Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Валентина Юрченко

г. Москва

EINMALIG *

Повесть

Рисунок   Е.Шуруповой

1

- Ты отдохнуть хотела, вот и езжай в Ялту! А в театр подружку возьми. Только обвинять меня не надо, ладно? - Сергей чмокнул жену, перебросил дорожную сумку через плечо.

Анна прошла в спальню, глянула на кредитную карточку и билеты, присела у зеркала, швырнула в него расческу. Почему так?

Анна знала ответ на этот вопрос. Пять лет назад она сказала подруге: "Сергей будет моим". Пять лет назад она устроилась переводчицей на фирму не ради карьеры.

И хотя Анна хорошо владела немецким и знала компьютер, она была уверена: работать ей не положено. Анна промучилась в фирме не более полугода, но жениться на себе позволила, когда Сергей стал получать втрое больше.

Их роман был циничным. Анна разрешала брать себя в кабинете, в машине, - да, собственно, где угодно. Сергей никогда не спрашивал, чего хочется Анне. Вскоре он развелся с первой женой и бросил ребенка.

Извещая Анну об очередной командировке, Сергей вдруг вспылил:

- Тебе нужны только деньги! Зарабатывать не умеешь, вот и нашла идиота!

- К черту! - Анна разорвала билеты в театр. - Иди ты к черту! - повторила она зеркалу...

Ялта встретила белыми цветами магнолий. По набережной неспешно расхаживали парочки, семьи с детьми, иностранцы. Весенний ветер играл подолами юбок, трепал волосы, катил к берегу волны. Зазывали бары и дискотеки. Художники, утопая в изобилии полотен с местным пленэром, предлагали дамам писать с натуры портрет.

Анна бродила по городу, но смена обстановки еще больше взвинчивала ее: только на минуту задержался на одной из картин ее взгляд - уж больно похожа была на ней Ялта на ту, что видела она сейчас перед собой: сплошная застывшая влага. Влага, пропитавшая воздух. Влага, очертившая контуры деревьев, домов, судов, причалов. Влага, разлитая на асфальте дорог, мостов, тротуаров. "Умытая Ялта, - подумалось Анне, и снова: - ничего не хочу, ни-че-го", - словно молитву, повторила она про себя.

Вечером Анна зашла в гастроном.

- Бутылочку "Хванчкары" и стаканчик, пожалуйста.

- Одноразовый?

Анна не поняла, о чем ее спрашивают.

- Стаканчик давать одноразовый?

Анна сидела у моря на сломанном топчане, подливала вина, смотрела на горы. Недалеко от нее пацаненок лет трех клянчил у отца пятаки. Булькая, монеты исчезали в воде одна за одной, и ребенок, хныча, снова тянул отца за рукав.


Анна подумала, что никогда раньше не обращала внимания на едкие колкости мужа, но вчерашняя ссора мучила ее до сих пор. Она пыталась найти этому объяснение, но не могла. Желание отомстить становилось сильнее и очевидней - оно не давало покоя, не разрешало пьянеть.

Где-то вдалеке музыканты настраивали инструменты. От вина захотелось есть. Анна зашла в бар. За ее столик тут же подсел немец: Анна поняла это по акценту и манере держаться. Ему было под пятьдесят.

- Может, мартини? - картаво спросил он.

- Я говорю по-немецки, - ответила Анна.

- Гу-у-уд, - словно одобрил свой выбор немец.

Через час он вез Анну в гостиницу.

- И за сервис заплатишь? - садясь в машину, иронично спросила Анна.

- Гу-у-уд, - понимающе кивнул иностранец.

Как они входили в гостиницу, Анна помнила плохо.

- Гу-у-уд, - Ганс стянул с Анны платье.

Анна расстегнула пуговицу и молнию кремовых брюк.

- Гу-у-уд, - Ганс потянул Анну за руку, укладываясь на спину. Она с трудом подавила приступ подступающей рвоты.

"Я смогу", - приказала Анна себе.

Мягкий живот Ганса, как студень, колыхался из стороны в сторону.

- Гу-у-уд, - Ганс расплылся в улыбке. - Гу-у-уд, - еще раз промычал он...

- Ну и сколько я стою? - утром спросила по-русски Анна, когда Ганс стал просыпаться.

- Не понимаю, - недовольно проворчал немец.

- Я ночью хотела уйти.

- Но ты не ушла.

- Я встретила дежурную по этажу.

- Она помешала тебе?

- Нет.

- Не понимаю.

Анну трясло от злости и вечернего алкоголя.

- Она приняла меня за проститутку!!!

Ганс засмеялся звучно, от души - точно по-русски.

- Это смешно?! Это смешно, я спрашиваю?! - почти прокричала Анна.

- Это неправда.

Анна не знала, как реагировать.

- Ты не проститутка. Ты... - немец задумался, подбирая сравнение, - ты - айнмёлихь, - наконец, зевая, выдавил он.

- Кто? - Анна не расслышала слова...

- Кто? - еще раз переспросила она, но Ганс не ответил. Анна просидела на кровати еще минут двадцать и вышла на улицу...

Просыпаясь, море оживлялось с каждой минутой. Казалось, оно готово поглотить день с той легкостью, с которой в свое время поглощало жизни, земли, материки. Волны жадно набрасывались на прибрежные, величиной с бочку, камни, а потом ленивым оползнем скатывались с их отточенных граней. Ромбы, кубы, трапеции - как на уроке по геометрии - только объемные, а не размазанные по плоскости и требующие нахождения длин, медиан или гипотенуз.

Анне в школе с трудом давались такие задания, убеждая в собственной неполноценности или ущербности. Почти как сейчас - мерещилось, что ожившая геометрия смеется над ней.

- Папа! Быстрее! - из гостиницы с надувным кругом в руках выбежала девочка лет пяти. Следом на крыльцо вывалился плотный мужчина, шаркая сланцами, поглаживая живот и щурясь от яркого света.

Девочка пробежала метров десять и остановилась против скамьи, с которой никак не решалась сойти Анна.

- Па! Гляди! - тыча в нее указательным пальцем, чему-то обрадовалась девчонка.

Отец ускорил ленивый шаг и, подойдя к дочери, одернул ее за руку, но та успела-таки кончить мысль:

- Мумия!

- Что ты городишь, Алиса... Пойдем... И не стыдно тебе?

Стыдно не было ни девочке, ни отцу. Анна заставила себя встать, дойти до снятой квартиры, взять деньги, отправиться в билетные кассы...

- Провожающие, выходим из вагонов, выходим! Мужчина, через пять минут отправляемся, - как заведенная, тараторила проводница.

В тридцать - не мозги, а спутанная картотека лиц, фамилий, выводов, ощущений. Тридцать - как промежуточная черта: итого... Это понимаешь по новым знакомым, прохожим в метро, попутчикам в поездах - когда они жестами, прическами, мимикой повторяют тех, с кем жизнь сводила, в кого влюбляла, кого заставляла терять.

Образы прошлого - щемящая мука. Хорошо, если узнавание - мы нигде не могли раньше?.. - происходит молниеносно. Плохо, когда оцениваешь человека со вскидкой на схожесть.

"Я хочу тебя". Впервые этот текст озвучил Анне перепивший на дискотеке одноклассник, но лишь недавно - еще до Ганса - она неожиданно сделала вывод: не познать оргазм - как не поприсутствовать на земле. Пресловутое бессознательное? Либидо? Только чье - ее или мужчин? Только ли ей, не стесняясь, предлагали постель? И когда она убедилась, что проще ответить "да", чем бесконечно ждать, не получая, "люблю"?

Примитивная логическая цепочка все-таки объяснила Анне, чем так притягивает ее внимание рослый русый сосед по купе. Сейчас спросит, любит ли Анна природу. У него наверняка есть собака - рыжий спаниель. И не исключено, что зовут его Виктор.

Виктор предложил подвезти Анну до дома после ее первого родительского собрания, - окончив педагогический, Анна устроилась в школу учителем немецкого языка.

- До которого обычно работаете?

- Уроки до двух, иногда приходится задержаться.

- У меня обед в это время как раз.

- Как раз?

- Да. Вы ведь не сразу домой? Должен же я искупить промахи моего сына, - Виктор улыбнулся - нагловато-сдержанная улыбочка циника. Как у соседа напротив.

- Не слышала о подобных педагогических методах.

- Я не люблю методы, я, например, природу люблю, а вы?

- Я тоже люблю природу, но...

- Вот и договорились. Серебряный бор, например, как?

- Виктор Георгиевич...

- Да, вы правы, там грязновато, я выберу до завтра местечко получше. Это ваш дом?

- Вы странно себя ведете, Виктор...

- Но вы же не вызовите меня за это к директору?

Впоследствии Анна будет говорить Виктору - Рэд.

- Почему твой банк называется "РЭД"?

Та же удовлетворенно-снисходительная улыбочка.

- Так зовут моего любимого пса, - и уже откровенный заразительный смех.

- Оригинально.

- Я не люблю, когда мир слишком серьезен.

- Поэтому для тебя не имеет значения, что твой сын учится у меня в классе?

- А какое отношение это имеет к...

- К чему?

Рэд не сомневался, что сможет овладеть Анной, а она не понимала, на чем базировалась эта уверенность. Наглость? Желание разрушить образ строгой училки? Или ему всегда попадались женщины, отдающиеся без предисловий? "Может, я допускаю, что стану с ним спать, раз он так откровенно предлагает мне секс?" - рассуждала про себя Анна. Она - иногда властная, иногда слишком жесткая - отчасти и приняла Виктора за умение относиться к жизни без предрассудков.

На следующий день Рэд вез Анну за город.

Алтуфьевское шоссе - шумная, пыльная, громыхающая металлом трасса. Но всего несколько витиеватых поворотов - и звуки расщепляются на отголоски, становятся фоном. Виктор остановил белую "хонду" почти у воды, выпустил из салона бесновавшуюся от нетерпения суку, вынул из багажника плед.

- Прошу, - он ловко раскинул в ложбинке широкое покрывало.

- Почти как в окопе, - скрытая от людей, Анна почувствовала себя беззащитной и только тогда поняла, что ее "нет" будет выглядеть неубедительно. Захотелось, чтобы вокруг появились голые торсы, надувные матрасы, жующие ленту магнитофоны, вездесущие громкие дети. - А где собака? Куда она убежала?

- Она воспитана и деликатна, - Рэд стянул рубаху, расплылся в улыбке. Его бледное, без единого волоска на груди тело потянулось, легло на живот. - Не хочешь мне сделать массаж?

- Нет.

Женщина, которая позволила мужчине дойти до его представлений о постели, но отвергающая интимный контакт, оказывается в смешном положении.

- Тогда давай я.

Сознаться, что хочет только общения, что это всего лишь ее второй опыт, у Анны не получилось, но овладеть собой она все же не разрешила - ограничились петтингом.

Дорога обратно вышла напряженной и молчаливой. Рэд рвал на светофорах сцепление, Анна не решалась заговорить. В ней зарождалось чувство вины.

Чувство вины через неделю заставило ее во второй раз сесть к Рэду в машину и выехать на природу. В третий раз была прогулка на лодке и уже безоговорочное соитие под глухие шлепки воды о бортики небольшого суденышка.

Рэд любил секс продолжительный и неспешный, глубокое чувственное проникновение. Он пресекал попытки высечь молниеносный огонь. Поначалу Анна думала, что Виктор не получает от нее удовольствия: лежа на спине с закрытыми глазами и застывшей на широких губах улыбкой, он напоминал ей холодную медузу с прозрачным телом. Иногда Анне приходилось прислушиваться, дышит ли он вообще. И только внешние признаки убеждали ее: Рэд пребывает в стадии беззвучного наслаждения.

Постепенно Анна привыкла не прятать глаза от сына Рэда на уроках немецкого языка, могла оценить ритм возбужденных тел, научилась проваливаться в нирвану. Больше у нее не возникало желания узнавать Рэда как человека - ей доставляло наслаждение разминать его упругую кожу, склеиваться мокрыми после купания телами, ловить момент приближающегося оргазма. Она научилась убеждать себя в том, что секс может дарить только молодость, несмотря на то, что первый опыт надолго отбил у нее стремление оказываться в постели с мужчиной.


Впрочем, если говорить совсем откровенно, первый секс был у Аннушки в шесть. Как-то она играла на детской площадке одна. К ней подошел мужчина и попросил проводить его к магазину. Предлога подняться в подъезд высотного дома Анна не помнит. Не помнит, что смогло убедить раздеться - она стояла обнаженная с завязанными глазами перед мужчиной и упиралась губами во что-то теплое. Она думала, это его рука. Мужчина был настойчив, но ласков. Вскоре он заставил Аню выпить какую-то жидкость, не очень густую - как кисель, только не сладкую. Когда мужчина развязал Ане глаза, через узкое пыльное окно подъезда она увидела идущую домой маму. Аня сказала об этом мужчине, и он поспешно исчез.

Вернувшись домой, Аня расплакалась. Мама вызвала милицию и скорую помощь. Анины вещи взяли на экспертизу, а ее и маму увезла машина с красным крестом.

В больнице их вели длинными коридорами, в которых пахло лекарствами. Потом, в кабинете, где яркие лампы освещали высокое кресло, мужчина зазвенел металлическими предметами и сказал, что Ане нужно туда. Снова пришлось раздеваться. На всякий случай Аня закрыла глаза. Было холодно в спину и больно.

Обратно ехали на переднем сиденье в "бобике" - так мама назвала коричневую машину. Теперь Аня могла следить за дорогой. Машина остановилась у высотного дома.

- Здесь? - спросил водитель.

Аня кивнула.

Вместе с милиционерами они ходили по лестницам темного подъезда в поисках "того" места. Подъезд казался совсем не таким, как днем. Когда проходили второй этаж, на улицах зажглись фонари, и от их света по стенам поползли длинные тени. Ане захотелось домой.

Дома за обеденным столом сидел милиционер и что-то писал. Он усадил Аню рядом и, указывая пальцем на накрахмаленную салфетку, стал спрашивать, такого ли цвета были у мужчины волосы. Аня смотрела на его грязные ногти и понимала, что у людей не бывает таких волос. Она решила, что милиционер нарочно так поступает, чтобы потом посмеяться над ней, и больше не в силах сдерживать слез, зарыдала.

Когда все исчезло, мама долго молчала, закрыв руками лицо, потом как-то неуклюже, словно не осознавая, что делает, принялась разносить стулья по комнатам.

- Ну и что скажем папе, когда он вернется? - уже с теплотой в голосе спросила она.

Потом мама обняла Аню и, целуя, запричитала:

- Что ты у меня за ребенок? Неужели ты не понимаешь, тебя же могли убить, изнаси... - заданность трагедии формируется в детстве: мама осеклась на неизвестном Аннушке слове.

- Может, я выйду? Вам нужно переодеться? - громко спросил сосед по купе.

Анна вздрогнула. Рассыпались только что созданные ее воображением мужчина из детства и Виктор.

Думать о прошлом - это прекрасная возможность его изменить, сделать так, чтобы участники былого говорили на понятном тебе языке, чтобы всегда знать, как отвечать и действовать, выходя сухим из воды. Та же фантазия, но на основе возможностей трехмерного измерения.

Анна рассталась с Рэдом, потому что Виктор спланировал свой летний отпуск с семьей. Швыряться мужчинами в двадцать один - это запросто можно себе разрешить.

- Да, я бы переоделась.

Сосед вышел, Анна стянула джинсы, привычно оглядев ноги. Два синяка - второй особенно крупный, чуть выше колена. Анна поморщилась - синяки подолгу не сходят с ее тела, меняя оттенки то на зеленоватый, то на желтый, то матовый. И еще совсем неожиданно вспомнилось: как в детстве она любила оттягивать на коленках колготки и срезать конусообразный кусочек. Отчего-то нравилось смотреть на образовавшуюся дыру.

Синяки вернули тошнотворное ощущение прошлой ночи, а дыры заставили размышлять о ее первом мужчине: как, плача, она растирала ушибленную, с огромной дырой на черных колготках коленку.

Анна поспешно надела спортивный костюм, открыла дверь, пригласила соседа. Попутчик заговорил:

- Будем ложиться? Будто рано еще.

Почему-то в простом желании пообщаться Анна тут же уловила сексуальный намек.

- Ложитесь. Я позже. Свет мне не нужен, - сухо и резко оборвала она.

Сосед неохотно забрался под одеяло.

За окном запрыгали однообразные картинки темнеющей степи. Горизонт чертил и быстро стирал невысокие дуги крымского плоскогорья. Анна не замечала, как сереющее пространство постепенно делалось черным, - она по-прежнему, обхватив колени руками, смотрела поверх зашторенных занавесок.

---

В детстве Анна любила мечтать, вертеться у зеркала и врать. Точнее, выдумывать - просто то, что происходило вокруг, было не таким, как надо.

Во-первых, не таким был отец. Аня понимала его больше, чем маму, но не умела прощать. Когда папа, снимая ботинки в прихожей, прислонялся к двери, а та ритмично и омерзительно хлопала, Анна знала, что отец пьян. И осуждала. Но не за то, что лишку хватил - что не скрыл этого. Не прощала, когда папа не хотел идти на прогулку - что стоило притвориться, будто радуешься общению с дочерью, а не делаешь одолжение рассердившейся маме.

Не такой была и Сосновка, куда Аннушку отправляли к бабушке на каникулы. Как-то по весне запомнив ее сырой и плаксивой, она даже летом не могла избавиться от ощущения, что деревня лишает людей общения с миром.

Аня ревновала отца к работе, друзьям и знакомым, потому что считала, что он всецело принадлежит ей, а про секс долгое время думала, что родители занимались им один-единственный раз для того, чтобы мама смогла родить девочку, то есть ее. Так Аня решила после прослушанных уличных анекдотов.

Стать взрослым - значит не помнить, что тебя волновало в возрасте трех, четырех, десяти лет. Значит смеяться над собственными страхами перед ночными тенями, отрицать важность ссоры с подругой из-за ревности к соседке по парте, не признавать, что мучаешься комплексом медленно растущей груди.

Анна рассталась с детством легко - так же легко она проскочила сквозь юность. Однажды - в марте, заканчивая десятый - она поняла, что хочет стать женщиной: лишенная лидерства в учебе и общественной работе, не имеющая постоянного увлечения, она почувствовала, что так сможет возвыситься над интересами одноклассниц.

Тогда Анне впервые без приглашения пришлось сесть в электричку и приехать в Сосновку. Ей требовалось время, чтобы подумать и скрыться - в том числе от себя.

- Как же так, как же так? Позвонила бы хоть, и поесть-то не приготовила, Аннушка. Я б пирогов напекла, сказала б.

- Буся, не надо ничё, - Анна обняла бабушку. - Я в сад схожу, отдохнуть хочется. Ты не ходи следом, иди в дом, иди. Ба, ну, пожалуйста.

Анна бродила меж гряд, вспоминая, как не любила дружить с ровесницами и сажать маргаритки на детскую клумбу, как не любила речку, сосновый лес, пикники, как ненавидела людей за пристрастие к спиртному и сытной еде, - как, пьяные, взрослые не на шутку пугали своей неоправданной агрессивностью.

Вот другая тропинка - первое осознание боли: двухлетняя Аннушка проснулась, бежит, радуется, а день солнечный, ясный. Где-то высоко цветы - огромные, белоснежные, пахнут. Это яблоня зацвела. Сквозь ее крону - лучи: такие яркие, что приходится щуриться, и кусочки сизого неба. Бабушка протягивает руки, а Аннушка вдруг спотыкается, падает. Боль, кровь, слезы, и вскоре - досада и злость на собственную беспомощность.

А однажды - мозг зафиксировал дату: пятнадцатое июля (ровно половина лета, половина каникул и половина обучения в школе) - Анна подсчитывала, в каком году ей исполнится двадцать пять. Двадцать пять - это половина половины века, а пятьдесят - ровно полвека. Плюс еще половина - и Анны не будет. Не будет никогда. Почему-то такая простая очевидная мысль не мучила Аннушку раньше. Она попыталась представить, как до рождения ее тоже не было на земле, но выходило неубедительно. Привычный для тех мест свист товарного поезда вдруг испугал, в одночасье заболела голова и вспотели ладони. Анна вышла из дома. Сытые утки дремали в тени, пережидая полуденный зной. Навстречу побежал Шарик и в надежде перехватить чего-нибудь вкусненького громко задышал, заулыбался всей пастью, исступленно помахивая хвостом.

- Уйди. Нет у меня ничего.

Пес обиженно опустил хвост, медленно поковылял к будке...

Была ли девственность сокровенна для Анны? Или больше претила, унижая отсутствием опыта? Вряд ли Анна тогда хотела отвечать на этот вопрос. Расхаживая по тропинкам некогда ненавистного сада, она свыкалась с мыслью о неизбежном контакте с мужчиной.

- Артур?

Анна дернулась, понимая, что имя Артур только что вслед за ней произнес сосед по купе, привставая и опираясь на локти.

- Вы только что сказали Артур, - подтвердил он предположение Анны.

Пытаясь сообразить, как смогли вырваться мысли наружу - раньше такое и во сне случалось с ней редко, - Анна запуталась в объяснениях.

- Артур - это... Он изнасиловал меня. Я только школу закончила. Он напоил и... - Она стала врать, испытывая странное облегчение. - Я думала, вспоминала и вот - мысли вслух... - выходило глупо, но убедительно.

Сосед сжался, не зная, как продолжать разговор. Больше он не напоминал Анне Рэда.

- Простите. Я зря вас тревожил. Это, наверно, ужасно и страшно.

Впервые после истории с Гансом Анне захотелось смеяться.

- Ладно, не дрейфьте, я придумала всё, обманула, - сказала она, со смехом выходя из купе.

- Скажите, вы действительно все это выдумали? - спросил парень, когда Анна вернулась.

- Что?

- Ну, историю с изна... вашим Артуром?

- Конечно.

- И давно?

- Что давно?

- Придумали это давно?

- Нет, только что, с пылу с жару, а что?

- Но зачем?!

- С детства вру. Нравится. Мир тогда интереснее, разноцветнее. Вы меня понимаете?

Сознательная ложь - как дорога к взрослению. По пустяку, без причины, Анна соврала впервые в Сосновке. Как-то на свой участок вышел сосед и, оглядевшись по сторонам, стал сравнивать возможные урожаи:

- А где бабушка? Отдыхает?

Его очевидная зависть и любопытство взбесили:

- Нет. Бабушка на базаре малину продает, у нас ее слишком много, девать некуда.

Зачем-то захотелось унизить соседа, и она обманула, торжествуя, что нашла уязвимое место садовника. Наверное, уже тогда Анна догадывалась: социума не стоит бояться, потому что у него никогда не хватает смелости говорить правду.

---

Двадцать пять - это половина половины века, тридцать - рубеж, когда вывести из равновесия может все что угодно и так же приходит успокоение, безразличие, привычное равнодушие; когда перестаешь идеализировать, начиная многое и многих оправдывать, надеясь, что вскоре найдутся те, кто оправдает тебя.

Иное дело семнадцать - только отгремели по Москве выпускные, еще не развеялось легкое опьянение от обретенной свободы, не познаны абитуриентские страхи.

- Анька, в "Манхеттен" идем? - возбужденно предлагает Катюха. - Там сегодня нехило, оторвемся по полной, программа бардовская, всякое такое, дискарь.

- А попасть как?

- На шару!

- М-да?..

- Не боись, главное - умелый подход. Проход беру на себя.

- Ладно, - чуть поколебавшись, соглашается Анна.

Бархатные бордовые препоны, как цепи у Мавзолея, театрально перекрывают проход в клуб. Такая же система при выходе, откуда картинно выплывают на перекур компании: громко смеются, как бы невзначай поглядывают на стоянку - проверяют, все ли в порядке с их лимузинами, "кадиллаками", "мерседесами".

- Давай, переступай эту херню. И делай вид, что покурить вышла, я пока охранника перекрою. И медленно иди в клуб, а я следом, только не дергайся и не оборачивайся. Встречаемся у стойки бара, - горячо шепчет Анне на ухо Катька. На ней расклешенные брючки, каблуки сантиметров двенадцать и как всегда - яркая малиновая помада на полных, будто вспухших, губах.

- Ты своим видом не отвлекать, а привлекать будешь, Катюха.

- Быстрее давай!

Анна неуверенно делает шаг.

- Как тебе? - улыбаясь глазами, интересуется Катька у бара, чрезвычайно гордясь своей выходкой.

- Хорошо. Только шампанского хочется, а тут знаешь, сколько все стоит?

- В чем проблемы, подруга? Вон, видишь, двое стоят, по-моему, иностранцы. Или научить, как раскручивать надо?

- Не надо. Естественно, иностранцы, как-никак гостиница "Россия" под боком!

Некоторое время Анна наблюдает за Катькой. Подруга, избрав жертву, опирается локтями о крышку рояля. Ритмично кивая - будто наслаждаясь музыкой, делает вид, что не замечает, как спрыгивает с плеча шлейка ее декольтированного топа. Когда убеждается, что коренастый араб с широкими скулами все чаще косится в ее сторону, начинает переминаться с ноги на ногу, уже не скрывая, что хвастает изяществом подтянутых ягодиц.

Вот араб что-то шепчет ей на ухо, - вот и первый коктейль. Катька незаметно оборачивается, подмигивая и предлагая присоединиться к игре. Избитый прием - после третьей опустошенной посудины надо сказать, что отлучаешься в дамскую комнату, чтобы раствориться в толпе или покинуть клуб - все зависит от ситуации и характера мужика.

Анна оглядывается по сторонам. Не хочется. Не хочется подражать Катьке, не хочется унижаться, не хочется признавать власть денег - их власть над собой. И толку-то, что она не такая и становиться такой ей даже на время противно.

А может, уйти? Быть не такой? Анна не может решить. Играют медляк. Мимо проходит, задевая ее за плечо, долговязый блондин.

- Эй, полегче на поворотах! - стараясь не выпадать из тусовочного жаргона, бравирует Анна.

- Малышка, фигня-базар! Потанцуем? - звучит вызов, который она принимает.

- Только после шампанского.

- Всего-то? Скромница Золушка?

Анна теряет контроль над собой:

- Козел Золотое Копытце?

Блондин пережимает ей талию, резко притягивает к себе:

- Золушка, знаешь, что я могу с тобой сделать? Папа-мама не найдут, не помогут. А ты ведь сама нарываешься, разве не так? Не рисуйся, себе же дороже, знаю я таких, вас - миллионы, и все - как одна. Денег? Хочешь денег? Я дам тебе просто так. Сколько, чтоб ни в чем себе не отказывать? Ну! Говори! Думаешь, я сплю и вижу трахнуть тебя? Думаешь, не знаю, что ты здесь делаешь? Вон подружка твоя забеспокоилась, той же породы. Думаете, лихо кидаете? Дешевый развод! Да лень вас давить! Примитив! Вы - примитив!!!

Последние слова настигают Анну, когда она покидает "Манхеттен". От досады хочется пнуть бездомную псину ногой, разбить пустую бутылку, стоящую у мусорного бачка. Анна даже не вспоминает о Катьке, инерция возбуждения заносит ее в переход напротив злополучных клуба и гостиницы "Россия".

- Ты смеешься и плачешь вдруг... - под расстроенную гитару сопливо воет компания малолеток.

Бесконечное пиво - визитка вечереющих переходов - разморило их, делая одновременно агрессивными и без меры сентиментальными. Только один - он и выглядит старше - будто не пьян и точно может сказать, зачем коротает здесь время. Он сразу "отсканировал" Анну, но подойти не спешит. Анна сама - словно глупая рыбешка, приметившая блесну, - подходит, чтоб прикурить сигарету. Он вежливо предлагает ей пива.

- Какое предпочитаете? Отойдем, явно компания не для вас.

Анна осиливает полсигареты, молча глотает холодное пиво.

- Повторить?

Анна кивает, удивляясь, как быстро растворилась в спиртном ее раздраженность.

- Давайте немного пройдемся, - он делает паузу.

- Анна.

- Приятно, - и слегка склоняет голову, - я Артур.

Артур ворвался в нее, причинив боль - именно на этом эпизоде Анна очнулась, не понимая, как они оказалась в квартире, в постели. Помнила только, что Артур говорил, будто рядом живет. Потом еще - что она согласилась зайти, чтобы справить нужду. Помнит, что пили вино, и знает окончание песни, которую слышала в переходе: "Ты женщиной стала в десятом классе"...

- Артур, мне нужно домой.

- Деньги возьми.

- Что?!

- На такси. На тачку. Ферштэйн?

Анна так и не смогла вспомнить, где жил Артур, где она останавливала машину. "Где это вас угораздило?" - спрашивал таксист, выезжая на Рязанский проспект. На черных колготках, на правой коленке - дыра. Анна поставила на нее сумочку.

Случай с Артуром запомнился еще и визитами к гинекологу, - пришлось вылечить трихомоноз и эрозию матки.

2

"В наше время отношение к девственности разное: одни считают ее символом целомудрия, в то время как для других - это символ "синего чулка". Обе точки зрения - полная ерунда.

Дефлорация безвредна не раньше 16-17 лет: до этого возраста у большинства девушек не выделяется смазка, увлажняющая влагалище.

Выбор правильной позиции важен для уменьшения боли. Девушка должна лежать на спине, согнув ноги в коленях и прижав их к груди. В этой позе девственная плева наиболее напряжена, что облегчает быстрый ее разрыв.

Некоторые девушки занимаются любовью только для того, чтобы удержать при себе парня. Другие никак не могут остановить свой выбор на ком-то одном и вступают в близкие отношения сразу с несколькими парнями или же с первым встречным. В общем-то, никакой ненормальности в этом нет - скорее, комплекс неполноценности или неуверенности в себе"...

- Да, ты права, текстик правки требует, еще и какой. Ну что ж такое, не умеют писать, а за ручку хватаются! Почти как учебник по анатомии. Блин, а я хотела пораньше уйти.

Корректор Юля опускает уголки губ - подобные пассажи ей приходится выслушивать от редактора, то есть меня, чуть ли не по три раза на дню.

Юля тактична, сдержанна, иногда заносчива, отчасти высокомерна - это и позволяет ей сохранять имидж женщины непростой, доступной не для любого, да и работающей, будто лишь в силу сложившихся обстоятельств. "Все потому что возраст, - частенько думаю я. - Сорок, как ни крути". Возраст обязывает: чуть что не так, сорвись, поспорь с импульсивным начальством, - и всё - окажешься за бортом. Потом попробуй заново работу найти.

С Юлей у нас полное понимание. Я прислушиваюсь к ее совковой - "зубатой" корректорской школе, она же величественно снисходит к моим словесным экспериментам. Есть еще и Наташа - наборщица - молчаливая, недалекая, полноватая, обитающая в собственном мире фантазий - где-то между умалишенностью и прозреньями Свидетелей Иеговы. Заметить ее присутствие - дело воистину сложное. Впрочем, нормальных людей здесь и не держат. Я и сама оказалась в редакции, можно смело сказать, по классическим принципам даосизма - бегущая по волнам. Нашла объявку по Интернету: "Требуется специалист, мыслящий креативно, не боящийся экспериментов". Что-то было еще - кажется, творческий коллектив, работающий на общую идею за приличные деньги. Словом, попалась.

Было два тура - литературная правка, плюс две встречи с редактором. И всё: в бухгалтерии - моя трудовая, а я - за компьютером с первым заданием. На экране текст:

"Возьмите пенис партнера в рот, но не глубоко. Оближите область уздечки под головкой, где кончается крайняя плоть и начинается кожа. Можно делать извивающие движения головой влево-вправо в то время, когда ваши влажные губы смыкаются вокруг уздечки. Дополнительно стимулируйте пенис рукой. Медленными сильными движениями языка массируйте область под мошонкой, сами яички - осторожно. Мягко скользите по ним языком.

В момент оргазма мужчины стараются погрузить пенис как можно глубже, однако надо учитывать, что средняя глубина рта 7,5-9 см, а среднеевропейская длина пениса 10-14. Поэтому перед самым оргазмом следует отклонить голову в сторону: пенис войдет целиком и не создаст сложностей для дыхания".

Только после этого мне пришло в голову посмотреть, как выглядит газета, в которой предстояло работать. Она называлась "Эротика - супер". На первой полосе - голая наманикюренная девица с недюжинным бюстом и в тоненьких трусиках-слим, слегка прикрывающих промежность.

Вторая полоса - новости: о том, например, где, когда и какими учеными открыт химический элемент, содержащийся в банановой мякоти и позволяющий лечить венерические заболевания.

Тот первый текст, доставшийся мне для работы, шел на полосу номер три, поскольку был невелик по объему. Кроме правки, мне предстояло "родить" для него завлекательный заголовок. "Котик, открой ротик", - написала я от руки, и главред высоко оценила мою креативную пошлость.

Сама она, наша главная - дама лет пятидесяти пяти, экспрессивная и холерическая натура, занимала две полосы. В этом, собственно, и состояла ее основная работа: быть для озабоченных читателей порногазеты той сексуальной приманкой, которая всегда хочет, всегда может и точно знает как - к тому же безоговорочно верно. Перед ненасытными поклонниками она являлась на своих полосах в образе жгучей брюнетки Илоны, извлеченной из могучих сетей Интернета. Илона, обнажая пышные груди и источая томные взгляды, вела душеспасительные беседы о пользе секса и, отвечая на письма, научала тонкостям древнего ремесла. "Мои дорогие, мои драгоценные", - начинала она. Драгоценная - этой кличкой Юля нагладила главреда, как только устроилась на работу. В обязанности Драгоценной входила компоновка материалов.

Остальные одиннадцать эрополос заполнялись тематическим материалом. Например, об искусстве фистинга или безвредности анальных сношений, о мужской андропаузе или симуляции женского оргазма.

"Просимулировать можно ускоренное дыхание, напряжение ног, рук, спазмы мышц живота и ягодиц, частичную пульсацию влагалища. Нельзя: сексуальный румянец на теле, ускоренную работу сердца, затвердевание сосков и околососковой области, спазмы мышц матки, прилив крови к большим половым губам, клитору, входу во влагалище".

"Мужчина без потенции - как птица без крыльев. Потерять ее, что пережить смерть близкого человека. А кто у мужчины самый близкий? Конечно, друг-пенис. Ближе и не бывает. Любой нормальный мужчина нервно переживает черные даты мужского календаря - андропаузу: когда не может, но хочет".

Еще газета публиковала советы доктора по вопросам венерических заболеваний и сексуальных расстройств, эротические фантазии, объявления о знакомствах и анекдоты. При нехватке материала приходилось выступать в роли врача-консультанта, автора рассказов и обоснованных секс-взглядов на жизнь. После тщательного изучения медицинских энциклопедий я стала писать тексты самостоятельно, и, думается, в некоторых вопросах вполне смогла бы замещать гинеколога. Преуспевала я и в легкой - так на жаргоне газеты именовалась сальность - подаче материала:

"Трахаться для мужика дело святое - свято место у него пустым не бывает. Он вчера, имея ее, спрашивал, хорошо ли тебе со мной, детка? Она, вчера отдаваясь ему, отвечала, великолепно! А сегодня она не пришла - ушла на свидание с подругой, чтобы поговорить о нем. Примерно это звучит так: "Ужас! Ты не представляешь этого кошмара". И это о тебе - тебе, который полчаса трахал ее прямо на лестнице в подъезде, о тебе, который от одури по ней рвал шелковые чулочки. Она забыла? Сама же завела, сама же хотела!

Хотела и не забыла, что... эти великие полчаса длились от силы минуты две - раз. Что возле ее правой ноги благоухали кискины каки. Ей хотелось услышать, что ты ее никогда не забудешь, - три! А ты спросил, нравится ли ей твой член? Разве не так?

Ты забыл, что главная эрогенная зона у женщины, созданная для стимуляции, находится в ее мозге! Женщину возбуждает любовь! Она захочет много секса, когда захочет тебя. Ее мозг через гипоталамус вырабатывает гормон секса лучше, если получает порцию шампанского и шоколад. Ее мозг имеет центры, ответственные за речь, в двух полушариях, в отличие от тебя, поэтому женщина готова слушать комплименты в оба уха.

Помимо того, женщины не склонны делиться своими фантазиями, а врут, потому что привыкли общаться намеками. Потому-то американские психологи утверждают: для того чтобы удовлетворить мужчину, женщине нужно предстать пред ним голой. А вот чтобы удовлетворить женщину, мужчине необходимо: ласкать, хвалить, баловать, быть отзывчивым, благоухать, петь серенады, массировать, стимулировать, поглаживать, утешать, развлекать, очаровывать, звонить, прощать, делать одолжение, подносить дары, делиться сокровенным, доверять, относиться благоговейно, одевать, раздевать, развращать, вознаграждать, не замечать полноты, молиться на...".

Подобные пассажи давались легко. Трудно было лишь поначалу - пока мозг не утратил способности реагировать на слова, передавая возбуждение телу.


- Юль!

- Ну.

- Может, вечерком винища попьем? Погодка ничё. Можно на Чистых на лавках. Ты как?

- Диву даюсь, гладя на вас, редактор.

- Это еще чего?

- Да в твоем-то возрасте разве сорокалетнюю тетку на печки-лавочки звать?

- Лето проходит без отпуска, Юль. Хоть...

- Вот именно! Е....ся с хахалем надо, от любви умирать! Сколько лет тебе, помнишь? И в какой газете работаешь, а?

- Так где ж его взять, Юль? Разве теперь нормальные есть? Да и... Не верю я, Юля, в любовь. Придумки все это. Вон Радзинский писал, что нет любви, есть только превращение личности в покорную собаку.

- Ну да, а Газданов, например, - что всякая любовь, это попытка задержать свою судьбу, а Кржижановский - что любовь у людей пуганная и с зажмурью. Все это книжное или чужое пережитое. Искать надо свою любовь и заранее ее не бояться. А ты не влюблялась никогда, потому и говоришь так.

- Я говорю, Юль, странно, что мы в этой газете работаем при наших филфаках да вроде не последних мозгах.

- Тут твоя, матушка, правда.

---

Все небо - рябь - будто кучевые завесы истоптали вороны, а потом кто-то увеличил этот авангардизм и уложил орнаментом на бледно-белесую ткань. Красиво, картинно и уже по-осеннему, хотя еще хорошо липнет к телу загар, и листва насыщена хлорофиллом. Я закрываю глаза, а когда открываю, Веталь заслоняет мне солнце.

Я его сразу так назвала - Веталь - ударное "е". Виталик - как-то невзрачно и серо. В начале августа мы познакомились на Белорусской в метро, а сегодня, на выходные, я снова потащила его в Химки позагорать, хотя он и твердит, что не любит.

- Долго загорать вредно для организма.

- Это кто такое сказал?

- Умные люди. Ты же не маленькая и должна понимать, что инфракрасные и ультрафиолетовые лучи...

- Умные люди не могли запретить то, что приятно и приносит удовольствие. Вот тебе, молодой человек, какие лучи приносят удовольствие?

- Те, которые дают возможность зарабатывать деньги - причем чем больше, тем лучше.

- М-да?

- Чем больше денег, тем больше собственных желаний ты можешь удовлетворить.

- Вот и хорошо, считай, я заработала на загар.

- Да? А это сколько, можно наконец-то узнать?

- Нельзя, конечно. А то вдруг ты вдобавок к своей меркантильности еще и жутким окажешься консерватором.

- Это как?

- Скажешь, что женщина должна зарабатывать меньше мужчины.

- Это и так понятно. Не сомневаюсь, что получаю больше тебя.

- А мне совершенно непонятно, зачем ты заслоняешь мне солнце?

- Чтобы поцеловать, - Виталик прилипает своими губами к моим.

"Поцелуй в губы - явление более эмоциональное, чем целование ниже пупка. Если первая встреча губ состоится не так, можно лишиться и всего остального. Губы чрезвычайно чувствительны - природа щедро оснастила их нервными окончаниями. Подмечено, если любовники не целуются в губы, их дни сочтены".

Странное ощущение - целуясь, глядеть в бесконечность: закрыть глаза и видеть звездное небо, не слышать окружающий мир, потерять пространственную ориентацию. Будто тебя поглотила всемирная пустота, а ты от этого счастлив.

За месяц знакомства между мной и Виталиком, кроме поцелуев, не было ничего. Ничего, кроме моей молниеносной любви - влюбилась и сразу об этом сказала - на пляже, уткнувшись в его голый живот.

"Я люблю тебя, Веталь" - и чувства через края - такие, что слова кажутся кривыми, неловкими, узковатыми - будто подсматриваешь в щель за солнечным светом. Такими неудобными, что говорила их не в глаза, а в живот - положила голову и сказала, а волосы закрыли лицо.

Метро "Кропоткинская" - это он, Веталь. И в конце августа, и в разгар сентября.

Бродить по Гоголевскому бульвару, взявшись за руки. Смотреть, как томится в каменных берегах Москва-река. Слушать перезвон возрожденного храма. Прижиматься друг к другу, улыбаться, молчать.

Веталь заканчивал работу позже, и я ждала его у выхода из метро. Часто мы, не сговариваясь, неспешно брели к Арбату. Мне нравилось дразнить его, намеренно нахваливая работы авангардистов.

- В искусстве все должно быть понятно, иначе оно для самого себя существует, - настаивал Веталь.

- И пусть! Смотри зато, как здорово, когда нарисована мысль!

- И что же тут нарисовано?

- Это омытые дождем улицы. Возможно, Венеция, возможно, Париж, а возможно...

- Вот именно, а я хочу точно знать, что это за город.

- Но как красиво - как чистота родника: первозданная, первородная!

Я долго не могла объяснить Веталю, отчего влюблена в эти картины. Не могла передать словами те сны, которые видела чуть ли не каждую ночь - когда снились вода. Иногда это были фонтаны и будто я в Петергофе, иногда - яркая осень и мокрые мостовые.

Виталик смеялся, а я обижалась.

- Ты же можешь поверить, что разверзается земля и уходят в океан целые материки? Что сорокадневный дождь стирает с лица земли человечество? Тогда почему я не могу верить собственным снам? Могу. Верю, - чуть ли не со слезами на глазах я пыталась доказать свою правоту.

Тогда Веталь обнимал меня, и я не успевала себе объяснить простую очевидную вещь: когда мое тело просит любви, мне снится вода.

Просыпаться в октябре на работу и так тяжело, а в такую погоду, выбираясь из-под теплого одеяла, вообще трудно понять, в чем кроется смысл бытия: дождь - мелкий, глухой, моросящий - как мокрая пыль. Начался, наверное, ночью и до сих пор ему не видно конца.

Я задергиваю полупрозрачный в малиново-желтых тонах тюль, тихо пробираюсь под одеяло; почти не дыша, прижимаюсь к горячему телу спящего Веталя. Счастливое утро, - и что мне за дело до скатерти с жирным пятном, чашек с золотым ободком за мутным стеклом серванта и натянутой через всю комнату веревке для сушки белья?

- Лапуля, - Веталь подгребает меня к себе. - Спи еще, рано совсем.

- На работу пора.

- Даже накраситься успела уже?

- А как же.

- Красивая, - протяжно урчит Веталь, - и моя.

- Твоя, конечно. Тебе кофе сварить?

- Не надо, не ходи туда лишний раз. Я сам, как проснусь.

Туда - это на коммунальную кухню. Вчера вечером меня до дыр сверлили глазами соседи. Чтобы принять душ и посетить уборную, пришлось просить Веталя сопровождать меня по общему коридору.

- Теперь понимаешь?

Я сразу простила Веталя, что не приглашал меня раньше.

Ужин прошел под вино, а потом Виталик потянул за руку, приглашая на танец под песню Дмитрия Маликова. Я не сдержала улыбки: рядом с ним вечная борьба между безвкусицей и безропотным обожанием. Перед душем Виталик предлагал мне неновую зубную щетку, - пришлось вежливо отказаться. Наверное, и у пошлости тоже есть свои законы. И человеку, как существу, стремящемуся к системности, интересно познать и их.

Забавно, как я выгляжу в такой ситуации со стороны: бесстыдной? безумной? глупой? Не знаю, но точно - утратившей дар рассуждать.

- А мне только что бабулька ваша, из комнаты напротив, "драсьте" сказала.

- У-у-у-у, достижение.

Вчера я слышала, как Веталь учил уму-разуму обитателей общей квартиры.

- Почему ты снял коммуналку? И почему именно эту?

- Меня особо не спрашивали. Платит работа, чего возникать.

- Не знаю.

- Ну вот. И я так решил.

Веталю запросто удавалось убеждать меня в своих мыслях.

Утро занято сортировкой душ. Прохожие прячутся под зонтами, протяжно и монотонно завывают в пробках машины, упираясь носами в задние бамперы едущих впереди. Унылые серые лица, промокшие подолы пальто, а я иду по бульвару, умышленно замедляя шаг. Почему-то до бесконечности хочется смотреть на омытые, как янтарь, рыжие кленовые листья.

- Юль, а ты чё сегодня вся не в себе?

- Не я, а Драгоценная наша. Уже прибегала - ни свет ни заря - тебя, кстати, искала.

- Ну, ясно - номер сдаем.

- Нет, у нее "Илона" еще не готова.

- А что такое? Забыла, какой афродизиак сожрать для стояка надо?

- Хрен его знает, но я уже выгребала.

- Ясно, значит, мне еще предстоит.

- Да и погодка, скажу тебе, шепчет.

Я не отвечаю ей, глядя в окно. Откуда ей знать, что моя любовь - это дождь.

Дождь, будто намеренно, преследовал нас с Веталем чуть ли не каждую встречу. Даже в первую, когда мы договорились на прогулку после трудового дня, он - летний, обильный, молниеносный - загнал в "Елки-палки" и вынудил говорить о работе. Заказ подавали неспешно, а такой разговор почему-то клеился легче всего.

- Человек - отражение своей работы, - уверенно утверждал Веталь.

- Это если он ее выбирал, а если попал случайно или ничего лучшего не нашел?

- Раз не уходит, значит, и не случайно попал. И значит, это его сущность.

- Ты что, людей для общения выбираешь по профессиональной ориентации? А если бы ты узнал, что я работаю в порногазете, ты бы бросил меня?

- Скорее всего.

- Даже если б любил?!

- А зачем мне развращенная девушка?

- Подожди. Но она же не проститутка, просто работа вынуждает сталкиваться с таким. Это же совершенно разные вещи!

- Не совершенно. Не переживай, ты же другая.

- Откуда ты знаешь?

- Вижу.

И мне пришлось скрывать, где и кем я работаю. Впрочем, оказалось, делать это не трудно, если раскрытая тайна не обещает показать человека с выгодной стороны.

- Знаешь, сегодня утром, буквально минуты за три до того, как мы с тобой познакомились, я такую интересную наблюдала картину. На Белорусской при переходе на кольцевую, в огромной люстре, которая прямо над эскалатором, - воробьи. Штук десять, не меньше. Галдят, порхают, сгоняют друг друга с места, ссорятся, будто им места там мало. Как в большой семье - никто не помнит, из-за чего завязался сыр-бор, но каждый норовит подлить масла в огонь. Удивительно, да? В метро воробьи - все равно что программа про людей "За стеклом". Даже не знаю, почему это вспомнилось.

- Если бы снимали про нас, программу назвали бы "Под дождем". Пойдем. Кажется, он как раз и закончился.

- Юль, а от Москвы до Тутаева далеко?

- Чего?

- До Ярославля, ну, области Ярославской в смысле.

- Мать, ты чего? На хрена тебе такая тьмутаракань?

- Так. Просто. Надо.

- Просто надо, так посмотри карту.

- Нет там, смотрела уже.

- А это что, город или дыра в полторы калеки?

- Не знаю. Говорят, там красиво. Летом. Церкви и все такое.

- Странная ты какая-то в последнее время...

Не странная я, а влюбленная - и к тому же впервые. Потому и не понимаю, как это с людьми происходит. Как помутнение, смещение пространства - секунд двадцать - и всё, влюблена. Как будто существует порог, предел, за которым любовь. Будто мозг не в состоянии вместить всех эмоций и вынужден сворачивать память до иной системы хранения. Также, кстати, и с болью, но в обратном порядке - когда ее много и живет она в тебе долго, в какой-то момент происходит отторжение чувства. Мало места, чтобы вместить боль. Или много чувства, чтобы хранить любовь. Какое-то мозговое сворачивание.

Не ожидала, что привыкну к условиям коммуналки. Впрочем, мама с отцом привыкли быстрее, - дочь, по их мнению, ходила в невестах. Мне - двадцать девять. Не грустно и не смешно. Раз-два - и в дамки.

- "Раз-два - и в дамки". Юль, как тебе заголовок?

- Смотря про что пишешь.

- Пишу: "Сколько женщин, столько и вариантов женского одиночества. Общее одно: искательницы брачного счастья именно его найти и не могут. Это вовсе не означает, что одинокая женщина не имеет романов. Имеет, еще как имеет! Только увлечение ничем не заканчиваются: ну не берут ее в жены и точка! Если финал всех твоих похождений - расставание и не замужем, значит, дело... в зависимости.

Свободная молодуха не теряется! Она заводит романчики часто с одной-единственной целью: а вдруг проиграет марш Мендельсона и для нее? Но почему-то это вдруг как раз не случается.

А что мужики? Они прекрасно чувствуют, с какой целью дамочка укладывается под них. Когда интим становится лишь средством, считай, ничего путного из этой затеи не выйдет.

Впрочем, любительницы сексуальных забав никогда не оказываются в одиночестве. Просто надо знать себе цену. Пригласили в постель - подумай, нужно ли тебе это? Если мужичок приглянулся, отчего бы и не попробовать, а вот если хочешь завоевать его постелью, остановись!

Феминисток ругают все, однако у них есть чему поучиться. К примеру, сексуальной культуре. Никогда и ни за какие коврижки не позволят они мужику их сексуально использовать. Скорее, наоборот, сами заангажируют их на трах. Быть сексуально обслуженной - так это у них называется...

Так что же делать нормальной? Во-первых, отказаться от крайностей - категорически! Определиться в культуре секса: держать баланс между давалкой и недотрогой. Во-вторых, любить секс. Если сможешь осуществить первое и второе, тогда и будешь выбирать сама: быть женушкой при муже или оставаться секс-торпедой с печатью в паспорте". Ну, что скажешь?

- Филейно.

- Что-что?

- Филейно - значит, нормально.

- Где это ты таких словечек набралась?

- Как где? У тебя! Сама вчера полдня его к месту и не к месту лепила.

- Да? Надо же... Принесла и не заметила? Хотя, чему удивляться. С такой работой, и правда, вкус потерять можно. Юль, а на самом деле, чего мужик сначала в постели активный, а потом увиливать начинает?

- Импотент.

- А сначала не импотент?

- Сначала всем хочется доказать, что он ого-го!

- А может, он по религиозным соображениям.

- Кто?! Мужик?! По религиозным?! По религиозным они только налево ходят.

- Очень интересно.

- Ничего интересного. Это называется, не мог же я отказать страждущей, а вдруг бы она повесилась от неразделенной любви, а я бы потом всю жизнь себе места не находил. Это благотворительность, понимаешь?

- Нет. Я когда-то другой благотворительностью занималась. Деньги и подарки в виде продуктов для детей-сирот у сильных мира сего выбивала.

- Да? Ну и как? Получалось?

- Не очень. Как-то дали конфеты. Много, ящиков семь.

- А почему дали, не помнишь?

- Помню. Потому что им срок годности через два дня истекал.

- Вот и я говорю. По мнению мужчин, у женщин тоже срок годности есть.

- Веталь, а если бы тебя женщина попросила о сексе, ты бы ей отказал? Ну, если б она не уродиной и не дурой была, я имею в виду.

- Человеку секс нужен в очень небольших количествах. Это нашим временем придуманы такие понятия, как регулярность, польза и т.д. На самом деле секс - растрата энергии. Особенно у мужчины.

- А у женщины?

- Нет. Отдает - мужчина, женщина получает. Сексуальную энергию нужно учиться преобразовывать, трансформировать в иную, а не терять. А теряется она с выбросом семени. Об этом в тех книгах написано, которые ты не хочешь читать.

До Москвы Веталь жил в Тутаеве, а учился в Ярославле на инженера-строителя. Тщеславие и желание выделиться из толпы гоняло его студентом по областным городам в поисках перспективной работы. Оно же свело с сектой - единственной в их краях. И если работа в Москве со временем стала восприниматься Виталиком как обстоятельство естественное и должное, то мистические предрассудки сделались основой его взгляда на мир. Веталь изучил йогу, поверил в исчезновение Атлантиды, перешел на вегетарианскую пищу и возомнил себя носителем эзотерических тайн.

Сказал он мне об этом не сразу, как не сразу пришло осознание его неглубокой культуры и воспитания, пущенного на самотек.

- А меньше всего сексуальной энергии мужчина теряет в семнадцатый день по лунному календарю.

Виталик был уверен в своей правоте, потому за желание близости по любви мне приходилось чувствовать себя виноватой.

- То есть сексом нужно заниматься один раз в месяц?

- В конечном счете реже. Но к этому можно прийти только через особую силу воли. Если мужчина и женщина осознают это, у них может получиться. Если сознателен только один из двоих, то их ожидает разрыв.

- Кто б спорил... Кстати, я хотела спросить, сегодня, случайно, не семнадцатый день?

В глупых шутках мне приходилось искать компромисс. А те книги по эзотерике, которые так страстно пропагандировал Веталь, я конечно же прочитала, просто молчала, чтобы не вызывать его гнева рассуждениями на этот счет.

Я запросто могла бы поверить в поглощенный водой материк и погибшую расу, про войны между духовно развитыми и алчными существами, если бы Виталик признавал и мощь христианства - хотя бы как пласт культурного наследия. Я бы разделила его мировоззрение, если бы давно не убедилась в простой истине: когда человек перестает сомневаться в своем уме, знаниях, исключительности, он начинает ошибаться в людях, событиях, ощущениях. Если бы Виталик хотел меня слышать, а не искать знаки во всем, я бы рассказала, что любая знаковая система рано или поздно дает сбой. И привела бы пример из его книги, в которой говорилась о смене земных полюсов за какие-то 24 часа! Я бы объяснила ему, что мир кармы бесконечен, и эта бесконечность скучна.


---

Однажды, перечитывая стихи Бродского, я наткнулась на фразу: "Когда придет октябрь, уходи". Даже предположить не могу, почему эта строка поселилась в сознании: наша осень проходила при дожде, убеждая меня в моей же любви. Впервые в жизни мечтала о браке. Впервые в жизни мне хотелось спрятаться за этим социально обусловленным действом, чтобы свысока, расправив плечи, кому угодно и в любой ситуации бросить в лицо: больше никто, кроме него, не имеет права на обладание мной! Что ж, верно подмечено: бывает судьба, а бывает лжесудьба. И их отличить невозможно.

- Тебя к телефону. Молодой человек, - Юлька подмигивает. Удивлена.

Я тоже. Раньше Веталь не решался звонить.

- Почти семь. Жду уже час, - констатирует он.

- Я еще задержусь.

- Может, мне напомнить твоим начальникам, что...

Распознать в Виталике провинциала было достаточно просто. Его выдавала наглость - та, которая всегда помогает им выживать, не мучаясь комплексом неполноценности.

- Вет, я не на производстве, не забывай.

- А где ты?

- В газете.

- Порно, наверное?

Делаю паузу. Прерывистые гудки. Повторный звонок:

- Нам нужно поговорить.

- Я сегодня к бабушке собралась.

- От Казанского ехать будешь?

- А как по-другому?

- Жду не более часа. Поторопись.

В тот вечер осенний дождь на глазах превращался в мокрые хлопья снега. Мне хотелось в тепло, но Веталь словно специально не предлагал приютиться в кафе. Озябшие, мы стояли у "Комсомольской", а для меня было важно: снег или дождь? Когда поняла, что все-таки снег, появилось дурное предчувствие - страх, который ждал своей материализации. Наконец Виталик заговорил:

- На Новый год я поеду в Германию.

- В командировку на Новый год? Что-то новенькое. По-моему, для католиков это святые дни, они не работают. С Рождества и до Нового года.

Я знала, что Веталь вел проект с немецкой компанией. Первый проект, который ему доверили после долгожданного повышения. Начинал он в фирме по поставке лакокрасочных материалов как ассистент у торгового менеджера. Теперь, это случилось две недели назад, он руководил целым отделом. Кроме всего прочего, в их обязанности входил цветовой дизайн помещений.

Именно две недели назад Виталик изменился не в лучшую сторону: стал нервным, часто срывался, говорил ерунду. О том, чтобы заниматься любовью, не могло быть и речи. Все больше вечернего времени у нас уходило на то, чтобы решать проблемы, связанные с заказами клиентуры. Чтобы хоть как-то помочь Веталю втянуться в новый процесс, мне пришлось изучить основы цветового и светового решений пространства, постичь основы фэн-шуя. Вместе с этим я стала отчетливо осознавать, насколько не хватало Виталику вкуса.

Я вспоминала, как он жадно и некрасиво курил, зажимая сигарету большим и указательным пальцами, что мог носить костюмные брюки под рубаху спортивного кроя и утверждать, будто женщинам нравится мужской пот, пользовался туалетной водой, которая пахла жасмином. Как охотно он обсуждал серийный фильм со Шварценеггером и не мог досмотреть видеозапись "Notre-Dame de Paris". Как гордился пальто, которое шилось для него на заказ и цветом напоминало размытую глину, формой - боярский камзол, а золоченые гайки-пуговицы с якорьками были сняты тутаевским модельером, видимо, прямо с кителей моряков. В этом пальто Веталь походил на молодцеватого индюка. Не хватало только шляпы Наполеона.

Только тогда я поняла, что единственный дар, которым наградила его природа, был даром находиться рядом с полезными для него людьми и искусно выбирать, начищая до блеска, любую обувь.

"Я думаю сделать ту стену насыщенно-синей"... Синий. Это был особенный цвет, перед которым Виталик благоговел. Его воля, он окрасил бы в рассудительный безжизненный тон все, что попалось бы под его руку. Переубеждать "не синить" стоило мне огромных нервных затрат. Усилия требовались и при изобретении цветовых гамм. Я фантазировала, не понимая, что не только ограждаю любимого человека от неприятностей на работе, но и наживаю себе безжалостного врага.

- Послушай...

- Да? - я съежилась от ворвавшегося под полы пальто холодного ветра.

- А может, ты догадываешься сама?

- Газета? - мне показалось, Виталик понял, что я не вру о месте работы.

- У меня в Германии женщина, и она меня любит. Я не могу отказать, потому что...

- Благотворительность, - вырвалось у меня.

"Женщина всю жизнь учится подавать себя, мужчина - обольщать. Желания у них встречные, а встречи происходят как на перекрестке без светофора - оба соскребают мозги с асфальта. Самые завзятые зачинщики аварий - зеленые и коллекционеры. Первые вляпываются по неопытности. Вторые делают зарубки, как Робинзоны - правда, в мозгах, чтобы помнить число обольщенных. Есть и другие методы совращения. Например, если Иваны-царевичи бьют по большим площадям (одна стрела промахнется, другая сломается, а третья хоть куда-нибудь да вьегорится), то Дон Жуаны способы лапшевешания маскируют".

Мы пересекли пригородный вокзал, я остановилась у расписания движения поездов:

- Быстрее, могу опоздать.

Мы заметно ускорили шаг, но электричка уже отправлялась. "Осторожно, двери закрываются...". За уходящим составом рванул не растаявший снег. "Следующая..."... До следующей оставалось пятнадцать минут.

- Они приезжали вместе: он, влиятельный человек в Мюнхене, крупный спец в нашей отрасли, и она, Биргит. Они вместе уже почти десять лет, но только сейчас решили зарегистрировать брак. Биргит уже не любит его, но, понимаешь, на Западе это стандарт. Проверенные отношения, пора заводить детей. И вдруг влюбилась, я ее понимаю, она красивая, одинокая в душе женщина, к тому же с прекрасным образованием. Она достойна любви. А с ним, ее будущим мужем, у нас партнерские отношения. Они пригласили на Новый год. Это большая честь, огромные перспективы, если суметь...

Вот он - страх, который стал явью. Я не могла говорить.

Почему молчание женщины называется мудростью? Почему умение ждать ценится на вес золота. Ждать чего, спросила бы Франсуаза Саган, "...пока эта женщина поймет, что любит самого заурядного хама..."? И ответила б, что подобные вещи понимаются медленнее всего на свете.

Почему женщине должно терпеть, почему ей нельзя ревновать? А что должен мужчина и что ему нельзя? Пожалуй, плакать нельзя. И плакаться тоже. Хотя, конечно, слабости нужно прощать. Тогда отчего мужчине и в голову не приходит простить женщине полкило лишнего веса, учитывая тот факт, что представление о вечной женственности они неизменно путают с объемами женской талии и груди? Почему вместо того, чтобы стремиться к совершенству, они предпочитают выбирать себе в спутницы женщин ниже их по интеллекту?

- Ты умная женщина и все должна понимать. У меня еще месяц, но мне обязательно нужно купить всем подарки. Наверное, что-то русское. Сможешь помочь?

В конце концов, в умной женщине побеждает желание выражать свое "я", а не тратить время на понимание. И она остается одна.

Нервно взвизгнул товарный состав. Тот, кто не любил, не знает, что влюбленные глохнут к информации, относящейся не к любви. Она будто живет не в том мире и не в том измерении. Я любила Виталика, а он уезжал в Германию. И там его тоже любили - любила взрослая, почти замужняя женщина, а он незаметно разрушал ее семью и мою душу.

---

Стекло в кухне запотело так сильно, что уже не видно, как мечется за окном снег. Я открываю форточку. Через узкую щель врываются клубы морозного воздуха. Рассеивается туман. Растут на ветках деревьев белые шапки. Страшная депрессия в моей жизни.

Звонит телефон.

- Да, я готова, уже выхожу.

Вдалеке в сиренево-сизой дымке дневного света шпиль Останкинской телебашни. ВВЦ в канун Нового года. Снежинки слепят глаза, усаживаются на меховые воротники шуб и тают на них, склеивая ворсинки.

Заходим в павильон прикладного искусства - Веталь и я. В моей голове - список подарков, в его - желание поскорее покинуть магазин с запланированным результатом. Ходить, примеряться, тем более выбирать - не по-мужски. Пришел, увидел, и все в этом роде. Так поступает мужчина. И еще он трахает женщину для того, чтобы унизить, - говорил мне Веталь в нашу первую ночь. Тогда я сочла это за бахвальство, а сейчас, когда в отношениях наметилась брешь, я не могла больше врать себе о качестве нашего секса.

Я знала: Веталю досталась малая толика того, что предыдущие партнеры взяли даром и без любви. Мне же полагалась демонстрация потенции в первое время, и семнадцатый день - когда религия превратилась в оправдание его "не хочу".

Впервые в моей сексуальной практике я была тихой в постели, боясь испугать силой нахлынувшей страсти. Ведомой, чтобы Веталь мог чувствовать себя королем. Я имитировала оргазм и засыпала не сразу, чтобы слушать его дыхание и мечтать. А он был со мной и, не любя, говорил, что влюблен.

"Для большинства из нас секс связан с огромным эмоциональным напряжением. Мы боимся компрометации или не хотим ранить любимого человека. Часто это результат непонимания или нехватки знаний. Статистика утверждает: 67% женщин грешит имитацией оргазма, а каждый третий тридцатилетний мужчина страдает отсутствием потенции. Если хотите, получается эдакий хит-парад лжи. "Он: "Это не твоя вина, дорогая. У меня был тяжелый день". Она: "Я сплю только с мужчинами, которых люблю. Ты для меня единственный в мире". Он: "Никаких проблем с потенцией, просто я много выпил". Она: "Ты был великолепен, меня сотрясали оргазмы один за другим".

- Вет, ты где? Нравится тебе вон та кукла?

- В русском наряде?

- Да. Я думаю, очень символично, и потом - хорошая игрушка для племянницы Биргит, маме Биргит купим вон тот кружевной платок.

- А мужу?

Я была нужна Веталю как ответственный секретарь главреду или правая рука большому начальнику. Он пользовался моей любовью как низкооплачиваемой должностью. "Правила соблазнения: говорите с мужчиной на темы, интересующие его, а не вас. Чаще улыбайтесь, уступайте в споре, угощайте вкусненьким, не говорите в интиме "нет". Я знала, что когда-то моя покорность перерастет в желание отомстить и что это будет выглядеть глупо.

Предновогодние недели летели быстрей и быстрей. Короткие зимние дни мы с Юлей лишь изредка замечали в обеденный перерыв из узких зарешеченных окон редакции. Работы было невпроворот: Драгоценная решила выпустить приложение к праздничным номерам - сексуальные гороскопы для каждого зодиакального знака. Я трудилась безропотно и безмолвно, а вечерами неподвижно лежала на диване, буравя взглядом потолок или стены. Я не могла даже плакать и вскоре привыкла, что внутри меня, где-то в области грудной клетки, беспрестанно болит что-то живое. Тлеет, жжет, не проходит, не исчезает.

Новый год я встречала в Сосновке. В три часа бабушка и родители ушли спать, а я слушала, как на рассвете дурно орали вороны и лаяли псы. Серые груды обледенелого снега прилегли на заборы, мелкая мокрая пыль без движения застывала в воздухе, оседала на деревьях и окнах. Тяжелея, капли скатывались по одиночке и оставляли после себя неровные полосы - такие же, как рисовали обычно летом на листьях гусеницы. Фонари вырезали из темноты белые круги и, будто на экран в черно-белом кино, впускали в них первые суетливые тени прохожих. Не январь, а как будто бы март - сырой, грустный, плаксивый.

3

Люська появилась в моей жизни, можно сказать, в силу Люськиного характера - стихийного, то есть стихийно. Есть у людей подобного склада ума способность являться в жизни других, когда те не успели определиться с собственными потребностями и заполнять их жизнь своей метушней. Как назидание - мол, не знаешь, что хочешь, кушай, что подают.

Мы познакомились с ней весной на пресс-показе картины с Ричардом Гиром в Доме кино, куда от небывалой щедрости оправила меня Драгоценная. Люська втянула меня в тусню киношников и журналюг и настоятельно советовала менять работу. Энергии Люське было не занимать, и я постепенно стала верить, что переживу трагедию несчастливой любви.

После новогоднего визита в Германию Виталик вернулся окрыленный, и именно это убедило меня не разрывать отношений. Не желая признавать поражения, я решила притворяться, что довольна ролью любовницы. В наши редкие соития я представляла себе, что трахаюсь с самым отъявленным мачо, и больше не чуралась экспериментов. Виталик перестал настаивать на семнадцатом дне и признавался, что не ожидал от меня подобного благородства. "Пойми, мужчина - полигамное существо. Ему нужна не одна женщина. И ты у меня просто умница, раз поняла это".

"Умница" знала, что Веталь ждет от Биргит через ее мужа приличных капиталовложений, на которые планирует обрести жилплощадь в Москве. "Умница" понимала, что получит от ворот поворот, как только это произойдет. "Умница" чувствовала, что близится время развязки, и ждала часа для мести. "Умница" жила с ощущением пустоты, которое пришло так же внезапно, как поздней осенью пришла в сердце боль.

В тишину утра врывается телефонный звонок: звучит приглашение на халявную вечеринку. Нужно быть - и не из-за дармовых яств - у знакомого Люськи презентация книги. Не прийти - значит выпасть из гомогенного тусовочного режима. В следующий раз не позовут, придется нарабатывать утерянные контакты, а это сложнее, чем пересилить минутную лень и отвращение к обществу. К тому же подруга, пусть даже условная.

В перерыве вышли с Люськой из Дома ученых, достали сигареты. Однако о бабских штучках потрещать не сложилось. Следом вышел плотный крепыш лет сорока с забором зубов вместо улыбки, обхватил Люську за талию, что-то шепнул на ухо. Люська представила меня.

Пара подколок - пинг-понг, пара дежурных шуток.

- Вась, сходи за шампанским, - хитрит Люська, чтобы сообщить мне секретную информацию.

Вася - друг ее мужа, меценат, любит искусство.

- Выгодный человек, не упускай, - успевает сообщить Люська.

- Женат?

- Да ладно, какая разница, вон та худенькая на шпильках, кажется, его последняя пассия. Зато нежадный. Если понравишься, сможет пристроить. У него связей нехило.

- А ты откуда такая осведомленная? В гареме пятой женой? Ладно, не обижайся, глупая шутка.

Мы бредем с Василием по весеннему вечернему городу, - как раз то время, когда я почему-то особо остро ощущаю собственную несостоятельность. Влажные ветви после дождя - будто я обнаженная перед теми, кто может не ценить мой труд и предлагать мне постель.

- Вот это я называю совершенством, - восторженно говорит Вася.

Я понимающе окидываю взглядом храм Христа Спасителя - одно из наших любимых с Веталем мест. Но в этот момент Вася касается моего локтя и проводит внутренней стороной ладони по предплечью левой руки. Даже через плотную ткань куртки я чувствую это движение. Одергиваю руку. По позвоночнику пробегают мурашки.

- Ты чё? Нервная, что ли?

- Не трогай меня, - мой голос похож на сип обозленной змеи, - да почему же вы все считаете...

- Тихо-тихо, садись-ка лучше в машину, - Василий открывает дверь "мерседеса".

И только после этого я понимаю, что мы не гуляли - мы шли к средству передвижения. Или предмету роскоши. Или месту для секса.

- Зачем тебе твоя редакция? Займись книготорговлей. Это более выгодное дело. А хочешь, устрою в издательство?

Если бы кто-то додумался спросить, что я чувствую в салоне машины этого толстосума по отношению к миру, я бы ответила - ненависть.

Почему так? Почему?! Я не знаю ответа на этот вопрос. Не знаю и не хочу знать. Я хочу, чтобы меня любили. И больше ничего. Ничего. Ничего. "Ничего не хочу, ни-че-го"... Я обмякаю, растворяюсь в злобе. В ушах звон - как после катастрофы. Как в раковине ракушки.

- Который час?

Василий что-то мне говорит. Но разве время не остановилось зимой?

- Спрашиваю, что делать-то будем?

- Ты отвезешь меня на Курский вокзал.

- И?

- И высадишь из машины. И уедешь. Совсем. И не будешь ждать. И не будешь звонить. И не будешь...

- Я-то не буду, нужна ты мне сильно. Ну-ну, борись, детка, борись. Только с кем? Доказывай, напрягайся, дерзай. Только зачем? От жизни на поезде хочешь сбежать? А не выйдет, родная, не выйдет.

- Ну, как отдохнула? Я даже скучать начала. Как погодка в Крыму? Что-то ты, мать, невесела после отдыха. Или я чего-то не понимаю.

- Юль... Ты это... Прости, давай, введи к курс дел, хорошо? Не обижайся, я потом расскажу. Завтра. О'кей?

- Да не вопрос. Значит, так. Тема про озабоченных старикашек. Ну, типа: "Мужчине в возрасте очень трудно найти для себя подходящую партнершу. С женой-то все чудненько выходит, а вот с другой - ну никак! И лечение здесь не поможет, потому что нет никакой болезни. Седовласого любовника может обломать и непривычная обстановка, и малознакомая любовница. В конце концов, он просто будет нервничать и думать: "Получится - не получится". Медики объясняют все просто: с возрастом у мужчин уменьшается выработка половых гормонов". Короче, седина в голову, бес - в ребро. И - не хочу огорчать, но тебе сегодня еще эротическую фантазию писать придется.

- А что, писем от читателей нет?

- Ой, я тебя умоляю, наши читатели в слове "корова" по три ошибки умудряются сделать.

- Зато в слове "дырка" и "член" ни одной. Село - селом. Цивилизованные городские эротоманы с помощью порносайтов свои проблемы решают, а эти... И фантазия в духе беса в ребро?

- А как по-другому? Мыслишки имеются?

- Угу. Полночи от воспоминаний уснуть не могла.

- От воспоминаний или фантазий? Чувствуйте разницу, любимый редактор.

Чувствую, потому создаю вордовский файл и начинаю строчить:

"- Ты отдохнуть хотела, вот и езжай в Ялту! А в театр подружку возьми. Только обвинять меня не надо, ладно? - Сергей чмокнул жену, перебросил дорожную сумку через плечо.

Анна прошла в спальню, глянула на кредитную карточку и билеты, присела у зеркала, швырнула в него расческу. Почему так?

Анна знала ответ на этот вопрос. Пять лет назад она сказала подруге: "Сергей будет моим". Пять лет назад она устроилась переводчицей на фирму не ради карьеры".

- Юль, ты сегодня к дизайнеру заходила?

- Нет, не успела еще.

- Что-то тихо. Сходи, спинным мозгом чувствую, что-то будет не так.

"Их роман был циничным. Анна разрешала брать себя в кабинете, в машине, - да, собственно, где угодно. Сергей никогда не спрашивал, чего хочется Анне. Вскоре он развелся с первой женой и бросил ребенка.

Извещая Анну об очередной командировке, Сергей вдруг вспылил:

- Тебе нужны только деньги! Зарабатывать не умеешь, вот и нашла идиота!"

Юлька хлопнула дверью:

- Ты была права. Надо сокращать текст знаков на триста, с картинкой проблемы.

- Сокращай.

- Не обидишься, что порезала?

- Юль...

- Всё, всё, не отвлекаю.

"Вечером Анна зашла в гастроном.

- Бутылочку "Хванчкары" и стаканчик, пожалуйста.

- Одноразовый?

Анна не поняла, о чем ее спрашивают.

- Стаканчик давать одноразовый?".

- Юль, ты в школе немецкий учила?

- Ну.

- Как по-немецки звучит "одноразовый"?

- Здрасьте, кто из нас в инязе учился?

- Да это я так - проверить себя. Там просто разные трактовки. Одно - философское толкование - как единовременный разовый акт, другое - ну, типа, как посуда на один раз, попользовался и в мусорку кинул. Соответственно, разные написания. Ладно, неважно, один черт.

"Анна зашла в бар. За ее столик тут же подсел немец: Анна поняла это по акценту и манере держаться. Ему было под пятьдесят.

- Может, мартини? - картаво спросил он.

- Я говорю по-немецки, - ответила Анна.

- Гу-у-уд, - словно одобрил свой выбор немец.

Через час он вез Анну в гостиницу.

- И за сервис заплатишь? - садясь в машину, иронично спросила Анна.

- Гу-у-уд, - понимающе кивнул иностранец.

Как они входили в гостиницу, Анна помнила плохо.

- Гу-у-уд, - Ганс стянул с Анны платье"...

После таких ночей, как с Гансом, притупляется ощущение собственной значимости. Какие-то сутки, двадцать, двенадцать, а чаще и меньше часов - и ты превращаешься в выхолощенную кадушку из-под погибших цветов. Снова нужно удобрять землю, холить уцелевший скрюченный черенок, взывать к вечной инерции жизни. Почему женщина не способна так ценить яйцеклетку, как мужчины дорожат белой плазмой с содержанием семени? Ганс кончил себе на живот и тут же крепко прижал к нему Анну. "Гу-у-уд"...

Кремовый - без желтизны - но с каплей кофе, холодный и отталкивающий, - этот цвет Гансовых брюк долго преследовал Анну, - она находила его и в гребне волны, когда утром смотрела, как просыпается море, и в мутных мучных облаках, когда вернулась в Москву. Именно он - кремовый, с каплей кофе - назойливым буравчиком впивался в область солнечного сплетения, снова и снова давая знать о себе.

На самом деле плохо помнила Анна лишь то, как в гостинице очутилась, - слишком хорошо запомнилось остальное: секс, Ганс, который просил уснуть у него на плече, как она ушла на другую постель, как дождалась тяжелого храпа. На некоторое время провалилась в сон и она. Ненадолго. Ее разбудило море и шаги: кто-то сновал по гостиничному коридору в тапках без задников, не отрывая ноги от пола. Когда шумное шарканье прекратилось, Анна услышала море.

Хорошо бы соку или воды, - подумалось ей тогда, но в номере не оказалось даже стаканов. Среди разбросанного белья Анна нашла свое платье, с трудом натянула его на липкое тело. Чтобы выйти из номера, понадобилось около получаса: сначала не подчинялся замок, потом начали перекрикиваться дежурные по этажу, - пришла на работу другая смена, и Анна ждала, пока хранительницы порядка поделятся последними новостями. И все же избежать столкновения с ними не получилось.

- Скажите, а выход здесь где?

- А как заходила, ты помнишь? - не гнушаясь нелестных сравнений, рыжая тетка с густым перманентом на голове разразилась тирадой о беззаконии, нравственности, пользе сталинского режима, потерянном поколении.

Под летящую вдогонку брань Анне пришлось вернуться в номер и, не раздеваясь, лечь прямо поверх одеяла.

- Ну и сколько я стою? - спросила по-русски Анна, когда Ганс стал просыпаться.

Ганс откашлялся, неспешно окинул помещение взглядом. Анна ждала. Она сидела на постели бледная, как мумия, и смотрела в окно. Она не могла шелохнуться еще минут двадцать после того, как Ганс встал, прошелся по комнате в поисках сумки-барсетки. Анна слышала: Ганс положил что-то у нее за спиной, а потом снова забрался под одеяло.

Анна - это я, Сергей - персонаж вымышленный, а вот немец был, только звали его по-другому - я не запомнила как. Дело не в имени. Ганс тоже порывался говорить мне Наташа. И говорил хоть картаво, но нараспев - с вожделением.

Ганс не хотел секса, ему вполне хватило бы партии за бильярдным столом или двух бокалов некрепкого пива. Он и из гостиницы-то вышел, чтобы получить удовольствие от ужина на берегу вечернего моря: бар-ресторан на пирсе - задумчивый, остроносый - вполне располагал к этому. Ганс не помышлял подсаживаться за столик - я это сделала умышленно, осознанно, самостоятельно.

---

Метро никогда не пугало и не пугает меня. Наоборот - в нем я чувствую ритм, заданность направлений. Метро - это механизм, схема, муравейник с множеством входов и выходов. Четко налаженная структура. Как в жизни, когда в ней существует иерархия ценностей. Наше время этим не отличается. Все его ценности - будь то мудрость, нравственность, святость или разврат - находятся в одной весовой категории. Наверно потому-то более всего и хочется попасть в схему, в четкое предписание, полярность антонимов "можно-нельзя".

Раньше и Анна думала, что мир - это давно установленные правила и что обрести счастье можно, не вмешиваясь в последовательность событий. Теперь она знает - люди живут лишь мыслью, что они лучше стоящих рядом в метро.

Они отчитывают детей за пропуск урока, тешась, что отпрыск завуча школы - дебил. Они уверены, что измена происходит по зову любви. Они дарят подарки, чтобы прослыть лишенными эгоизма. Они доживают до сорока и замечают, что уже новое поколение диктует жизни права. И даже если некоторые находят мечту, то не узнают ее, повстречав.

Анна спускается в переход, достает из сумки мобильный:

- Люсь, прости. Считай, что уже у тебя. Я в пяти минутах ходьбы.

Она несет с собой бананы и чипсы.

- Привет! Это пацанам, - быстро сбрасывает пальто, находит в тумбочке тапки.

- Ната, зачем? Есть всё у них. Ой, прости, совсем затурканной стала. Только что с Наташкой вашей с работы по телефону говорила, искала тебя, вот и сорвалось с языка... Дети, тетя Аня посидит с вами, пока меня не будет. О'кей?

У Люськи и правда всё есть. Она - за тем мужем, который получил двоих сыновей и теперь разрешает баловаться работой по вкусу. Вчера он уехал в командировку, а Люське нужно встретиться с иностранкой. Потом у них по плану то ли бал, то ли фуршет. А раньше, по словам Люськи, она была ярой сторонницей феминизма.

- Беги, небось и так тебя задержала. Помню-помню, уроки у Дениса проверю, Кирюху после мультиков уложу. Пацаны - дело серьезное. Сама знаешь, нынче мужчины быть мужчинами не хотят.

Люська натягивает сапог:

- Как это не хотят? Ты чё? Их хлебом-то не корми...

- Может, чувствуют, что их время выходит? Бог христианства подписался под Сотворением мира и смело рассказал о Конце света, потому что, Люська, Конца света не будет. Конец света - всего лишь дата смерти Новозаветного Бога, Бога новозаветного времени. А у каждого времени свой Бог. И кто знает, может, после него женщина на очереди, вот мужики силушку и теряют. Кстати, как правильно сказать: Женщина-Бог или Богиня?

- Господи, Анька, вечно ты...

- О вечном. Ладно, шутка. За Нату тебе отомстила. Кстати, Ната наша с работы - того. С ума съехала. Главная ее увольнять собирается.

- Да ты чё? Ужас. А на какой почве?

- Кто ее знает. Она молчала всегда, двух слов не вытянешь. А тут - то бывший муж ей мерещится за углом, то хуи по полметра. Работать практически невозможно. Хотя она постоянно жаловалась, что тема секса ее задолбала.

- Ну да, она ж у вас скромная, религиозная вся.

- Вот-вот. И скромная, и религиозная. А религия, знаешь, какой отдачи мозгов требует. К тому же, если здраво порассуждать, религия и после смерти - не сахар, подчинения требовать будет. Выстроишь своими молитвами да верованиями систему, а она тебя уже на небесах поджидает. Ладно, Люська, я сегодня язва, не обращай внимания и шуруй уже к своей иностранке. Опаздывать нехорошо. Она у тебя, часом, не немка?

Люська ушла, и как-то муторно стало. Когда-то я бросила учительство, чтобы решить денежную проблему, и вот теперь думаю, что все это без толку, потому что труд женщины по-прежнему стоит меньше мужского. Веталь изменил мне, чтобы отхватить у Биргит кусок пожирнее. Ганс говорил мне Наташа, а заплатил новенькой зубной щеткой, - она лежала за спиной в то злосчастное утро.

Если бы я была Люськой, у меня был бы Сергей, и я способна была бы отбить его у жены с малым дитем. Но я - Анна, и я была с Гансом из отчаяния, потому что меня не любили. Если подсчитать, к тридцати годам у меня выходило около тридцати мужчин, с которыми я когда-либо спала. Одного из них любила я. С двумя, а в сумме с Веталем - тремя, отношения претендовали на постоянство, остальные были на несколько раз или вообще без права повтора.

- Денис, неси учебники. Что у нас на сегодня?

- Русский. Вот упражнение задали. Я не знаю, как делать.

Открываем указанную в дневнике страницу. Параграф "Склонение существительных".

- И что тебе непонятно? Нужно поставить в родительном падеже. Читай вслух.

- Град, гроза, дождь.

- А в родительном?

Деня молчит, виновато поглядывая на брата.

- Забыл? Вспоминай. Какой вопрос надо задать? Ну. Нет кого-чего?

Радостно:

- Града! Грозы! Дождя!

- Вот и умница, а говорил, что не знаешь. Все верно: нету дождя.

- Тетя Аня, а что значит частица мирозданья?

- Господи, а это откуда ты взял?

Денис молча несет книгу с закладкой. Люська читает Заболоцкого, вторую часть поэмы "Безумный волк".

---

Ночное время всецело принадлежит взрослому человеку. В нем можно скрыться, доверить мыслям мечты. Днем наши силы уходят на то, чтобы убедить мир, будто мы его понимаем. У детей по-другому. Они хотят быстрой ночи, хотят поскорее проснуться и жить, не стыдясь нелепых вопросов.

Посапывает Денис, Кирилл обнимает любимого медвежонка. Я выключаю настольную лампу, и мир падает в океан. Но это лишь миг - пока глаза не станут привыкать к темноте.


ПРИМЕЧАНИЕ:

* Einmаlig - 1) одноразовый; 2) единственный (нем.).

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Валентина Юрченко

Родилась в 1972 году в г. Киеве. В 1996 году закончила Украинский государственный педагогический университет, переехала в Москву, в 2001 году — выпускница Литературного института им. А.М. Горького, �...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

EINMALIG. (Проза), 57
СОБАЧЬЯ СВАДЬБА. (Проза), 48
РОМАН С ИМПРЕСАРИО. (Драматургия), 15
ЛЕВОБЕРЕЖЬЕ. (Проза), 3
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru