миг узнавал влажное, подвижное тепло ее рта; помню, что иной раз я все же старался приподнять голову - в слабой попытке не упускать из внимания и огненную эту ночь, со слабым, в самом центре ее, бледным пятном автостоянки.

    Здесь, кажется, заканчиваются возможности метафоры, но, используя суверенное право последней попытки, я сравнил бы это с проникновением в узкие ворота автостоянки некоего лимузина. Впрочем, прости, милая, что мне невольно пришлось присвоить некогда оброненный тобой образ - по отношению к моим достоинствам - тот игривый и отчасти легкомысленный комплимент; но в продолжение не могу не отметить, что ты легко у себя находила, для него, казалось, и предназначенные только места. Вообще, боюсь, что в гостеприимстве тело твое мало чем уступало моей автостоянке, как известно, при наличии мест готовой принять каждого.

    Я помню, как преображалось в эти минуты твое лицо. На нем возникало сосредоточенное выражение пилота-лихача, что мчится, значительно превышая допустимую скорость, где-нибудь по центральным улицам города: смесь азарта, ужаса и вдохновения. Она уверенно правила по всем проспектам, улицам и закоулочкам моего тела, но особенно по той из центральных его магистралей, дрожь от которой, иной раз, разбегается и по всему телу. Иногда не совсем даже было понятно, как удавалось ей, так умело избегая столкновений, обходить на вираже все эти, исправно маячившие в туманах, дорожные посты запретов, но, вероятно, в ночи такой женщине прощается многое. Ты добивалась даже того, что на краткий миг я забывал, где нахожусь; и когда же глаза мои, наконец, открывались, то как мгновенная, под вспышкой, фотография, автостоянка в этот момент, в самой глубине сознания, отображалась вдруг вся. Нам удавалось, иной раз, тела свои к финишу приводить почти одновременно - и пусть, вероятно, не мы одни участвовали в ночное время в гонках, подобных этой, но, думается, нам не раз доставался бы в городе первый приз.

    Для того, кто имеет стойкую привычку домой заявляться поздно, утро - понятие относительное. В действительности же это время - и что-то вроде рассвета для меня - для Лаисы наступало в тот момент, когда за машиной являлась она на автостоянку; строго говоря, чаще это случалось вечером. Я помню каждую из этих добавленных к счастью минут; помню восхитительное вечернее утро и окрашенные в розовое дома - тем особенным светом, что просеяно сквозь сито заката; помню, как гулко, будто в ведро, лают за зеленой изгородью собаки, и как перебегают дорогу боязливые стайки школьниц, - на несколько только мгновений опережая хлынувший с перекрестка поток машин. Автостоянка в это время полупуста; я замечаю издали, как довольно рискованно перебежав дорогу, к воротам приближается, наконец, и ее маленькая, темная фигурка. И пусть утро ее запаздывало невероятно, для меня оно было как вспышка молнии; навстречу ей я выходил как в тумане.

    - Как будто ночью ничего и не происходило. В это краткое время Лаиса казалась по-особенному чудовищно невинной, словно ночь - и все упругие мои о ней мысли - мне только привиделись. Я смотрел на ее рот, наскоро обметанный столбиком помады - как никто другой, понимая, какая необъятная таится за этими губами глубина - я видел чужое лицо, и иногда и на самом деле возникало у меня ощущение, будто мы снова с ней незнакомы.

    - Все в ее образе - как это часто случается с женщиной после тридцати - было уже почти закончено; и перечень вещей, составляющих ее мир, определяющих ее облик, конечно же, следовало бы начать с автомобиля - той своеобразной ее оболочки, без которой, собственно, я не мыслю уже и историю своей любви. Можно было бы, конечно, бесконечно размышлять о ее манерах одеваться и выглядеть, но я уверен, что подобные рассуждения достаточно будет заменить простым описанием ее автомобиля; этого хватит, чтобы узнать о ней все. Говоря иначе, если в гардеробе этой истории определяющей являлась именно эта штуковина, стоит ли тогда отвлекаться на описания остальных.

    Итак, речь идет о небольшой, синего цвета BMW-двухлетке, - с низкой посадкой, узкобедрой и стремительной. Я хорошо себе мог представить, как весело, с тихим ржанием мчится она в ночи и как низко, над самой дорогой, сидят глаза - под утро, пылая желтым огнем, они упрутся в мои ворота; мне нравилось наблюдать, как упруго выворачивали у этой машины колеса, когда хозяйка неуверенной женской рукой рулила на оставленное для нее местечко.

    Собственно, кроме этой машины, в личном ее гардеробе - и это не оговорка - и описывать то больше нечего, даже если переходить к безмолвным тем сценам, что, как считается, более других характеризуют ночь; но чтобы с этим определиться окончательно, стоит вспомнить хотя бы и некоторые из наших диалогов.

    - Затем добавила:

    - Кажется, я хорошо понимал направление твоей мысли - кто как не я! - в конце концов, не салоном ли твоего автомобиля освящена была первая ночь нашей любви.

    "Для современного человека автомобиль - это как одежда", - любила говорить она.

    Не сомневаюсь. Я и на самом деле не сомневаюсь, что автомобиль для тебя являлся частью твоего гардероба - правда, не стал бы гадать, какой. Логичней было бы считать его чем-то вроде пальто, но скорее всего, для тебя это был вариант не очень строгого вечернего платья, надевая которое - не сомневаюсь, что в иных ситуациях прямо на голое тело - ты сразу же стремилась включить полную скорость. Кое-какие твои признания - оставим их за бортом этого рассказа - и сами по себе являлись бы достаточным поводом, чтобы поиронизировать над тобой вволю; и, в продолжение темы, я хорошо мог бы себе представить, как ты выходишь из вечернего подъезда - словно бы еще голышом - и, чуть приседая, закрываясь ладошкой, бежишь к своей машине. Вероятно, потому-то и чувствуешь всякий раз так остро ночной аромат твоего тела, что покидая салон автомобиля, ты остаешься словно бы без ничего; помню, как всегда мне хотелось, сразу же, без особенных предисловий - мужчины их так не любят - затащить тебя в сторожевую. Я и вправду не знаю, в какую часть гардероба определила бы ты свой автомобиль; я могу быть уверенным только в одном: эту одежду тебе всегда не терпелось снять, и что же касается остального - всего, что этот момент предваряет - то выглядело это не более чем ритуал.

    Собственно, что бы мы ни делали, все это походило на некий уже обряд. Я открываю ворота, и твое авто, словно бы подобрав корпус, мягко приостанавливается на въезде. Можно было бы многое еще рассказать об упоительных, о предутренних этих моментах; о том, как окошечко едет вниз - открывая твое лицо и вид на находящееся еще там, в глубине салона, подвластное мне иногда тело. Именно сейчас, как будто все еще мне чужая, не остывшая от своих дорог, Лаиса казалась наиболее мне естественной; белые руки лежат на руле - днем этого не замечаешь, - острые коленочки словно бы тянет друг к другу магнитом, но они все никак не сойдутся до конца. Я нетерпеливо, пожалуй, нетерпеливей, чем следовало бы, склоняюсь к ней, - но, следуя ритуалам этой любви, ни одна морщинка, напрягшаяся на ее лобике, не выдаст того, что есть между нами - и вновь, по-особому в ночи гулко, называю ей номер места.

    "Поняла" - прежде чем стронуться, кратко отвечает она, и темная помада на ее губах в который раз напоминает мне о глубине ночи, опустившейся на город - окутывающей сейчас наши души.

    Тому, кто возьмется за рассуждения о геометрическом устройстве автостоянки, пожалуй, нетрудно будет понять, что некие подобия анатомии можно было бы выделить и здесь. Только вот вместо рта здесь ворота - ими она без устали заглатывает въезжающие машины; есть и своя кишка - пусть проход между двумя рядами машин и покажется кому-то не так извилист. Сыто урча, автостоянка всю ночь переваривает эти легкомысленно заявившиеся на постой автомобили, и, наконец, если грубая физиология потребует своего, то эти нехитрые функции мог бы здесь с блеском выполнить пожарный выезд. В соответствии с инструкциями противопожарной инспекции, он расположен в заднем конце автостоянки, и я полагаю, что было бы логичнее именовать его, соответственно, и задним выездом; наконец, Лаиса хорошо об этом была осведомлена, хотя бы и потому, что пресловутый тот лимузин - всего две, взад-вперед, скорости - вряд ли мог устоять перед искушением подобных этому мест.

    Наступление этого времени почувствовать легко; такое впечатление, что вслед за продвижением луны, ночь словно бы и сама поворачивается к тебе бледной спиной. Но для начала замечаешь лунную матовость ее лица - впрочем, что еще ждать от женщины, ведущей сугубо ночной образ жизни.

    - На самом деле неважным было, что сейчас говоришь; для нас обоих это являлось началом еще одной игры, уклониться от которой всегда выше сил. И хотя, по большому счету, мы больны этой ночью оба, за доктора здесь сейчас я; и вскоре мне предстоит медленно, словно бы некий медицинский шприц, ввести в тебя всю свою страсть и нежность - то единственное обезболивающее, на какое, моя девочка, тебе никогда не потребуется выписывать у меня рецепт.

    - Или же, не говоря ничего, просто проводила рукой между бедер, будто там скопилась сейчас вся влага ночи, и ее следует подтереть, выжать, сделать с ней, не откладывая, что угодно; затем она в задумчивости трогала меня за рубашку, каждая пуговица которой становилась сейчас чувствительной, как никогда.

    Пожалуй, скажу вот об этом как - мне всегда хотелось эту женщину развернуть. Я разворачивал ее лицом от себя - вслед за одним из лихих поворотов нашей совместной ночи - и она опиралась руками об стол; я приспускал ей трусики - что толку, что когда-то ее научили их носить - и перед нашими глазами снова оказывалась автостоянка; в эти минуты все здесь словно бы замирало. Есть такая порода автомобилей, что словно бы все время приглядываются к тому, что происходит у меня в сторожевой. Что с того, что ты выключаешь свет, - у машин иное несколько зрение, думается, что в отличие от своих хозяев, они не лишены способности видеть и в полной темноте. Они стараются не пропускать ничего, эти дорогостоящие шлюхи, и готов спорить, что если сейчас запустить под днище какой-нибудь из них ладонь, то почувствуешь там и влажные пятна масел.

    Как бы я ни был осведомлен в сравнительной анатомии автостоянки, пожалуй, ничуть не хуже мне было известно и о самых прихотливых закоулочках тела своей Лаисы; в некоторых местах важно не торопится. Если уж мы добрались и до здешних мест, следует знать, что гостеприимство их, пожалуй, требует большей нежности, чем остальные воротца ее телес. "Крем" - напоминала она. Ну, конечно же. Конечно. Согласно тонкостям ритуала, тем, смягчающим проникновение в тебя, массам, должно быть теплее ночи - и чуть прохладнее тела; она все же вздрагивала, когда я вносил в ее тело пучок вазелина:

    - Что было мне ей отвечать?

    - Машинное масло, - грубовато говорил я.

    Она замолкала. Всегда наступает такой момент, когда она замолкает - будто бы тебе вдруг удается попасть в какую-то из чувствительнейших точек ее анатомии. Вообще, ночные разговоры между двумя - если и далее упражняться в знании медицины - смахивают на показания некоего сложного прибора, амплитуды которого неизбежно стремятся к успокоению. Точка молчания возникает за всякой фразой, становясь с каждым разом все продолжительней; в конце концов, не все ли живое стремится в ночи к тишине. Так что - не торопись. Я медленно приступаю меж твоих ягодиц, и в ярком своем безмолвии ты начинаешь перебирать, цепляться руками за стол. В эти секунды ночь словно бы замирает - в своей наивысшей точке - и приближение вспышки, бывает, ощущаешь особенно остро; знаешь, что в ответ она пронзительно вскрикнет, обрушивая все эти, зависшие над ночным городом, узкие пласты тишины.

    Несмотря на обещание, в ночь моего рождения Лаиса на автостоянке так и не появилась; и бывает, что взглянув на часы, иногда отчетливо вдруг понимаешь, что стрелки перевалили уже за тот, невидимый на циферблате рубеж, после которого ее точно не стоит ждать.

    Не думаю, впрочем, чтобы она вообще вспомнила о беглом своем обещании - ни в ту ночь и ни в какую-либо из последующих. Мне следовало бы быть реалистом - ведь я был далеко не единственным из ее любовников; из четырех ее ночей у меня был шанс, в лучшем случае, лишь на одну, - но даже если Лаиса здесь появлялась, это вовсе еще не означало, что она согласна разделить ночное мое одиночество.

    Впрочем, ее забывчивость, возможно, и не следовало бы воспринимать так трагично; во всяком случае, было бы куда хуже, если бы на автостоянку в ту ночь она заявилась, по своему обыкновению, с кем-нибудь еще. В конце концов, я уже знал, как переживаются ночи страданий - как короткие, так и длинные; я был, наконец, уверен, что через несколько дней она снова меня посетит - и быть может, на этот раз будет в своей машине одна.

    Праздновать мне пришлось одному - я откупорил бутылку шампанского, и медленно, прямо из горлышка, выпил свою половину. Рано или поздно, но и на ночном дежурстве наступает то благословенное время, когда все в этой тьме - какой бы ночь ни казалась долгой - как-то вдруг успокаивается. Ночные улицы - всегда казавшиеся мне чересчур удлиненными - с рассветом становятся словно бы короче; и если развивать эту мысль и дальше, то кажется, такими вот именно - жестковатыми и словно бы завивающимися - я и предпочел бы их видеть всегда.

    После каждой прожитой своей ночи город бывает немного нелеп, чуть взъерошен. Я бы даже сравнил его с этим вот, к примеру, недопитым шампанским - гаснущие на улицах огни подобны последним выдыхающимся в бутылке пузырькам. Утро все настойчивей втискивается в окна сторожевой - будто и оно возомнило себя моей любовницей; впрочем, обычно я отвечал все же рассвету взаимностью - или, по меньшей мере, честно старался это сделать; в эти завершающие минуты я накидываю на плечи куртку, и - вот они, последние секунды ночи - выхожу на асфальт.

    Мне только что исполнилось 24 года. Странно, но я не чувствую себя любовником; я не ощущаю себя уже и рассказчиком, хотя, казалось бы, предутреннее время особенно к тому склоняет; и наконец - ловите момент, потрошители автомобилей - в это время я не чувствую себя даже сторожем. Скорее, я ощущаю себя сейчас - ох, уж эти прожектора и освещенный пятачок - рано постаревшим фигуристом в пустом зале ночного ледового дворца. Ночь, свет прожектора и одинокий скрежет конька - эти вещи словно бы призваны дополнять друг друга; и пусть вместо льда здесь - асфальт, но все остальное как будто бы то же самое.

    Каждую ночь ко мне на автостоянку набивается по шестьдесят или даже семьдесят автомобилей - если вдуматься, это цифра почти в точности совпадает с продолжительностью человеческой жизни. Не знаю, сколько мне еще суждено на самом деле, но под утро подобные совпадения я бы не стал воспринимать как случайность; более того, если на автостоянке к тому же остаются свободные места - очень редко, но такое все же случается - то, бывает, начинаешь ощущать даже беспокойство: и если не за свое будущее, то за что же тогда еще.

    Я все дальше и дальше продвигаюсь по самому узкому из проходов, из тех, что в этой жизни, пожалуй, мне выпадало преодолевать; я начинаю движение от первых в ряду машин - от самых своих истоков - и, говоря откровенно, мне не терпится, чтобы все поскорее закончилось. Я подсчитываю машины, что прошел, и окидываю взглядом те, что впереди - впрочем, даже в предрассветное время опасаясь глядеть туда, в самый конец автомобильных рядов. Что делать, тут любому станет не по себе - я не встречал еще сторожей ночного времени, которые могли бы спокойно обозревать мглистую эту даль; что говорить, если и смерть Алекса порой представлялась мне так, будто шел он себе, шел вдоль машин, и вдруг, не оглядываясь, перемахнул через забор в самом дальнем конце автостоянки - в том месте, где и начинается, собственно, ночь.

    Кажется, предпринимать нечто подобное мне пока еще рановато, и оглядев дальний край неба, - иногда отчетливо понимаешь, что это территория, которую, по-своему следовало бы охранять тоже - я поворачиваю обратно; я всегда возвращаюсь - акцент на последних словах уместен особо, если вспомнить о тех сторожах, что, вот так же, под утро, не выдержав, просто сбегали с выпавших на их долю дежурств.

    Мне же по-своему нравилось это время; я даже научился особо ценить здесь минуты, когда автомобили успокоились уже все - им некуда торопится, не за кем больше подсматривать. Кажется, что сейчас они просто спят - если машины и засыпают, то в это именно время, и лишь на пару часов; и в какой-то момент вдруг понимаешь, - нет ничего сложнее, чем принимать парад у этих задремавших авто.

    Этой ночью место Лаисы пустует, но если бы ее автомобиль оказался здесь, то на обратном пути я обязательно, хотя бы и на пару минут, приостанавливался бы возле него; передние его колеса обязательно найдешь, почему-то, кокетливо вывернутыми в сторону - как если бы женщина отставляла свою ножку во сне. Помню, как страстно, иной раз, мне хотелось опрокинуться на капот ее машины - еще хранящей тепло - раскинуть руки, закрыть глаза, позволяя мыслям своим далее самостоятельно продолжить свой путь.

    И все равно я любил ее.

    Впрочем, странная это была любовь. Как только я оставлял после смены автостоянку, кажется, я забывал и про Лаису; но стоило мне пересечь линию ворот в направлении обратном - одновременно примечая, как стремительно темнеет в вышине и край небес, - как чувства мои вспыхивали в душе с новой силой.

    - Кажется, на мгновенье у меня перехватило горло, и я не смог ничего ей ответить; она улыбнулась:

    - Я молчу. К чему об этом нам говорить?

    - Люблю. И мне никогда уже не суждено будет забыть темные полотна ночей, в которых бывала так отчетлива белая линия ее тела - хотя бы и потому, что рядом, всегда чуть темнее, норовила пристроится к ней и моя. Я любил ее бесстыдно, жадно - и почему-то всегда торопливо. Я любил эту женщину за тело - казалось, всегда готовое дрогнуть от желания. Я любил Лаису в салоне ее небольшой машины - раздвинутые на ширину сиденья, колени ее смотрелись так естественно; я любил ее, когда мы запирались от всего мира в сторожевой нашей любви. Моя нежность простиралась над ней и в утренние часы - в те минуты когда, добравшись до своей кровати, свернувшись калачиком, она уже почивала. Прохаживаясь по автостоянке, я хорошо мог чувствовать, как она сейчас дышит, и то, как примята подушкой ее левая, по обыкновению, грудь. Я вполне, наконец, ощущал, каждый из этих - послушно завивающихся на лобке - смоляных ее лепестков; не удивлюсь, если в эти минуты она беспокойно перебирала во сне ногами, словно бы отгоняя мои назойливые о ней мысли.

    Наконец, я не переставал любить свою Лаису и в те мгновения, когда, легкомысленно обняв одного из своих блондинчиков, она удалялась вдоль по своей, как всегда, вытянутой невозможно, улице - и пока они шли, я не раз поправлял под мышкой кобуру; и даже тогда, когда, напрочь обо мне забыв, постанывая, она занималась с ним любовью. Когда-то мне не верилось, что я способен полюбить шлюху, но - такова ночь! - в этой женщине я полюбил, кажется, именно это. И скажу вот что: чем бы она там ни занималась, но она навсегда уже вошла в мою душу - с той самой минуты, когда, окликнув меня в тишине городской ночи, она попросила найти ей свободное место.

    По-своему меня даже вдохновляла ночная, почти преступная ее красота. Сдергивая черную ниточку трусиков, такой женщине хочется зажимать рот; овладевать ею хотелось властно и грубо, может быть даже награждая порой, в ответ на бешеное ее трепыхание, железным тумаком. Думаю, мне бы нравилось брать ее силой, ощущая, как с каждым мгновением обмякает ее тело, зная, что неизбежно сейчас ярость ее переплавится - в горнилах ночи - в обволакивающую нежность. Легко подо мной складываясь, она позволит до конца овладеть своим телом, полным укромных сейчас уголков; я бы даже сказал, что в эти мгновения они образуются здесь в таком множестве, словно что-то притягивает их магнитом, и кажется, мне удавалось отыскивать и самые заветные из них - частью, может быть, неведомые еще и ей самой. Именно во влажноватых этих местах пересекались, под острыми углами любви, ясные линии ее тела, и, кажется, я готов был бы перецеловать каждое - проникая, в конце концов, губами и туда, где, в обрамлении чуть жестковатых волос, для меня сходились они все.

    В каждой истории есть своя кульминация. У каждого, должно быть, сторожа отыщется в воспоминаниях ночь, тянувшаяся особенно долго; и наконец, в истории каждой любви есть слова, которые вспоминаешь потом чаще других.

    Это именно от Лаисы мне некогда довелось узнать, что обычно люди умирают под утро. Она говорила об этом, почему-то смеясь - и казалось в тот миг, что мы-то с нею как раз бессмертны; что если и суждено будет нам умереть, то, во всяком случае, не в эти утренние часы, потому что именно им суждено было оказаться временем нашей любви; любви, а не смерти.

    Мы уже так привыкли, хотя бы и изредка, проводить это время вместе. Скоро будет светать. Я сижу в своем кресле, она - там, где ощущала себя комфортней всего: на постели. Тишина, возникшая после последней фразы, все еще ярко с улицы светит фонарь. Она сидит к нему боком, и одна сторона лица поэтому словно бы отхвачена темнотой - подчеркивая совершенство другой; она кажется мне сейчас по-особенному красивой. Почему-то мне всегда запоминались эти мягкие паузы перед самым рассветом - и вероятно, эти минуты можно было бы называть временем завершения. Легко почувствовать, как будто бы остывает отпущенное нам на двоих время - сколько помню, оно нас подстегивало всегда. Можно даже вспомнить одну из чеканных тех фраз - что-то там про последние минуты, - я не знаю толком ни одной, но здесь, думается, подошла бы любая из них. И пусть не скоро на автостоянке появится мой сменщик - не раньше, чем через полновесные четыре часа, - но именно в это время, в эти последние, стремительно бегущие к концу минуты нашего одиночества, это дежурство заканчивается на самом деле: оно завершается вместе с ночью. Тому, кто дожил до этих минут, не грозит уже ничего - и, в сущности, чтобы избежать смерти, Алексу оставалось совсем немного; смерть по прежнему остается свойством ночи - или, скорее, естественным ее приложением. После того, как начинает сереть в небесах, даже наемный убийца пунктуальнейшим образом прячет ствол своего револьвера в карман; каждому, оказавшемуся в ночи, быстро становиться ясной действительная иерархия этого времени, и особенно тот предутренний его отрезок, когда расслабиться может каждый.

    Я по-прежнему стараюсь не упускать ни минуты из этих времен. Разобраться с их точным определением трудно, но если перевести в размер городских понятий, то это означает, что вскоре откроется метро; как бы ни показалось это странным, мой город только с восходом солнца открывает свои подземелья. В утренней тишине - что так отличается от ночной - можно даже почувствовать, как проносится под тобой первый поезд метро. Есть своя прелесть в наблюдении за пробуждением городских улиц, учитывая особенно разницу встречных курсов: в то время как утренние тротуары с каждой минутой становятся оживленней, тебя, наоборот, все вернее затягивает в сон - если, конечно, не нашлось ничего такого, что оказалось способным тебя от него отвлечь.

    Когда Лаиса оказывалась в сторожевой, меня не покидала все мысль, что нам может просто не хватить времени - тех самых сокровенных утренних минут - и сейчас все больше я убеждаюсь, что, кажется, нам действительно его не хватило. В нашем распоряжении был только час, в лучшем случае два - жалкие лоскуты из роскошного бархатного плаща ночи, - но в недолгие эти минуты я помню все. Я припоминаю, на исходе времен, словно бы и утомление друг от друга - то благословеннейшее изнеможение, когда, кажется, устал от этой женщины, от ночи и даже от себя самого.

    Все началось, пожалуй, с разговора о смерти; это была классическая беседа о смерти - со всеми положенными для подобных ситуаций интонациями, вопросами и даже паузами; я не забуду, как она вдруг сказала:

    - В этом городе слишком много могил.

    Я промолчал.

    - Порой даже кажется, что их становится больше, чем живых, - добавила она; и мне показалось вдруг, что это прозвучало с какой-то даже укоризной в адрес мертвых.

    Конечно, если бы это было возможно, я непременно бы ей напомнил, что среди этих самых могил находится и место упокоения моего брата; что тот, кого она так привыкла под утро посещать, собственно, давно уже мертв. И наконец, я помню, как нарушая молчание, с гулким шорохом Лаиса вдруг обернулась - и кажется, она просто не могла не задать мне тогда этот вопрос:

    - Я взглянул на циферблат:

    - Я до сих пор, кажется, чувствую в горле комок. Ночной комок, сплетенный из тех отборных ниточек темени, которые, бывает, не в состоянии рассеять и самое яркое утро. "Двадцать три минуты" - я могу повторить это и сейчас. Я могу повторять тебе это еще и еще - ведь никогда не знаешь, когда твоя машина появится на автостоянке в следующий раз.

    - Впрочем, Лаиса выразилась здесь иначе; сдается, она должна была употребить иное выражение: "в наших отношениях", но иногда так чудесно, когда тебя подводит чуткая, благословенная память.

    - Лаиса потянулась всем телом, подняла стакан к сереющему небу, будто предлагая выпить, рассеянно взглянула на остатки вина. Затем она опустила стакан в самый низ живота, будто пытаясь прикрыть наготу, - но разве это прикроешь - счастливо улыбнулась, и сказала:

    - Не торопись; ты сказала: остаток ночи. Если говорить об остатке ночи всерьез, то прежде всего, думается, им являлся тот небольшой клочок темноты, что стыдливо в то утро ты прикрывала донышком своего стакана. Ты сказала: "Лучшее - остаток ночи". Действительно, так все оно и есть. Именно в тот момент, кажется, я почему-то взглянул на часы - я смотрю на них и сейчас - и как-то особенно остро почувствовал, как движется по кругу шероховатое наше время; и пусть ты сказала достаточно, но и все равно у тебя не получилось договорить тогда до конца.

    Сдается, у тебя вообще такая манера - не договаривать до конца, впрочем, стоит ли удивляться. Ночь вообще тяготеет к недосказанности; думается, ей всегда суждено заканчиваться словно нечетным числом. Да, все именно так - если и на самом деле пришла пора подводить итоги, то следует сказать, что ночь, особенно в большом городе, связана, скорее, с нечетным числом: дымным и очень темным. Оно никогда не дается до конца, и как не дели, от него все равно остается горьковатый остаток, - ощущение какой-то недоговоренности, - вроде бы и рассеивающийся с лучами солнца, но на самом деле не исчезающий никуда. Все это просто растворяется в утреннем воздухе, ни на одну секунду не давая забыть: что бы ни случилось, впереди тебя снова ожидает ночь; и лучше всего осознаешь это, кажется, именно после гибели брата.

    Вообще же, ты многого тогда недосказала; впрочем, откуда тебе было знать, что рано или поздно наступает в судьбе и такой момент, когда вдруг понимаешь, что остаток ночи - пожалуй, в этом то и заключается самый горький фокус фатумы - для кого-то из нас становится точно равен остатку жизни.

    Как-то само собой вышло так, что время нашей любви пришлось на остаток ночи; но и как бы ни были редки наши встречи, даже при всем при этом возможность каждой из них, по сути, ты умудрялась всегда держать под угрозой. Наверное, происходило это оттого, что ночью Лаиса не особенно, кажется, склонна была обращаться ко времени; эта женщина вообще принадлежала к числу тех особ, которые если и замечают, в пылу заполночных бдений, приближение утра, то лишь по остекленевшим глазам бармена, - и я абсолютно уверен, что если бы не та незримая, постоянно тлеющая, в городе этом, война, то на автостоянке она появлялась бы еще позже. Эта женщина никогда также не носила часов - и в отличии от многих других, терпеть не могла справляться о времени у посторонних, - хотя любовь бывает, иной раз, особенно требовательна к некогда заданным временным координатам; и, к слову сказать, зачастую это единственное ее условие. Лаисе не следовало бы запаздывать хотя бы и потому, что в ночи это, подчас, означает почти то же самое, что и оказаться, вдруг, на совершенно иной стоянке.

    Мне действительно трудно представить, что было бы с нашей любовью, если бы на автостоянке Лаиса появлялась позже проставленных нам судьбой сроков - где-нибудь уже в сырых утренних сумерках; вероятно, я равнодушно бы открывал ей ворота, определял место - как если б оно еще оставалось - и затем она проходила бы не столько мимо меня, сколько - сквозь. Но к счастью, по-своему, она не лишена была пунктуальности - в противном же случае, вероятно, мне так и не суждено было бы узнать всю сложную подноготную ее ночной этой страсти.

    Замечу, чтобы узнать о такой женщине хоть что-нибудь, недостаточно было бы завести ее однажды в свою сторожевую, чтобы выпустить вскоре слегка растрепанной, но довольной, - подобные ситуации вообще требуют меньше времени, чем пресловутые двадцать три минуты. Человеку, всерьез решившему разобраться в ее душе, потребуется не одна ночь, с тем верным движением сплетающихся в ней тел, - и добавлю, не одно затем общее на двоих, утро, когда небесная темень едва тронута синевой; несколько замедленно льется лунный, или какой там свет, и неторопливо отползающая в сторону тень как-то слишком по-свойски обнажает тебе пах. Добавлю, что некоторые из этих ночей, почему-то, запоминаются больше других - вспомнить, хотя бы, как однажды квартал за одну секунду погрузился во тьму; да, да, все именно так: здесь снова погас свет. Почти в каждой ночной истории бывает полно повторений, - словно бы что-то раз за разом пытается воззвать к твоему вниманию - поэтому-то и не избежать здесь еще одного упоминания о ночных улицах, погружающихся во тьму; вот, только на этот раз единственной причиной случившемуся явилось словно бы мое неловкое, в этом месте истории, присутствие - впрочем, возможно, подкрепленное и неким излишне нетерпеливым телодвижением.

    - Опять электричество погасло, - с тревогой сказала Лаиса.

    Мне даже показалось, что она близка сейчас к панике; я что-то ответил, но когда тебя окружает полная почти темнота, попытки успокоения собеседника всегда выглядят как-то не особенно убедительно - кроме того, мне и самому было несколько неуютно от этой быстро сгустившейся темноты. Я даже не помню, как все это началось. Должно быть, привычно, без задней мысли я придвинулся тогда к ней - и вдруг почувствовал, как в ответ напряглось ее тело; я почти физически ощутил исходящий от нее страх. Некоторое время мы лишь молча боролись - и как-то неожиданно я осознал, как она действительно боится сейчас всего этого - темноты, машин и этих домов, угрюмо нависающих над стоянкой; ее пугала моя персона, но еще больше - нечто, глубоко запрятанное в ней самой. Но пожалуй, в тот момент мне даже нравился ее страх. Если бы она помчалась сейчас от меня через всю автостоянку, нагишом, то не исключаю, что мне захотелось бы настичь ее, и повалить на асфальт вниз лицом; вполне может быть, что мне захотелось бы даже ее убить. Я вдруг понял, что совсем неспроста она так опасалась в своей квартире темных комнат - пожалуй, для этого то у нее имелись все основания; как-то особенно остро в те мгновения я осознал, что в этакой темноте в Лаису легко вонзить нож - и при этом совершенно не почуять раскаяния.

    - Не бойся, малышка, - как-то совсем по ковбойски шепнул я ей в ушко, - я люблю тебя.

    - Отпусти меня!

    - Нет, - сказал я, чувствуя уже над ней ту ночную, дурманящую голову власть.

    Почему-то мне особенно хорошо было проделывать это с ней в полной темноте, понимая ее страх - и собственную над ней абсолютную власть - чувствуя уже и не столько себя, сколько собственную тень, и как бы со стороны наблюдая темный свой профиль, опущенный меж вскинутых в страхе ее коленок; мягко обгладывая черные соски, чувствуя двойную темноту ее мишени и ту острую в ней влагу; ощущая уже, наконец, стремительное приближение момента, когда смешается с ней и твоя собственная - она вскрикнет, и ты почувствуешь себя так, будто плеснул в нее горчайшими из чернил.

    Оказалось, что моя хваленая тигрица ночи не только не выносила дневного света - предпочитая проводить это время пусть и в беспокойном, но, в общем-то, вполне рядовом сне - самое же парадоксальное, что при всем при этом она просто панически боялась и темноты. Пожалуй, и историю этой женщины следовало бы начинать со слов, что особенно сложно ей было переносить обычное ночное одиночество; Лаиса стремительно покидала свою квартиру с первыми же возникшими в воздухе атомами темноты - отмечу, что летнее время предоставляло ей, в этом смысле, изрядную фору - и возвращаться в нее предпочитала лишь утром.

    "Когда в доме вдруг гаснет свет, - говорила мне однажды она, - я готова выброситься из окна".

    "Что, так часто отключают электричество?" - спросил я.

    "Нет. Просто всякий раз это бывает слишком неожиданно" -

    "Что ж, тогда держи наготове свечи" - сказал я.

    Она повернулась ко мне, в полумраке блеснули ее глаза:

    "И все равно не сразу вспомнишь, где они".

    Невротичка. Впрочем, во всем остальном ты права - не самое приятное занятие заниматься поисками каких-то свечей, в то время как соединенные силы тьмы всегда, кажется, наготове застать тебя врасплох.

    "Иногда у меня возникает даже впечатление, что в городе становится все меньше и меньше огней. Их меньше, чем было в юности. Ты ведь помнишь?.."

    Спорная мысль, но в любом случае мне бы не хотелось сейчас пускаться вместе с тобой в воспоминания о боевой твоей молодости.

    "Страшно остаться как-нибудь один на одни с городом, в котором ни огонька" - добавила затем она.

    Городская ночь допускалась ею при одном, кажется, лишь условии, что вокруг достаточно будет людей и света; по крайней мере, где-нибудь поблизости непременно должна быть хотя бы и одна работоспособная лампочка Ильича; ну и, наконец, как бы навеселе она ни была, в эти часы ей обязательно требовался рядом кто-то еще - тот, кого она способна вытерпеть будет хотя бы и до утра.

    Ей всегда было важно, чтобы с нею кто-нибудь мог бы остаться - хотя бы и просто остаться! - и возможно, здесь то и скрыта разгадка предутренних наших минут; ведь, как ни крути, в ночи нередко случается и такое, когда вокруг не найдешь уже никого. И вспоминая те вечные 23 минуты - как аксиома, застрявшие в памяти - глядя, как сосредоточенно она собирается, будто бы даже подзабыв уже обо мне, я хорошо понимаю, что потому то, кажется, и оставалась Лаиса со мной, что иногда у нее просто не было альтернативы; в моей сторожевой она дожидалась остатка ночи - и вероятно, именно это то и называется нынче любовью.

    Мы даже не заметили, как на тротуарах вновь появился электрический свет. Она одевалась. Я физически почти ощущал, как, отдалившись от меня, она упорно сейчас о чем-то думает; кажется, я мог бы даже почувствовать эту тяжелую, плотную, как точка, мысль, но как-то не по себе было идти этой дорогой дальше. Наконец, приведя одежду в порядок - а заодно, вероятно, и свои мысли - она как-то буднично спросила:

    - Так ты говоришь, тебя искали?

    Мне не хотелось говорить в ту минуту на эту тему, но она повторила вопрос:

    - Они тебя искали?

    - Не знаю.

    - Не знаешь?

    - Может быть, это были и не они.

    - Кто же искать тебя мог еще?

    Я промолчал.

    - Хочешь, я поговорю со Чкаловым? - неожиданно предложила она.

    - Со Чкаловым?

    - Да, - она нетерпеливо двинула плечами.

    - Я даже не знаю, что этим людям было от меня нужно.

    - Они приезжали ночью?

    - Интересовались, когда меня можно будет застать.

    - Может, это были все-таки не они?

    Я помолчал.

    - По мнению Архиватова, мне с ними придется непросто, - сказал я.

    - Я все-таки поговорю на этот счет со Чкаловым, - сказала она. - Договорились?

    Она поднялась со стула, готовая уже упорхнуть из сторожевой.

    - Интересно, чем же это он сможет мне помочь?

    - Поможет, - сказала она. - В этих делах он кое-что соображает.

    - Откуда?

    - Он тебе поможет, - повторила она.

    - Делай как знаешь, - ответил я.

    С момента гибели Птенчика прошло уже три месяца - три удивительно спокойных месяца; все это время я полагал, что история нашей ссоры с его смертью закончилась сама собой, - что ж, мне вполне удавалось водить за нос себя самого. И даже более того - как ни гони это из головы, но теперь я все больше утверждаюсь в мысли, что все между нами с Лаисой случившееся, возможно, было лишь для того, чтобы забыться, уйти от этой темной истории; ведь что такое любовь, как ни способ пережить еще одну ночь?

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Рамиль Халиков

Родился весной 1969 года, в небольшом поселке, что в горной Киргизии. Отец почти всю жизнь проработал шофёром, мама до пенсии трудилась на заводе.В 1986 году закончил школу, затем самое обычное тех...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СЕМЬ ДНЕЙ ОБЩЕНИЯ. (Публицистика), 3
ОСТАТОК НОЧИ. (У грота Эрота), 3
Окоем. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru