Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Валентина Юрченко

ЛЕВОБЕРЕЖЬЕ

Рассказ

    Полусолнцем, с расходящимися от центра лучами, играет, переливаясь, иллюминация "River palace". Издалека это напоминает ракушку или игрушечную корону, сделанную из проволоки. Ресторан на воде, ночью он светится в темноте.

    Садимся с Натахой за столик. Жадно отпиваем из пивных бокалов, восстанавливая дыхание после бешеного ритма рейв-данса. От танцевальной площадки расползается дым, а фиолетовая подсветка делает разгоряченные лица пугающе-бледными или с мертвенным сизым отливом. Низкие потолки раздражают. Меня снова все начинает бесить.

    - Опять? - пытается завести разговор Натаха. Но меня отвлекает чей-то взгляд - пристальный, наглый, уверенный. Блондинка за соседним столиком смотрит в глаза.

    Жарко. Я инстинктивно убираю с плеч волосы. Тем же движением она поправляет шиньон из длинных белых локонов. Может быть, мы знакомы? Нет, точно не знаю ее. Стараясь не обращать на блондинку внимания, поднимаю бокал - двумя пальцами она подносит ко рту чашку кофе, стоящую перед ней. Когда я, разговаривая с Натахой, нервно покручиваю на указательном пальце кольцо, соседка делает то же.

    - Смотри, лесбиянки знакомятся, - слышу я чей-то язвительный и громкий шепот за спиной.

    - Что с тобой? Тебе плохо?

    - Да, - выдавливаю из себя глухой голос и медленно направляюсь к выходу…

    ***

    

    I

    Бабушка крестила меня в шесть лет, втайне от родителей-атеистов. Я не помню ни ритуала, ни самого события. Она рассказывает, что поп совершил обряд прямо у себя на квартире и стал мне крестным отцом. Созналась бабушка в этом, когда я заканчивала школу и усиленно готовилась к экзаменам в педвуз. Она отдала мне легкий алюминиевый крестик на шелковой нити, который хранила все это время. Я надела его и в тот же день сломала руку. Пришлось звонить репетиторше и переносить занятия: я брала уроки английского. Каждую пятницу, оголтело выскакивая из метро, я слышала перезвон во Владимирском соборе. Он был свидетелем моего очередного опоздания.

     Лиза - звала бы я ее сейчас, Елизавета Леонидовна - тогда, встречала меня без улыбки, мы погружались в послеурочную тишину пединститута. Кафедра иностранного находилась в глухом тупике четвертого этажа. Преодолевая ступени пристройки, я пригибалась, а эхо от каблуков билось об узкие стены коридоров. Я назвала пристройку голубятней.

     Уже через несколько минут я тайком начинала посматривать на часы и ждать, когда кончится время занятий.

    ***

    Таня сразу напомнила атмосферу тех пятниц.

    - Здесь не занято? - за одной партой мы оказались случайно.

    - Нет.

    По желанию родителей я поступила в наш Киевский пед.

    Каждый день я пробегала мимо ненавистного здания: музыкальная школа, Музей медицины, детская площадка - бывшая улица Ленина - больница, издательство, гастроном. На Чкалова - немецкое посольство и вечные толпы возле него. Пять минут - и Тургеневская: гуманитарный корпус в шестнадцать этажей с высокими потолками и бюстом Горького в вестибюле.

    - Привет, - я старалась не шуметь.

    - Где ты была?

    - Пиши, пиши, лекции нам пригодятся, - у Тани разборчивый каллиграфический почерк.

    Таня мечтала стать учительницей и работать с детьми. Если я неделями не появлялась в институте, она спрашивала, скоро ли я возьмусь за ум. Таня носила юбки средней длины и аккуратно укладывала волосы в гладкую прическу. Сидя за партой, она держала руки как первоклассница и сутулилась, чтобы скрыть свой рост. У Тани было высшее техническое, заработанное в Керчи, и возраст, когда женщины понимают, что тридцать не за горами, а в личной жизни пробел.

    Ее удивляла моя небрежность в учении, но я не помню упреков в свой адрес после сообщения, что хочу бросить пед. и податься в актрисы. Вопреки своей сдержанности она одобряла мой юношеский максимализм и считала, что упорство - главное в достижении цели. Она верила в объективность театральных комиссий и в высшую справедливость как следствие. Я же бредила подмостками и считала себя посвященной в тайны сценического мастерства. Не пропуская ни одного капустника или спектакля театрального института им. Карпенко-Карого, я зло иронизировала над КВН-ами наших девиц. (Девицы появлялись после поднятия красного занавеса и начинали пищать дрожащими голосами).

    Таня избегала таких праздников. Я не спрашивала, только ли пединститут заставил ее сменить частный дом в Керчи на общежитие в Киеве и чем она жила у себя на родине. Знала только, что она не нашла применения своей узкой специальности, и догадывалась, что ее воспитывали слишком старомодные родители. Таня была замкнута, упряма и независима. Я добавила в этот перечень наивность. Надо сказать, что органично ни я, ни Таня не попадали в общий настрой курса. Мы и не заметили, что через пару месяцев стали общаться исключительно друг с другом.

    Мне было семнадцать, я считала, что знаю о Тане все, и это льстило. Вскоре Таня попросила о помощи.

    - Что-то с Игорем?

    - Да.

    Когда-то меня очень удивило, что Таня встречается с парнем. Теперь, припоминая, что Игорь уже недели две не объявлялся, я уставилась на макушки тополей в окне и не заметила, как монотонное вещание с кафедры осталось для меня только фоном.

     Мне нравилось, что больше меня не гоняют к доске школьные учителя, что не преподают гнусную химию и непонятную геометрию, и, по-прежнему, была горда до высокомерия, что меня не в состоянии пленить мужчины. А женская дружба воспринималась естественней: было в этом что-то от желания сравнить, познать себя, может, доказать свою самодостаточность. Я не задумывалась об этом тогда. Простая жизненная необходимость в общении рождалась из потребности доверить себя и заполучить в ответ откровение.

     После лекции Таня как отрезала:

    - Сегодня мы едем к нему домой, - она была так уверена в своих действиях, что я даже не спросила зачем.

    - Это Старая Дарница, - заключила я, изучив записанный на последней странице тетради адрес, и мы с заговорщицким видом направились к метро...

    - У тебя есть вопросы к зачету? - отвлекала я Таню, а поезд со вздохом вырывался из черного туннеля и устремлялся к низинам Левобережья. Я считала эту дорогу своей и даже немного ревновала к любимым пейзажам.

    У пристани Гидропарка покачивались неубранные, сломанные еще летом катамараны, а с правого берега огромная Родина-мать не то защищала своими щитом и мечом город, не то устрашала жителей. В детстве мне ее всегда было жаль, мне казалось, что от такой тяжести у нее очень болят руки, а в том, что на самом высоком холме города поздней осенью холодно, я не сомневалась и сейчас. Киевляне же очеловечили монумент сразу, окрестив ее по-свойски Бабой-Катей.

    Пока мы спускались по переходу, я успела рассказать Тане легенду о том, как раньше проплывающие ладьи оставляли городу свои дары. Поэтому Дарница. Мы прошли мимо пустеющего к вечеру рынка и сели в автобус. Я уставилась в окно.

    …Иногда, среди скучнейших упражнений, в смежной комнате раздавался телефонный звонок и, одетая в строгий, несколько отставший от моды костюм, Елизавета срывалась со стула - я слышала разительную перемену в ее голосе:

     - Заедешь? Как ты? Да-да, скоро закончим, - и шепотом, - целую, - я понимала, что ей не хочется класть трубку, и довольствовалась тем, что в ближайшие пять минут мои ошибки не будут замечены.

    В свои двадцать шесть Елизавета производила впечатление человека необщительного и неуверенного в себе, а ее высокомерие воспринималось как напускное. Коллеги уважали ее за трудолюбие и знание языка. Оставаясь с ней наедине, я чувствовала себя виноватой, будто подсматривала за чьей-то тайной. Мне казалось, что такие женщины запрограммированы на трагедию, но что именно это им более всего к лицу. Я все пыталась представить себе ее любовника и не могла…

    В поисках дома мы бродили довольно долго. Уже темнело, становилось холодно и неуютно, когда мы погружались в старый двор хрущевок. Попахивало гнилой сыростью мусорных баков и неисправных стоков, рядом на натянутых веревках сохли простыни. Таня спрашивала дорогу.

    - Ты что, здесь раньше не была? - я споткнулась о неровную ступень подъезда.

    - Нет, конечно.

    - Ну, ты даешь, - тогда я только догадывалась, что за мужчинами бегать нельзя.

    Таня брала нахрапом:

    - Давай, - сказала она.

    - Я не вижу звонка, - не узнавая своей покладистой подруги, медлила я. За дверью слышались возбужденные, но неразборчивые голоса, их перекрывал магнитофон.

    - Ну, - Таня не отступала. Я позвонила.

    В освещенном дверном проеме возвысился черноволосый кудрявый Игорь.

    "Урод, и Таня ему совсем ни к чему", - сразу подумалось мне, и я решила, что пора удалиться.

    Потом я слышала перебранку, несколько раз выбегала Таня, за ней выскакивал разъяренный Игорь, тянул ее за руку, и они исчезали за грязной дверью. Я не знала, что делают подруги в таких случаях, поэтому честно исполняла условие Тани - ждать. Когда они в последний раз вылетели на улицу, я уже подумывала о том, что буду говорить дома родителям, тщетно ищущим свою дочь.

    - Я привыкла к нему, я ему всегда доверяла, - оправдывалась Таня по дороге домой, - ты не понимаешь, это очень важно.

    - Угу, - кивала я, вспоминая, как в течение двух часов была мишенью для соседей, и, стуча зубами от холода, мечтала о горячем кофе с коньяком.

    - Он всегда был внимательным ко мне, звонил каждый день. Разве можно так лицемерить? - ее досада сменялась раздражением.

    - А кто у него дома был?

    - Не знаю. Друзья, наверное. Я думала, что хорошо его знаю. Я не замечала в нем…

    По-моему, Таня воспринимала себя как-то отдельно, вне личной судьбы человека, в котором была заинтересована. Я не знала, придерживается ли она старины в интимных отношениях и насколько эта сторона могла сказаться на обиде, но в том, что Таня убедила и себя, и меня в несуществующих, созданных фантазией вещах, я не сомневалась. Мне даже показалось, что в их разрыве Игорь совсем не виноват, и как-то неожиданно для себя выпалила:

    - Ты любишь его?

    - Знаешь, как тебе объяснить, - она заговорила, плаксиво растягивая слова: тон, требующий сочувствия.

    ***

    - Где ты вчера была? Весь вечер тебе звонила. К шести чтоб была готова, в театре Франка сегодня премьера. Я студенческий на тебя возьму. Пойдешь? - громко тараторила в трубку Натаха на следующий день.

    Я лениво потягивалась в постели, глядя на будильник. Ясно. Опять проспала.

    - Пойду.

    - А ты чего дома торчишь? Не пошла? А предки что? - и не дождавшись ответа. - Ладно, давай. Как всегда, на проходной. Все, у меня пара.

    Натаха была чуть старше меня. Она уже поступила, когда меня готовили в пед. Прошла в театральный - актерский курс. А познакомились на драмстудии в школе.

    Ее еще там называли актрисой: эффектная блондинка со звонким смехом, легкая и стремительная. Она не умела входить, а всегда врывалась и заполняла пространство собой. Кошка: пробежит быстро и замрет, невзначай - взгляд назад: как я? Впрочем, уверена - покорила. Тогда становится снисходительной и разрешает себя любить.

    В нашем общении она сразу выбрала тон покровителя, но я не обиделась: было в ней то, что не на показ. Она же смогла оценить, и мы стали друг другу нужны.

    Однажды на вечеринке заговорили о детях, и кто-то сказал, что ей нужен ребенок. Она услышала, взяла сигарету и вышла. Было видно, что ее уязвили. Я нашла ее на лестничной клетке у зарешеченного окна. Натаха сидела на корточках и смотрела, как падает снег.

    - Не обижайся на них, - я не знала, что нужно сказать.

    Натаха улыбнулась:

    - Разве на это можно обидеться? Идем. Всему свое время, - и зацокала каблуками по лестнице.

    Я пожала плечами. В темноте возле плинтуса вспыхнул выброшенный ею окурок - я наступила на мягкий фильтр…

    Натаха знала, что мне не нравится учиться в пединституте.

    ***

    Весной я бросила пед, но с Таней мы продолжали дружить. Периодически Таня звонила мне, и мы степенно гуляли.

    Таня никогда не спрашивала меня о личной жизни. У нас словно было условие: я быстро отчитывалась, как скрываю от родителей, что уже не учусь в институте, как в Ботаническом саду репетирую монологи, чтобы летом поступать в театральный, как нахожу новых друзей. Таня же говорила долго и подробно.

    - Наверное, так должно было случиться.

    Мы тряслись в трамвае, а за окном зияли мартовские лужи.

    - Мы по гороскопу не подходим друг другу.

    Мы направлялись в сторону Красноармейской - в переходе, рядом с Бессарабским рынком, старушки торговали первыми ландышами.

    - Я была у гадалки.

    Мы встречались на улице К. Маркса и сразу спешили в тень каштанов, прячась от летнего солнца. У стеклянного фасада кинотеатра "Украина" вяло тусовалась молодежь в темных очках и кроссовках.

     …Я провалилась на отборочном туре, созналась в обмане родителям, устроилась реквизитором в театр-студию на Подоле и заинтересовалась мужской половиной - новой неизвестной игрушкой. Я уже понимала, что слишком ненавижу будни, чтобы отказаться от принципа актерской профессии - познания через роль: я быстро усвоила уроки кокетства, искусство макияжа, шарм выпившей женщины. Я прочитала спрятанные мамой книги и схематично представляла себе, что должна делать настоящая любовница после прелюдии.

    - Можно тебя попросить?..

    Уже по этому вопросу стало понятно: в институте у Тани так и не появилось подруг:

    - Я хочу, чтобы ты была у меня свидетельницей.

    - Игорь?

    Я поняла, что спросила лишнее.

    - Нет. Ты не знаешь его.

    Тане - двадцать девять, ему - двадцать два, он приносит ей в постель цветы, он хочет мальчика, ее еще никто так не любил.

    Мы протискиваемся в фотоателье загса.

    - Жених, посадите невесту себе на коленочки, свидетель справа, свидетельница слева, улыбочка. Хорошо. Пожалуйста, следующая пара. Жених, посадите невесту… - центральный загс, бермудский треугольник, кишит процессиями. Я объясняю Тане, что треугольник назван по форме здания, а бермудским из-за статистики: самое большое количество разводов.

    - Ты что, приметам веришь? Глупость какая.

    Мамы, папы, друзья, родственники из других свит поглядывают в нашу сторону с удивлением - мы здесь вчетвером. Вчетвером мы направляемся и на венчание. "Ну и место выбрала", - думаю я, но Тане не говорю - обидится.

    Владимирский собор красивый - росписи Васнецова, Врубеля, польских мастеров, но народу вечно - не протолкнуться. Там сразу несколько пар венчают.

    Помню, как занемели руки, когда держала корону над Таниной головой, и длинную-длинную дорогу в Сквиру, родину жениха, что под Белой Церковью. Жигуленок старался изо всех сил, свидетель не в меру гундосил простуженным голосом, невеста была нервно весела. Проскочив перечеркнутый по диагонали знак "Киев", мы въехали в темноту.

    Было даже странно, когда по прибытии раздались зычные выкрики и из пятиэтажки вывалилась орущая толпа. Лица у заждавшихся были уже красны, стол ломился от сельских блюд и самогона. Все снова утряслись по лавкам, Таню поздравили с началом новой жизни.

    Пили полстаканами, на улице танцевали и грохались на лед, целование свидетелей было лучшим развлечением, ночью меня чуть не изнасиловали.

    Наутро я одиноко возвращалась местными автобусами пустая, хмельная и раздраженная.

    ***

    Юру я не любила, с ним меня познакомила Натаха, решив, что "пора". Юре шла заработанная семейной жизнью и разводом лысина. Он приятно смущался, поглаживая ее перед зеркалом, и поднимая указательный палец вверх, любил повторять "ибо". Появляясь в театре, мы производили наилучшее впечатление на гардеробщиц, уверенных, что мы созданы друг для друга.

    - Ты делаешь успехи, - замечала Натаха, и по обеспокоенности своих родителей я понимала, что это правда:

    - У него же двое детей.

    - Правильно, в воскресенье мы и идем с ними в исторический музей, - торжествовала я, проводя параллели между нашими отношениями и репетируемым мной отрывком из прозы для будущего лета. Я чувствовала себя на высоте.

    Бывшая супруга привозила Юре сыновей на выходные и праздники. Дети уже успели привыкнуть ко мне и больше не шарахались, когда видели незнакомую тетю. Старший был более сдержанным и этим походил на отца, младший унаследовал неустойчивую, но гибкую нервную систему от матери. Мне не нравилось, что ему позволяли капризничать, но, может быть, именно поэтому он всегда безошибочно определял возникающий в чем-либо диссонанс. Он был своеобразным индикатором, безотчетно стремящимся к гармонии. Он никак не мог привыкнуть к мужчине, к которому вместе с детьми уже переехала мама, и этим создавал заметные неудобства в их отношениях.

    В отличие от мальчишек, я уныло взирала на копья, наконечники, сохранившиеся фрагменты первобытного оружия и другой всячины, о которой так занятно и долго рассказывал Юра. Он был несколько скован и поэтому вместе со мной почувствовал облегчение, когда мы, выйдя из музея, решили осмотреть фундамент не сохранившейся Десятинной церкви. Мальчишки, тоже подуставшие от приличного поведения в залах, носились рядом.

     - Так, мужики, мы уходим, - апеллируя к младшему, позвал Юра, и тот, переполненный новыми впечатлениями, побежал навстречу, протягивая одну руку папе, вторую - мне.

    - Мама!.. - он осекся, одернул руку, бросил на меня пытливый взгляд и быстро отвернулся, спрятав лицо в длинной куртке отца. Домой мы ехали молча. Мне не захотелось говорить Натахе, почему я так неожиданно порвала с Юрой.

    ***

    Жизнь камерного театра - полубогемы-полутусовки - была жизнью не осевших в академических театрах актеров и подающих надежды, но непризнанных талантов.

    Своей сцены не было, поэтому обходились одной из трех обшарпанных комнат подвального помещения в подворотне жилого дома. День начинался с ленивой репетиции. Потом - кофе, сигареты, обсуждение театральных премьер, еще кофе и еще сигареты. Изредка - выездные спектакли: ящики с бутафорским хламом кочуют в ДК, спектакль в консерватории - роскошь. Потом - ожидание зрителя, хотя каждый знает, что треть зала - уже аншлаг. Все заканчивается попойкой, которая затягивается за полночь.

    И снова утро, отягощенное осознанием прошедшего вечера, банка "колы" по дороге на работу, а там - наскоро сфабрикованная рецензия своих о себе же в захудалой газетенке. Все оживают к вечерней репетиции.

    - Нет, нет и нет! Живая она, не мраморное изваяние! Не играй ничего. Неужели ты ни разу не влюблялась? Вспомни его лицо, вспомни того человека. Не вообще любовь, понимаешь, не абстрактную, а к конкретному человеку, и только к нему. Тебе больше никто не нужен. Тебя хотят познакомить с другим - какая замена?! Ты даже слышать об этом не хочешь. Текст! Слушай текст: "Я любила вашего сына, вместе с ним я любила весь божий мир. Говорят, что я ведьма? - Да, ведьма! В этом и ваш сын поклясться может". Понимаешь! Она безумная, она убить может из-за него, ради него. Без него ей ничего не нужно. А ты что делаешь? В глаза мне посмотри, сделай так, чтобы холод по спине шел. Куда ты смотришь? Что ты там видишь? Даже не знаю, что себе должен зритель представлять: сестра милосердия - для всех хорошая, всех люблю, да? Она знает, чем мужиков берет и что ад ей приготовлен, - знает - сама же и идет на это. Она полюбит, сгорит, а по-другому скучно ей, не может она выбирать, присматриваться. Все счастья хотят - она его так ищет! Давай еще раз, - это режиссер втолковывает актрисе.

    Я иду с репетиции - люди кажутся странными и нереальными. Меня догоняет мужчина:

    - Кофе попьем? - он тоже участвует в этом спектакле.

    Еще один поворот - и будут видны вечерние подсвеченные купола Андреевки. Недалеко от них Лысая гора, где по преданию собираются ведьмы и сатанисты. Я думаю о Тане - мы не виделись после ее свадьбы.

    - Ты изменилась, - заметила бы Таня, а я бы подумала, что она неумело пытается скрыть усталость от той бессмыслицы, в которой существует.

    Мы пили бы чай у меня дома, потому что на вино я бы ее не уговорила. Она рассказывала бы, что муж бросил ее, что за подделку документов и отклонение от службы в армии попал в тюрьму, что теперь она работает нянечкой в детском садике, ведь в Сквире нет учительских ставок, что соблюдает пост, живя в доме с верующей бабкой.

    - Тань, ты похудела, по-моему.

    - Да, все так говорят. А ты, наоборот, округлилась.

    - Ну, спасибо.

    - Да что ты, не обижайся, тебе идет, такой женщиной стала. Знаешь, я ни о чем не жалею. Я поняла: все, что ни делается, - к лучшему. Об этом и в Библии сказано, - и процитировала.

    Таня ведь даже и не играла, она не умела увлекаться, она обманывала себя учебой, замужеством, религией. Она заставила себя поверить в добро и не усомниться в границах, которыми оно было обозначено.

    ***

    Мне шесть лет. Я забегаю в тень - где-то далеко наверху ветви виноградника сплетаются в арку. С загорелых ног сыплется песок, спутанные мокрые волосы пахнут морем. Бабушка с надувным кругом не поспевает за мной. Я снова встречаю странную женщину, она тоже снимает комнату в этом дворе. Я боюсь ее - она всегда долго и жадно смотрит, когда я чем-то занята. А вчера я слышала, как она сказала бабушке, что хочет меня рисовать, потому что художница: "С нее иконы писать можно".

    Она не успевает заговорить, как я уже огибаю угол дома. Теперь почти у цели - не отряхнув ног, я оказываюсь на высокой бабушкиной кровати.

    Вот она, извлеченная из-под подушки загадка. На меня смотрит женщина, у нее на руках мальчик. Бабушка разговаривает с этой картинкой, когда думает, что я сплю. Волосы у нее платком покрыты, а мальчик толстый. Ее глаза улыбаются... Нет! она смеется надо мной... Она плохая, плохая, плохая! Зачем бабушка ее любит?! Я бью кулаком по изображению и плачу - долго и безутешно. Я знаю, что бабушка сейчас с той, которая сказала, что на рисунке - я. Неужели бабушка поверит ей, что я похожа на эту, эту… слезы застилают мои глаза…

    Меня нарекали то царицей Тамарой, то Джокондой или просто сошедшей с картины, - в любом случае я должна была олицетворять чистоту, красоту, кротость, девственность или материнство. Но в то лето, когда щедрый дар моих родителей был обозначен впервые, я не могла знать об этом. Я даже не сумела бы сказать, что так обидело меня. Помню, что это было похоже на ненависть: я увидела в той художнице врага и возненавидела икону - предмет ее вожделения. Этот детский страх перед неизвестностью перерос в ее отторжение, в желание претендовать на оригинальность, а не походить на кого-либо.

    ***

    Я достаю ключи, открываю дверь и следую за запахами, которыми мама наполнила кухню.

    - Руки помой.

    - Не могу, очень вкусно. Мам, а Елизавета, ну та репетиторша из педа, вышла замуж?

    - И развелась уже, разве я тебе не говорила? Муж ее не то уголовником оказался, не то рэкетиром каким-то. В общем, попался на чем-то. Она не знала ничего, на нервной почве в больнице долго провалялась - выкидыш был.

    - А теперь?

    - Да я ее сто лет не видела. Тебе кто-то звонил - мужской голос.

    - Угу, а тебя, Татьяна Юрьевна, училка ваша по литературе разыскивала с утра. Чего-то там у нее - в общем, просила, чтоб ее заменили завтра, - и мама ищет телефон в записной книжке.

     Когда на праздники ученики дарят ей открытку со своими стихами, она неумело благодарит, опускает глаза, краснеет и пытается сдержать невольную улыбку. За ней становится неловко наблюдать, и она, понимая это, начинает говорить о другом, зато долго хранит такие подарки. В школе ее любят. Считается, что она со всеми легко находит общий язык и что может предугадывать события, происходящие потом с ее воспитанниками. Она и сама убеждена в этом.

    - Ты знаешь, что сказать маме, - говорю я сестре, когда отправляюсь на свидание.

    ***

    - Что-то вроде "участь любовницы", - сказала Натаха, когда обнаружила мою страсть.

    Он - тот, что кофе звал пить, - конечно, актер, конечно, красив, конечно, женат.

    - Нет. Средний актер и жена - дура в ожидании ребенка. У него даже носки перекручены и куртка поношенная, а деньги для семьи халтурой зарабатывает. Вот и завтра Дедом Морозом в детсадике, а нет, чтоб тебе время уделить. Не оценит, не поймет, - подруги всегда знают, кто лучше.

    А я набираю номер и долго болтаю по телефону с этой "дурой" - общительной и живой женщиной. Хотела стать актрисой - муж отговорил. Он - первая и единственная любовь, она о многом догадывается, но прощает. И меня бы простила.

    - Хочешь, скажу, чем она меня окончательно подкупила? - говорит он мне, показывая их семейные фотографии. - После сложнейших родов сама вышла, я смотрю - понять не могу, а она макияж сделала. Даже тогда обо мне думала.

    Это сказано через год, а пока я возвращаюсь домой. Сердце отбивает в висках бешеный ритм, останавливаясь и вовсе, когда я слышу щелчок открывающейся двери. Я боюсь смотреть на мать - поймет.

    - Знаешь, почему это случилось? - с пафосом сутки назад говорила я, упираясь взглядом в крест на нежной, почти женской коже его груди.

    - Почему?

    - Потому что я люблю тебя.

    Он молчит. За окном высотки строящейся окраины, на полу подругиной кухни - испачканный коврик. Мы стоим, обнявшись, - я стараюсь запомнить сегодняшнее число. Он знает, что я жду его ответа:

    - Иди в ванную…

    - Явилась, гулена. Где ты там застряла? - уже командует мама, - значит так: суп на плите доваришь, в тазу белье - постираешь, я вечером приду, помогу тебе.

    - Мам…

    - Давай, давай, есть такое слово "надо".

    Потом я уже спокойно смотрела ей в глаза.

    А однажды, откровенничая, мама не без гордости рассказала, как отвергла ухаживания женатого мужчины.

    Это теперь все по-другому: я встречаю людей, которые меня любили, а они уже любят других, я тоже. Тогда же, когда я только училась любить, близкие люди были мне очень нужны. И я шла к подругам, в дружбу которых мама тоже не верила.

    Я рассказывала, как он провожал меня домой: "Ты уже нашла себе жениха?". Как помогал репетировать эпизодические роли. Как льстил - у каждого актера, даже самого плохого, есть свои поклонники.

    Он тяготился этой любовью и почти требовал от меня измены - я писала дневник, где клялась, что такая любовь навсегда. Он боялся моих глаз, приписывая им мистические способности, он даже предлагал дружбу, но во мне было достаточно упрямства, чтобы отстоять свои чувства.

    - Десять минут на сборы, - больше он не дает никогда, тем более сегодня: в суматохе легче исчезнуть незамеченными. Только что отыграли премьеру, а пьянки надоели.

    Я суечусь, не могу понять, весь ли реквизит упаковала. Да еще своим дебютом недовольна - эпизод в финале, этюд пластический. Доверили - в актрисы готовят. Я - это небесное создание с чистым взглядом, устремленным в небытие. Поэтому до сих пор в длинном белом хитоне.

    - Поехали к тебе. -

    Ты что, с женой хочешь пообщаться? - подмигивает он. Настроение хорошее - следующий показ не скоро, а о сырой роли пока и забыть можно: - Лучше к тебе.

    - С мамой чаю попить?

    Мы сидим на ступеньках, исчезающих в черной воде затона. Ивы полощут в ней свои ветви.

    - Хорошо смотришься, роль ангела тебе к лицу, - он язвит, но это напускное, - каждый раз, когда я облачаюсь в белое, он замолкает, отводит взгляд и быстро выходит из комнаты.

    Справа за мостом метро, дальше начинаются Русановские сады - дачники уже открыли весенне-летний сезон, - а слева массив Березняки и полупустые трамваи на мосту Патона. На нас смотрят темные силуэты холмов, купола и церкви соборов теряются в их зелени. Хорошо, во весь рост, видна только Родина-мать.

    - Весь вид испортили, - указывая на монумент, говорит он, проклятое место, недаром наши предки не хотели там ничего строить.

    - Смотри, а сегодня полнолуние. Я слышала, что у нас на левом берегу тоже ведьмы на шабаш собираются, - мы допиваем джин-тоник.

    Прощаясь утром, он говорит, что я еще не знаю себя.

    ***

    - Да-а-а-а-а, мать, от тебя такого никто не ожидал, - шумная у меня подруга с новой работы, мне бы поспать, а она уже приветствует родителей, проносясь в мою комнату: все равно не успокоится, пока во всех подробностях не узнает. - Ты хоть помнишь, что ты творила? - продолжает она, закрывая за собой дверь.

    - А я что, пьяная была?

    Компанией чудили на хате, престижно пили, орали в окна, целовались и развязно танцевали. Потом я переспала с парнем, которого видела впервые.

    Я другого не помню: когда все изменилось? Год ведь почти прошел. Когда распалась труппа, и мы стали видеться редко (конец весны, начало лета: я снова не поступаю - трагедия становится пониманием разницы между блатными и с улицы)? Когда я привыкла ездить на крутых тачках и брать презенты (достали родители и безденежье - осенью устраиваюсь на фирму диспетчером автостанции)? Или когда устала рисовать сказку нашей любви и поняла, что верность бывает скучной? Не помню.

    - Мать, я бы на месте Сергея обиделась.

    С Серегой мы числились парой. Он продает машины, а я их на ремонт принимаю, - всегда по работе сталкивались. Так он еще то шоколадку, то кофе принесет. Когда минута свободная - вечно рядом крутится. Нас и "поженили". Мне льстило его внимание.

    - Он и обиделся.

    - Он что, видел?!

    - Не дурак же, понял, наверное.

    - Серегу она, значит, на пионерском расстоянии держит, а?..

    - Да угомонись ты. Серега сам раньше всех спать пошел - я ведь тоже не сразу поняла, как спровоцировала ситуацию.

    Мы расслабиться решили после работы: продавцы, секретарша и я. Пятница, а у Серегиного друга предки на даче.

    - Вот и договорились, - Сергей кладет трубку, - есть служебка свободная?

    - Шеф свою на выходные оставил. Там колодки задние поменять нужно - пробег у него как раз.

    - Поехали, тут близко.

    Хозяин квартиры суетится. Такая себе мещанская обстановочка: пледики, салфеточки, в серванте - репродукция Джоконды.

    - Чья идея? - спрашиваю.

    Хорошо, в этих кругах не очень искусством интересуются, с оригиналом сравнивать не начнут.

    - Брат фотографией занимается.

    - Покажешь?

    Он тащит альбом.

    Интересные снимки, особенно этот: зарево, все в огне - пылающий мир, а в правом нижнем углу палач, его лицо и одежда отсвечивают красно-лиловым. Я всматриваюсь. Странная энергия у этой фотки - жар передается, я словно задыхаться стала.

    - Подари.

    - Ты что! Брат даже трогать альбом запрещает. Это я так, пока его нет.

    - Я сама брату объясню, - я буквально клянчу. Со мной такое редко случается. Нет, значит, нет, а тут…

    Я закрываю альбом, но с этой минуты будто все по-другому. Еще раз подхожу к Джоконде. Улыбка - я на мгновение постигаю ее тайну. Какой-то внутренний ритм и уверенное спокойствие. Я сразу и определила место каждого на вечеринке. А у парня этого, хозяина квартиры, девчонка любимая есть - прийти не смогла.

    Стол мы быстро соорудили, - и пошло, и поехало, до самого утра буянили, только с рассветом по комнатам разбрелись. Хозяин мне на диванчике в проходной комнате, где танцевали, стелить стал.

    Танцевал он с восточной страстью, а любовником оказался слишком слабым. Все произошло настолько быстро, что когда кому-то из гостей потребовалось пройти на кухню, мы уже успели одеться.

    Я вышла на балкон, он вышел следом.

    - Не надо, - я остановила его руку. Стало смешно. - Идем пить чай.

    Еще не ходили трамваи, но спать не хотелось. Я решила, что отправлюсь пешком.

    На улице свежо, тихо, чисто, пахнут вишни. Стук каблуков отражается где-то в верхних этажах домов - я бреду по выщербленным улочкам Старой Дарницы. Первые прохожие торопливы и заспанны. Куда бегут в такую рань, выходные же? Я подхожу к невысокому дереву и срываю ветку с белыми цветами - для мамы, она любит, говорит, что когда я родилась, тоже цвели вишни.

    Блаженное умиротворение утра. Завтра Пасха. Я не чувствую себя виноватой.

    

    II

    

    Короткая дорога домой: из окна серебристой "Мазды" смотрю, как в ее боковом стекле, все время догоняя машину, играет последний луч солнца. Закат красными поперечными полосами опускается за горизонт. Скоро, как свечи на праздничном столе, вспыхнут вечерние огни города, и почему-то захочется в отпуск, на море - туда, откуда я вернулась всего лишь месяц назад. Сказываются два года работы - все давно стало привычным: разбитые машины, пахнущие соляркой боксы, придирчивое начальство, навязчивые клиенты, пьяные выходные. Все чаще хочется спрятаться, исчезнуть, уйти. Потеряться и чтобы тебя не нашли. И никого не любить.

    Останавливаемся у подъезда. Ярик глушит мотор, снимает очки. Он - мой новый служебный роман.

    С Яриком хорошо. Мне хватает того, что он считает меня классной и дарит подарки. Я с интересом спрашиваю, как его новорожденный сын или что скажет ему жена. Я обижаюсь, если с утра приходится ждать, пока он заедет за мной, или когда остаемся одни, и он норовит при мне посмотреть на часы, но никогда не ревную. Мне не нужно его отбирать. Я ненавижу браки, и мы исправно следим, чтоб не случилось детей. Теперь это стиль жизни.

    Ярик смотрит в глаза. Мне не хочется ни о чем говорить.

    - До завтра, - Ярик чувствует мое настроение.

    - Пока, - он поворачивает ключ зажигания.

    Звоню, почему-то открывает сестра - у нее сегодня курсы для поступающих в вузы.

    - Ритка? Ты дома?

    В прихожей знакомый запах духов "Красная звезда", - значит, приехала бабушка.

    - Бабуля!

    Я собираюсь бежать в комнату.

    - Тише, - Ритка загораживает дорогу. Замечаю, что у нее дрожат руки. - Давление или сердце. Мама вызвала "скорую"…

    Я опускаюсь на корточки - не хочу повторений. Когда мне было лет пять, умер прадед.

    ***

    Прадед умер днем. Выкурил трубку, прошаркал по гостиной и сказал, что идет спать.

    Все ушли на работу, дома - дед Ларион и я: дед старый, а мне в детсад нельзя - карантин. Я забралась на кресло, чтоб смотреть в окно и ждать маму.

    Мать пришла на обед:

    - Что дед делает?

    - Спит.

    - Пойди скажи ему, что мне еще на работу надо.

    Я приоткрыла дверь: через зазоры железных прутьев старой кровати было видно лицо деда. Дед лежал тихо.

    - Деда, - я позвала шепотом, потом громче, - дед…

    - Сказала?

    - Да.

    - И что? - мама красила губы.

    - Он молчит.

    Потом - как в кино: мать бежит в спальню, крик, звонок в неотложку.

    - Мамочка, - она не слышит, телефонная трубка выпадает из рук, на меня смотрят чужие глаза матери. Что случилось что-то, я поняла, когда мама заплакала…

    Через час меня увели родственники. В их квартире я запомнила только ванную и неровный овал раковины: я задыхалась от рвоты. Пахло марганцовкой, тетя Шура держала стакан, а за спиной шептали и крестили воздух какие-то бабки.

    - Господи, спаси, сохрани. Господи, боже мой, бидне дитя…

    Я давилась слезами и звала маму, но они не стали ей звонить.

    Через три дня, когда меня привели домой, я знала, что родственники и Бог не умеют спасать. Я хотела обидеться на мать, что ее не было рядом, но она сказала, что так было нужно, что вырасту и пойму, и что Бога действительно не существует. И я поверила ей.

    Со смертью деда исчезла из его комнаты старая кровать с железными прутьями.

    ***

    - Мам, а Ленка с девятого этажа сказала, что она старше меня, и я должна ее слушаться. А я тоже хочу командовать. Она в январе родилась, а я - в апреле.

    - А ты ей скажи, что, может, она и старше, зато ты умней, поэтому не будешь ей подчиняться. Вот родится у нас братик или сестричка, тогда и будешь их воспитывать.

    Тем летом, когда это должно было случиться, мы с бабушкой были на море.

    Под Евпаторией (километров сорок от нее) чистое море, песчаные пляжи, и в каждом дворе сдают комнаты. Впервые мы побывали там, когда мне было четыре, с тех пор прижились и стали своими.

    Наше село Поповка - третий год подряд отдыхаем - это две параллельные улицы, лиман и маяк на еле различимой возвышенности. На окраине - колония для подростков.

    Днем жарко: солнце раскаляет песок, и уже в полдень отдыхающие устанавливают самодельные тенты и надевают на ноги башмаки; а семейные пары с детьми разбредаются по домам переждать солнцепек в беседках - в прохладной тени винограда и старых ив.

    Я старательно раскрашиваю картинки, а бабушка накрывает стол - время обедать. Кастрюльки, тарелки, сметана - блины пахнут медом, а над борщом поднимается пар. Для моих картинок почти не осталось места, я недовольно убираю их на скамью.

    - Гоняй мух, - находит мне другое занятие бабушка и уходит на кухню. Есть не хочется.

    На крыльцо дома выплывает балерина, помахивая газеткой вместо веера. На лице у нее огуречная маска.

    - Приятного аппетита, - манерно, свысока поглядывая на калорийную пищу. Хорошо ей - можно не обедать, чтобы не поправляться. Она - ленинградка, живет в той комнате, откуда недавно художница-портретистка съехала.

    Худого Кольку отправили мыть арбуз. Он пыхтит и делает вид, что не видит меня. Подумаешь, Конотоп, у нас все равно арбуз больше. Мы - ровесники, только он с родителями приехал.

    Одной хозяйке не до жары: белье постирала, кур покормила, заставляет мужа электричество в душе наладить. Заодно и собаке попало, чтоб под ногами не путалась.

    И вдруг:

    - Бабушка! Бабушка! Нам телеграмма! - я срываюсь со скамьи, забыв про еду и картинки.

    Бабушка берет листок: "Родилась девочка, думайте, как назвать".

    Не могу объяснить, зачем я тогда сбежала на море: дождалась вечера и прошла через задний двор, чтоб не заметила бабушка.

    Ветер сухой и теплый, трещат цикады. Если остановиться и слушать, начнешь понимать их мелодию. Они только изредка делают паузу, будто набирают в легкие воздух.

    Степь пахнет полынью. Я бегу быстро, боясь оглянуться. Впереди траншеи и знак: защита от настырных дикарей, их машин, костров и палаток. Пограничная зона: через час затрещат вертолеты, и лучи прожектора прогонят с пляжей любителей ночного купания.

    Я хорошо знаю дорогу: сейчас твердую глиняную почву сменит песчаная тропка, а верблюжьи колючки и редкие деревца-карлики останутся позади. Слева видны очертания поселка Штормовое, а справа - шпиль маяка. Я останавливаюсь у моря. Небо низкое - скоро появятся звезды. Я слушаю, как тихо накатывает волна, - море дышит.

    ***

    Распахиваю дверь, она бьется о спинку кровати: спальня родителей - мы вернулись домой.

    - Тш-ш-ш-ш-ш, - мама наигранно супит брови, на руках у нее моя сестра.

    Ритка звонко причмокивает губами и вертит крохотным кулачком. Я замираю, боясь сделать что-то не так, потом нелепо пячусь назад, - заговорить не решаюсь. В комнате все по-прежнему: уютно и убрано, сквозь тюль пробивается солнце, только в углу за шкафом появилась маленькая кроватка.

    Чмокнув как-то выразительно громко, Ритка отрывается от груди, довольно посапывая.

    - Мам, а когда она будет со мной играть?

    Мать улыбается:

    - Подожди немного, - и смотрит на Ритку с любовью - видно, что гордится. Папа совсем не такой - он суетится и важничает, а мама - умиротворенная и ждет, чтоб ее поздравляли. Похожа на иконку, которую я недавно нашла у бабушки.

    Я выхожу из комнаты в сильном разочаровании и вспоминаю, что мама даже не поцеловала меня при встрече. И я тоже забыла.

    ***

    Пахнет дымом и прелостью, утром над деревьями нависает туман. Осень. Мы с Ленкой выходим на улицу: играть не с кем - площадка пуста. Мы бредем под деревьями, разбрасывая ногами сложенные в кучи желтые листья. Ленка подходит к каштану, а я выбираю орех - его ветви достают до нашей кухни. Детская лопатка плохо рыхлит землю: прохладно, почва сырая, но твердая. Мы делаем секреты.

    Секретик - это фрагмент полюбившейся картинки, высушенный цветок или золотой фантик от шоколадной конфеты. Их кладут под небольшой кусочек отколотого стекла, засыпают землей и тщательно маскируют листьями, травой или сухими ветками.

    Я прикрываю рукой плоскую ракушку-королевку, привезенную с моря: нужно, чтоб никто не знал, что под стеклом, и не смог найти, - тогда желание сбудется. Я загадываю на Ритку.

    … Что все изменится, я почувствовала, когда бежала к морю. Тогда поняла: у меня появилось что-то, чем нельзя делиться с другими. Что игрушки - конструктор, велосипед, мяч, любимая кукла - это не то. Я смогу давать их сестре, и она будет им рада, но Рита должна быть моей, потому что я ждала ее, а родители мальчика; потому что мне нужно рассказать ей то, что я сама знаю; потому что это я поделилась с ней своей мамой…

    - Я уже, - торжественно заявляет Ленка. Секрет сделала и ей не терпится прыгать в резинку.

    - А я нет, - последнее время Ленка все чаще раздражает меня.

    - Давай скорее, - скачет Ленка вокруг ореха.

    - Уходи.

    - Сама уходи.

    - Уходи, - зло и настойчиво повторяю я…

    Потом в дружбе, любви, материнстве я буду искать сестру - тождественное начало: если б родился брат, я бы в нем не нуждалась.

    ***

    - Мам, а из нашей группы кто лучше - Максим или Сережа? - Серьезно о замужестве я думала один раз - в свои неполные семь лет.

    - А я откуда знаю, ты же с ними общаешься.

    - Ну, мам, скажи.

    - А почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

    - Не скажу.

    - Секрет?

    - Нет. Просто так.

    - Просто так ничего не бывает.

    - Бывает, - упрямо твержу я, не решаясь спросить.

    Мама откладывает черновик диссертации. Она открывает его иногда, когда Ритка крепко спит.

    - Так что же все-таки случилось?

    - Не знаю на ком жениться, - наконец выдавливаю я уже давно готовую фразу.

    Мама смеется:

    - Во-первых, не жениться, а замуж выйти. Это мужчины женятся, а женщины замуж выходят. А во-вторых, вырасти сначала, тогда и решать будешь.

    Я вздыхаю. Мне нужно сейчас выбрать, а мама не понимает. Сережа подарил мне игрушечную собачку и днем потихоньку чмокнул в щеку, а Максим сказал, что хочет со мной дружить.

    - Не переживай, скоро в школу пойдешь - там мальчиков много будет, а твои Сережа и Максим, может быть, и не с тобой учиться будут.

    - Мам…

    - Что?

    - А я красивая?

    - Красивая, красивая.

    - Красивей их?

    - Конечно, - обнимает и целует меня мама: это означает, что разговор закончен.

    Я же решаю, что буду любить двоих и вовсе не обязательно, чтобы они всегда были рядом, а если не выйдет - пусть сами решают, раз я все равно лучше их.

    ***

    Вчера был утренник, и сразу после него я заболела. Мама уже патологически боится таких праздников - еще не было ни одного, после которого бы я не простудилась. "Это все гольфики и платье с короткими рукавами, говорила, давай теплое пошьем. Да и сквозняки в вашем зале - дует отовсюду", - сердится мама.

    Я была лебедем с белыми прозрачными крыльями. Я уже не обижаюсь на мать - это когда шили - ссорились, теперь утренник состоялся, и я понимаю, что добилась своего. И еще я знаю, что когда поправлюсь, обязательно буду носить это платье.

    Мне плохо и ужасно болит голова - боль мешает заснуть. Тусклый свет настольной лампы превращается в оранжевые блики, когда закрываешь глаза.

    Еще вчера, когда нашу группу выводили из зала, я почувствовала, что начинаю гореть - щеки, лоб, уши - было жарко и слезились глаза. Я расплакалась - мама принялась успокаивать.

    Мама не знала, как хорошо быть на сцене - страшно и хорошо. Ведь это там, на сцене, все по-настоящему - так, как в мечтах, как будто они сбылись. Я смотрела на Сережу, Максима, девочек, и мне казалось, что они чувствуют то же. Сильный стресс породил болезнь, но мне даже не пришло в голову об этом жалеть.

    Мама дала лекарство - я засыпаю - она читает какую-то сказку. А я думаю, что на Восьмое марта хочу себе костюм Дюймовочки, или нет, лучше Мальвины, и я обязательно буду участвовать в утреннике.

    ***

    В школе появились подружки.

    Первая - Людочка, с рыжими тугими косицами за ушами и толстыми стеклами в круглой оправе очков. Ее мать работала в магазине, мимо которого я каждый день ходила в школу. Возвращаясь вместе, мы неизменно шли в магазин, и Людочкина мать давала дочери кусок колбасы, хлеб и мороженое.

    Люда ходила в музшколу - ее заставляла мать: именно фортепиано, по ее твердому убеждению, должно было оградить дочь от среды, в которой сама она обитала.

    Однажды у нас дома я заставила Людочку играть в кукольный театр для Ритки. Люда сопела на корточках за спинками стульев, давая куклам нелепый текст. Я же не понимала, как можно не чувствовать характер куклы, выбирая ей фальшивые интонации. Я злилась и отбирала у нее куклу за куклой.

    Людочка отомстила мне через день, уличив в неумении жарить картофель. Перестали общаться мы безболезненно для обеих.

    Потом - Оксана - резкая, гордая и обидчивая. Вогнутый лоб, прикрытый массивной челкой, и неровный нос - родовая травма - стали причиной ее уязвленного самолюбия. Дружить с ней - означало не общаться больше ни с кем. Моего расположения она добивалась давно, и я не смогла отказать - с ней никто не хотел дружить.

    Чаще всего мы проводили время у нее дома. Ее родители любили меня: я подкупала их своим недетским терпением к взбалмошному характеру их дочери. Однажды они устроили семейный просмотр альбома художников Возрождения. Выяснилось: они давно подметили сходство и теперь перебивали друг друга: "Тебе нужно было родиться раньше… смиренный взгляд мученицы… задатки матери…", обнаружили даже будущие округлые формы.

    Я не слушала их, я готовилась к ревностным выпадам Оксаны.

    Но Оксана не думала обижаться - ради дружбы со мной она смогла вынести это. Она не простила другого: когда в очередной раз я сказала, что иду домой играть с Риткой, она отвернулась и ушла.

    Так и запомнились эти дружбы: Людочка с нотной тетрадкой и куском колбасы, и Оксана - стою одна посреди улицы, а колкий снег жалит лицо, я чувствую брошенность и облегчение одновременно.

    И все же Оксана не совсем ошибалась. Ритка (маленькая Маргоша) действительно становилась моей. Из всех моих детских забот: быть старостой в классе, учиться на "отлично", ходить в бассейн и помогать дома, - она занимала главное место.

    Это в школе я могла свалиться с брусьев на уроке физкультуры, зазнаться среди сверстников, но для Ритки я была лучшей. Мне казалось, что мама только кормила Ритку, одевала, лечила, я же не сомневалась, что была ее Богом.

    ***

    Ритку привели из сада - не раздеваясь она направляется ко мне в комнату.

    - Ты чего в ботинках?

    - Они чистые, - фыркает Ритка и усаживается напротив на стопки старых газет и журналов - ее любимое место. Обижена: я не выполнила своего обещания - забрать из сада.

    - Сиди тихо, я уроки делаю.

    Сидит тихо Ритка недолго. Под столом прошмыгивает Барсик, и она уже тянет его за хвост.

    - Не трогай кота.

    - Он общий.

    - Укусит, будешь знать чей.

    Ритка снимает колпачок с чернильной ручки.

    - Положи на место… Ритка, маме скажу, ты мне мешаешь.

    - Я тоже писать буду.

    Даю ей карандаш.

    - Хочу ручку.

    Я смотрю на часы - погулять бы, а еще математику делать:

    - Нельзя.

    - Почему нельзя?

    - Отстань. Говорят, нельзя - значит, нельзя.

    - Ах так, - в меня летит ручка, и на новом оранжевом свитере проступают крупные фиолетовые пятна от чернил.

    Ссориться мы стали, когда Ритке исполнилось три или четыре. Больше я не могла уговорить ее выпить таблетку или съесть суп, заставить фотографироваться в белом бантике или надеть теплые колготки. Ее перестали интересовать мои тетрадки, а свои игрушки она оберегала от моих посягательств.

    Формирование личности, первое "нет" ребенка, кризис трехлетнего возраста - я узнала об этом на лекциях в пединституте, но тогда я была задета: испугалась, это был первый настоящий страх потерять человека…

    ***

    Русановка - маленький островок, спальный район: залив и пущенный по кольцу канал. Эту часть Левобережья в пойменной террасе Днепра начали строить в шестидесятых, намывая чернозем на песчаную почву. Пустырь и ветра, говорил дед, но в восьмидесятых это живой и зеленый район: высокие тополя и набережная, плакучие ивы по кромке канала, запах акаций и, конечно, каштаны.

    Первыми цветут абрикосы, густо рассаживая белоснежные чашечки на голых, еще чуть влажных ветвях, потом распускаются вишни. Молодые мамаши важно везут в колясках своих чад, а бабушки ведут внуков на пешеходный мост кормить уток и смотреть радугу в высоких столбах фонтанов. В школах не хватает мест.

    С восемьдесят второго смотрит на Днепр Гоголь - поставили памятник на нашем бульваре, даже переименовать в Гоголевский хотели. Киевская Венеция: жить здесь престижно, добираться до центра удобно, а с нашего балкона можно смотреть салют из разноцветных огней на той стороне Днепра.

    Майские праздники были последним массовым шествием восемьдесят шестого. Тогда не знали, проговаривались чуть позже имеющие доступ: "Небезопасно… если есть возможность, отправьте детей… хороша влажная уборка и ложка красного вина в день даже ребенку… но, в общем, это не по телефону".

    Нам не разрешали гулять, ограничиваясь дорогой: в школу - обратно. Взрослые работали в напряжении, а вечерами пугали друг друга догадками. Дома ссорились полушепотом: мама - учитель, педагогам паниковать нельзя.

    Вслух только в конце мая: Чернобыль, радиация, иммунная система - из города вывозят детей…

    Красные автобусы с мягкими сидениями и пыльными засаленными занавесками на окнах - заказные икарусы - стоят лесенкой в ряд, как на автостоянке. Водилы затягиваются дымом, брезгливо сплевывая оставшийся на губах табак. Учителя сверяют детей по списку, а родители загружают сумки и чемоданы в багажные отделения. К каждому чемодану приклеены реестр перевозимых вещей и бирка с именем. Дети непривычно тихи, взрослые рассеяны и неестественны:

    - Купайтесь там, загорайте. В Бердянске хорошо - Азовское море теплое. Не заметите, как время пройдет.

    Вскоре выяснилось, что автобусов мало прислали. Сначала решили младших усадить, а старшие могут и потесниться. Я жду - у меня последняя возрастная категория, которой положено ехать. Выпускные классы, начиная с восьмого, остаются сдавать экзамены.

    У Ритки чемодан в половину ее роста. Она беспомощно озирается, пытаясь высмотреть бабушку с дедушкой - наши родители не смогли прийти - папа работает, а у мамы обязанность: своих воспитанников провожает. Кажется, эти сборы не кончатся никогда. Даже в последний момент родители обступили автобусы и дают наставления. Все - поехали.

    Гоголь равнодушно смотрит на Днепр, а я представляю, как вечером в тихих заводях залива лягушки затянут свои брачные трели, и летом будет петь соловей. А ведь Русановку можно уничтожить одной волной Киевского водохранилища, стоит только прорваться дамбе…

    Я не хочу ехать. Пионерлагерь представляется чем-то ужасным - почти приговор.

    Вспомнила дедушку: он был сдержан, но прятал взгляд, а бабушка хотела заплакать, но вместо этого мы обещали ей хорошо кушать и писать письма, - она заплачет, как только автобус исчезнет за поворотом.

    Дурные мысли, как будто случилась война. Кажется, я знаю, что это значит: первый класс и дикий рев воздушной тревоги. Все надевают повязки из марли и строятся к выходу по двое. Я бегу, глядя в спину Оксане, - нужно успеть скрыться в убежище. В висках стучит пульс: мама. Она не со мной - в другой школе, - и мы не сможем быть вместе. Ужас сковывает меня, трудно дышать и хочется, чтоб тебя не было.

    Потом нас приводят в класс, и начинается урок математики. Я не понимаю, что это учение, гражданская оборона, для меня это - правда. Я прихожу домой подавленная и молчаливая и думаю, что война должна случиться с их ведома - учителей, директора, гороно. Я не смотрю в глаза: мне стыдно сознаться, что я испугалась игры.

    Улица Коминтерна: автобус прыгает через трамвайную линию, подбрасывая тяжелый зад. Впереди - зеленый кокошник киевского железнодорожного вокзала.

    Малышей привезли первыми - Ритка уже стоит на перроне. Я наблюдаю за ней, выходя из автобуса: пацанская стрижка и короткая юбка чуть выше колен. Она никого не замечает, смотрит поверх голов своих сверстников. Кажется, впервые после наших размолвок она ждет от меня помощи. Взгляд цепкий, живой - Ритка умеет вычислять настроение, поэтому уже не слышит, как вслед ей кричат училки. Она подбегает ко мне: с этих пор я для нее - мама.

    ***

    Море в Поповке разное: бывают вечера, когда ветер не трогает даже кустик полыни, - тогда хорошо слышно, как прямо над головой бьют крепкими крыльями огромные большеголовые стрекозы и зависают в воздухе парами в каком-то диковинном танце; тогда хорошо бродить у лимана - тонкая корочка высохшей соли хрустит под ногами, и кажется, что под звездным небом искрится нетронутый снег.

    А иногда повезет днем, когда смотришь, как загоняет рыбешку дельфинья стая. Она идет косяком, показывая черные дуги хребтов, а потом замыкает добычу кольцом. Дельфины довольно похлопывают себя маленькими плавниками по скользким бокам. Когда насыщается стая, самые смелые подплывают близко к берегу, и с ними играют дети.

    В августе луна алая, зловещая - она висит огромной тарелкой низко над горизонтом, угрожающе меняя оттенки цветов от оранжевого до кроваво-красного. Местные говорят, в такие ночи костер зажженным оставлять нельзя - ведьмы танцевать будут.

    А однажды я видела затмение солнца: все стихло, стало темно, и вдруг ветер погнал пыль и сухую верблюжью колючку. Она догоняла бегущих и больно резала ноги. Закричали коровы, куры и лошади, а потом черный диск засветился короной.

    И ливень я хорошо помню, как внезапно он хлынул обильными струями, проникая под одежду, в волосы, обувь. Хотелось бежать, но ноги вязли в размытой глине. Степь плыла и вертелась в круговоротах...

    В Бердянске не было даже дождя. Только квадрат моря, канат по периметру и сетка пляжного ограждения. Школьники строятся в очередь и бегут по свистку в воду. Я смотрю на орущую толпу, с визгом прыгающую в бассейн и понимаю, что им это нравится. Море шипит, раскачивает буйки, превращается в месиво из человеческих тел и рыжих водорослей. Тогда я впервые восприняла море враждебно.

    … В детстве с бабушкой мы любили гулять по берегу моря, собирая цветные ракушки и камешки. Однажды шли долго и остановились у сетки: такая же сетка и такой же квадрат в море, какие я потом увижу в Бердянске. Раздался свисток, и бритоголовые, с крепкими спинами парни ринулись в воду. За ними следили - нырять запрещалось, с цепей рвались овчарки и зло скалили зубы. За десять минут море превратилось в мыльную пену.

    Это была колония для подростков. Я спросила, зачем так, и бабушка ответила, что каждый из этих ребят сделал что-то плохое, и их наказали…

    В лагере требовали порядка: вставать под горн, купаться и загорать по часам, участие в конкурсах и соревнованиях - обязательно.

    Я с трудом принимала режим, а Ритка и вовсе ему противилась: дичилась подруг, убегала от вожатых, плакала и ждала меня.

    - У нас лучший лагерь в Бердянске! Усиленное питание, квалифицированный персонал, оборудованные пляжи, стадион, корты, сцена. Не понимаю, что еще нужно? Никто же не запрещает общаться, общайтесь себе днем, вечером, да хоть все время, но поселить сестру в твою палату? Ей же семь, а вы - дылды великовозрастные, у вас интересы разные. Что она с вами делать будет? Ей со своими - в самый раз. Очень ты ей нужна! И вообще, где это видано? У всех одинаковые условия, а вы что, особенные? Да вы молиться на нас должны, знали бы, что в вашем Киеве творится! Нет, чтоб спасибо сказать. Это ж надо! Мы их спасать, а им не нравится. Да нам своих в этом году разместить негде. И родители ваши туда же. Вместо того, чтоб благодарить: "Может, забрать, им там плохо". Лучше б совсем не звонили, сами не знают, а детей с толку сбивают. Нет, сказала, нет. Сколько работаю - такое впервые слышу.

    Я стою в кабинете директрисы нашего лагеря и смотрю, как сотрясается в возмущении ее грузное, похожее на вареник, тело. Одетое в платье цвета свекольного салата, оно кажется необъятным, а от зеленых разводов на нем уже зарябило в глазах. Мелкие крысьи глазки сейчас лопнут от злости. Я понимаю: здесь компромисс невозможен, и уже по дороге в свой корпус догадываюсь - это она говорила вожатым, что в Киеве лужи после дождя зеленые от радиации, что там лысеют и умирают.

    Ритка ждет. Я не могу огорчать ее, она в меня верит:

    - Сегодня побудешь у нас. Я поговорю с вожатой, может, поймет. Скоро кончатся выпускные экзамены, мама освободится, я позвоню домой и нас заберут.

    Ритка обнимает меня и после паузы, с опаской:

    - Тебя искал мальчик, он и вчера заходил.

    - Ничего не сказал?

    - Нет… А ты не уйдешь?

    Виталик давно ходил следом, его симпатия была очевидна. Это льстило, но я долго его избегала, наблюдая, как вырастает его отчаяние. А вчера снизошла - он говорил, что мог бы написать мой портрет. Это было признание. Меня переполнило чувство превосходства, но, уже возвращаясь к себе, я подумала: скучно. Виталик хороший, он ищет встреч, но больше это неинтересно.

     Я целую Ритку:

    - Не бойся, я буду с тобой.

    Вечером под окнами снова бродил Виталик, но не решился зайти. Я и раньше замечала, что мальчишки боятся меня - сегодня это задело. Я видела, как кокетничают девчонки, как запросто завязывается знакомство и назначается встреча - всё походя, небрежно, легко. Я смотрела в зеркало и не видела даже подобия тех, которые покоряли, вызывая ревность у своих поклонников. Наверное, я не такая или что-то во мне не так. Я не могу заснуть. Почему ему надо меня рисовать? Досада превращается в злость, и я чувствую себя беспомощной.

    Очень скоро я стану культивировать в себе неприступность, сохранять тайну созданного образа, мучаясь, но не уступая. Потом придет умение этим пользоваться…

    В июле нас увезли родители. Мама заметила, что мы повзрослели, а в августе, когда вместе с ней я уже смотрела на гладь воды в нашем заливе, она сказала:

    - Скоро я буду тебе не нужна. У тебя появятся подруги и мальчики. Ты перестанешь рассказывать о себе.

    Я долго хранила обиду на эти слова.

    ***

    Ритка давно повзрослела. Угловатые мальчишечьи плечи стали покатыми, округлились бедра, она уже выше меня. Подруги не замечают разницы в возрасте. Это ей нравится. Да и дружбе со сверстниками Ритка предпочитает общение с моими друзьями. Скучно со своими, сознаётся она и говорит, что слушая нас, познает жизнь как бы заочно. Ритка скоро закончит школу.

    С Натахой последнее время видимся редко: она занята репетициями - ее взяли в театр. У меня полный рабочий день - устаю.

    … Сидим на балконе. Натаха рассказывает о первой роли.

    Балкон у нас - место комфортное, располагает к беседе. Он глубокий, как ложа в театре, и уютный - мы с сестрой давно все обустроили: старый диванчик, небольшой столик и пепельница. Плохо только по выходным - выспаться невозможно: галдеж прямо с шести утра. Внизу магазин недавно построили - "Салон новорожденных". Теперь мамаши очереди и переклички устраивают - запись на дефицитный товар: тут же и перепродать можно - толкучка местная.

    Погода хорошая, бабье лето, тепло. Натаха интересуется:

    - В библиотеку пойдешь?

    Меня подруга с работы попросила материал по педагогике подобрать - она на заочке в педе.

    - Издеваешься? А мама на что? Вон полный шкаф - бери - не хочу: Макаренко, Сухомлинский, Ушинский. И по психологии тоже.

    - Обрати внимание, - перебивает меня Натаха.

    Мы смотрим вниз. У молодой крашеной девицы плачет ребенок. Она злится и пытается впихнуть ему соску:

    - Убью, - цедит она сквозь зубы, а ребенок захлебывается слезами.

    - Как в таком возрасте рожать можно? Она же его ненавидит, - я завожусь - тема болезненная, - ребенок-то чем виноват? Прежде, чем рожать, думать нужно, зачем он тебе.

    - Если бы у меня родилась девочка, я бы знала, как ее воспитывать, что ей дать нужно. Вот мальчик… даже не знаю.

    - Дело не в этом. Она же сама еще не знает, зачем живет, а ребенка заводит.

    - Иногда это трудно понять. Ты бы кого больше хотела?

    - Нет, спасибо… мне, например, и Ритки хватает.

    - Но это же все-таки не твой ребенок.

    - Мой. Я уверена.

    Натаха не понимает:

    - Что там любовь Риткина? Пишет?

    - Пишет. А отвечаем вместе. Хватит ребенку мозги пудрить. В Полтаву уже съездили. Толку-то.

    - Мама не знает?

    - Нет, конечно.

    - Ну вы, сестры, даете. Одна себе на краю света нашла, у тебя женатые вечно.

    - Знаешь, я даже не представляю, как это: люди встречаются долго и нудно, видятся каждый день, вместе делают что-то. Скучно ведь. Надоедает быстро. Я бы, наверное, уже так не смогла.

    - Ты привыкла быть любовницей, не позволяешь мужчине быть лидером. А, может, и не нашла своего.

    - Глупости все это. Я вот думаю, Ритка…

    Заглядывает мама.

    - Мам, - я делаю паузу.

    - Ухожу, ухожу. Привет тебе от бабушки, звонила только что. Просила передать, чтобы ты сегодня ничего не делала - праздник какой-то там религиозный, забыла. Рождество богородицы, что ли.

    И мама исчезает за дверью.

    ***

    Полтава - кукольный городок, вертеп: цветут чернобривцы, вьюнки, колокольчики, пестрят яркие платья прохожих. К театру - в центр - проносится желтый трамвай, напоминая игрушечный паровозик детской железной дороги. В воздухе пахнет ванилью.

    - Булочки, пироги! З вишнями, яблучком, пробуйте, баришня - солодки, смачни, - зазывают пухлые тетки, отгоняя ос.

    Для Ритки этот уголок давно знаком и любим: который год мамина школа разбивает под Полтавой палаточный городок на летний сезон.

    Всем хорошо: родители знают, что их дети под присмотром, школьники ценят свободу, а местные предлагают лагерю свой товар - творог, молоко, мясо - все свое, свежее, вкусное. Ритка любит там отдыхать: заброшенные барские сады - бывшие усадьбы близ деревни, одичавшие вишни и абрикосы, чистая река Орель и крупная, в полпальца, шелковица. Ритка приезжает загорелой и посвежевшей, от ее вещей пахнет костром.

    А этим летом влюбилась. Река, звезды, гитара: глупо и романтично. Он - из деревни, приходил с парнями по вечерам, когда разводили костер. Смуглый, кудрявый, глаза черные - Ритка привезла фотографию. Ей нравится думать, что он - цыган.

    … Первые дни сентября. Едем в Полтаву. Странная миссия - везти сестру к ее "цыгану": он учится в Полтаве и живет там в общаге.

    Тепло. Солнце лениво томится в зените. Ритка нервничает. Всю дорогу - о нем…

    - Ладно, пойду погуляю, - выполняю я условия договора.

    Он напуган, растерян от неожиданности. Ритка бросает беспомощный взгляд. Я опускаю глаза - Ритке нужно решить самой.

    - Что тут в Полтаве посмотреть можно? - пытаюсь разрядить обстановку и, выслушав, ухожу.

    Дом-музей Котляревского… Беседка-памятник Петру Первому… Пристраиваюсь к экскурсионной группе - впечатление смазанное, все мысли - о Ритке. Я захожу в парк. Рядом глухими ударами о землю разбиваются колючие оболочки каштанов, и гладкие коричневые плоды прыгают на асфальт, показывая лупатый глаз. Вернуться? Предостеречь? Я нахожу смотровую площадку. В низине, через полосу чернозема, виднеются купола. Спрашиваю: говорят, действующий монастырь, женский; я смотрю, как играет на солнце сусальное золото.

    Когда-то, незаметно для себя, я уверилась, что Ритке нужно то же, что мне. Я забрала у мамы ее материнское право: владеть, любить, требовать подражания, а вот теперь его испугалась…

    - Ну?

    - В карты играли и пили чай. Приходили девчонки какие-то. Он не знал, как себя вести. Сказал, что любит, но не может решить для себя. И вообще, в депрессии он.

    Ритка уткнулась мне в плечо, я поняла, что она плачет:

    - Я не знаю, что делать. Никто мне не нужен, только ты. Я не могу без тебя…

    А зимой Ритку изнасиловали. Поехала на вечеринку к подруге и вернулась, когда рассвело. Я поверила в то, что случилось, когда стала снимать с нее в ванной одежду: сорваны пуговицы, колготки пустили стрелки, трусики… Я ненавидела мир и себя и ничего не могла изменить.

    ***

    Я приняла решение: этим летом поеду в Москву. Звоню Натахе - нужно пройтись. Да и полезно ей - скоро Натаха станет мамой.

    На набережной - весна, цветет верба. Пушистые, мягкие на ощупь почки в Украине зовут котиками.

    - Когда Серега приедет?

    Муж у Натахи военный, сейчас в Мурманске.

    - Может, и не успеет.

    - Да, Натаха, мужественная ты женщина.

    - Обычная. Ладно, выкладывай… Как же работа? - Натаха знает, что мне нравится быть независимой.

    - Отпуск возьму, там видно будет. Не всю же жизнь диспетчером просидеть.

    - Да, ты человек творческий, тебе нужна сфера искусства - это я понимаю… Почему Москва?

     - У нас литературного вуза нет.

    - Почему? Во Львове, я слышала, что-то такое открывают - узнать надо.

    - А пишут там на каком языке?

    - На украинском, конечно.

    - Вот именно.

    - А сейчас все на украинском будет: документация, образование - язык государственный. Так что дерзай!

    - Не хочу. Всю жизнь по-русски: дома, в вузах, одна украинская школа на весь район, а тут вдруг вспомнили. Я украинский и не знаю ведь толком.

    - На заочку подашь?

    - Хотелось бы на дневное.

    - Дневное? А как же…

    - Да что вы все раньше времени! Ритка тоже вчера: "Уедешь, все равно уедешь, я тебя знаю. Что я без тебя делать тут буду?". Я конкурс еще не прошла, а вы…

    - Действительно, рано еще решать. А Ритка - это естественно, ей привыкнуть к этой мысли надо. Все время рядом и вдруг - уезжаешь. Ты для нее - второе Я.

    - Как мать?

    - Да, наверное, сама говорила.

    - Нет, мать не бросает...

    Натаха вздыхает:

    - А жалко, что вечный огонь теперь только по праздникам горит, он бы сейчас красиво смотрелся: закат и огонь на том берегу. Только Бабу-Катю убрать.

    - Ну да, это же мемориал. Меня, между прочим, там в пионеры принимали в тот год, когда Брежнев умер.

    Я узнала о смерти Брежнева в школе. Странно: эта мысль не приходила мне в голову раньше, точно и не положено умирать. Что же теперь? Как? Я возвращалась домой потрясенная. Казалось, на улицах было безлюдно, а в квартире неуютно и пусто: будто тишина раздвинула стены, и комнаты стали больше. Я молча подошла к маме, и мы обнялись в одинаковом горе.

    Это через год - смерть за смертью - привыкли: уже нравилось, что отменяли занятия, и было обидно, что по телевизору ничего, только панихида и траурная музыка.

    А потом… Быстро все стало ненужным. Комсомол распадался спокойно и постепенно: переставали платить взносы, забывали про сборы и заседания. Вскоре развалился Союз.

    - Слушай, а у них там обучение, наверное, платное?

    - Пока нет. Не успели еще…

    ***

    У Натахи родился сын: она счастлива, уже разрешает смотреть на него. Скоро крестины - зовет меня в крестные матери. Натаха торопится и готовится очень серьезно: храм выбрали тихий, нелюдный, чтобы не в спешке и индивидуально, да и ребенку бы шум не понравился, - это в Китаево, окраина Киева. Там собор на холме стоит, а к нему вымощенная тропинка и каскад небольших озер. Идешь, а по бокам до земли склоняются ивы.

    Уже тепло. Дед Ларион всегда говорил: теплеет после еврейской Пасхи.

    Садимся в машину, я беру Котьку на руки. Натаха улыбается:

    - Вы смотритесь. Даже не проснулся. Значит, ему хорошо. Я правильно тебя в крестные выбрала. Котька будет тебя любить.

    Почему-то становится грустно. Я закрываю глаза…

    Из Китаево привожу иконки с ликами святых для мамы и Ритке. Сестра вешает иконку у изголовья и говорит, что св. Маргарита - копия меня.

    А я хожу по квартире и пытаюсь представить, как здесь будет потом без меня. Не покидает мысль о предательстве. Скоро лето. Уехать в Москву - значит, предать сестру.

    - Мам, а в какой день недели я родилась, ты не помнишь?

    - Помню, в среду. А что?

    Я вздыхаю:

    - Вот и Иуда в среду повесился.

    - Тьфу ты! Что за глупости тебе в голову лезут?

    - Не глупости. А Ритка?

    - Ритка - в воскресенье.

    - Ясно.

    Я сажусь в кресло, на колени прыгает Барсик и, незаметно лизнув мою руку, начинает тихо урчать.

    ***

    Пройдет два года: мама будет читать Блаватскую и "Диагностику кармы", Ритка - учиться в нархозе (ее мечта), а из нашей комнаты исчезнет моя кровать. Мама отправит ее на дачу.

    

    III

    

    Еще весной, гуляя по заросшим тропинкам недалеко от Аскольдовой могилы, я почувствовала, что за мной кто-то следит. Я обернулась: черный силуэт женщины склонился над могилой; в развалившейся бетонной стене темнела дыра странной формы. Ее контуры и выхватило мое воображение, сложив в живую картинку. Дыра притягивала, была как магнит, а вокруг никого - и ощущение обрыва. Я долго не могла оторвать от нее взгляд…

    Дорога в Москву: в самый разгар ночи электрический фонарик светит в лицо.

    - Наркотики, валюта, оружие? - таможенный контроль на границе.

    - Полные сумки, - отшучиваюсь спросонья… потом полночи подбираю колпачки к распотрошенным губным помадам.

    Учат чужие - не свои, свои любят.

    Утром выхожу на перрон, пытаясь угадать настроение города. Вверху, на здании Киевского вокзала шесть светящихся букв "МОСКВА", - я приехала поступать.

     Гремят тяжелые синие тележки носильщиков, кричат, разгружая привезенный товар, торгаши. Я поднимаю огромную сумку - первым делом решаю устроиться в общежитии.

    На вахте выдают ключи - нас, абитуриентов, селят по двое. Ко мне подходит невысокая девушка в темных очках, я поднимаюсь по лестнице, глядя ей в спину. Она чем-то раздражена, но сосредоточенна, довольно легко несет чемодан и вешалки с брючными костюмами и рубахами, которые носят навыпуск. У комнаты отдаю ей ключи - она быстро справляется с заедающим замком. И только потом, снимая очки, коротко, грубо, даже с презрением:

    - Как зовут? - и представилась бегло - Марина.

    Она из Смоленска и очень любит свой город. Она бывает груба, если спорит, не принимает замечаний в свой адрес. Она разбирается в технике, политике, спорте. У Марины черные большие глаза, она смотрит пристально и от этого становится неуютно. Мы одногодки.

    Я не скоро пойму, что сразу доверилась ей и разрешила быть первой. Может, поэтому мы и стали дружны.

    Марина, с виду замкнутая гордячка, оказалась энергичной и импульсивной подругой. Ей не нужно было объяснять, как и зачем сколачивают компанию: не лишенная любопытства психолога, она любила общаться; быстро появлялась выпивка, гитара и те приключения, которые превращались потом в легенды поступающих. Два парня и четыре девчонки - так и делали вместе все: днем сдавали экзамены, гуляли по Москве, ходили в театры, а вечерами пили в общаге самозабвенно и много, будто обиженные на свою здоровую нервную систему.

    Помню, Маринка просит меня спеть. Помню, как один за одним, не давая вздохнуть, рассказывает анекдоты до четырех утра, мы не ложимся, чтобы высохли после душа ее волосы. Завтра, когда она предложит ехать на кладбище, все подхватят эту идею.

    Новодевичье кладбище, жаркий день августа. Мы третий час бредем среди могил: имена, тропинки, памятники, - все смешалось в одно. Хочется куда-то присесть. И только у одной могилки с черной плитой и золочеными буквами две лавки. Сидим молча - все устали. Вскоре замечаем приближающуюся экскурсионную группу. Как на зло, она идет в нашу сторону. Немцы, что ли?

    Высокий рыжеволосый мужчина лет тридцати обращается к гиду, кивая в нашу сторону. Я с трудом узнаю коряво произнесенные русские слова:

    - Это есть скорбящие внуки?

    И только теперь мы читаем фамилию на плите и не знаем, как сдерживать смех: "Брежнева Мария…".

    - Дожили, - заключает Маринка, когда истерика сходит на нет, и мы едем в общагу.

    - Интересно, что экскурсовод им рассказала. Может, это и не мать его, а десятая вода на киселе или вообще однофамилица.

    - Да, но в воображении того иностранца, я так думаю, мы все равно внуками остались.

    С пьянки я ухожу: познакомилась с парнем после экзамена - говорит, четвертый курс, зовет пообщаться. Маринка предупреждает.

    - Да ладно, чего ты! Это ж свои, им бы о литературе поговорить.

    Маринка успевает вовремя. Дверь вместе с замком вылетает от удара ее ноги в тот момент, когда я уже отчаялась звать на помощь. На мне разорвана блузка, в носу что-то щелкает и капает кровь. Подонок сразу куда-то исчезает.

    - Как ты его выгнала? Маньяк… похоже, наркоту принимал.

    - Неважно, тебе знать не надо.

    - Это еще почему?

    - Возьми чашку, - Маринка успокаивает меня, отпаивая шампанским.

    Я с благодарностью обнимаю ее. Через несколько дней, не поступив в институт, я еще раз обниму ее на вокзале, она не откликнется на объятья и даже не чмокнет на прощание в щеку. Характер, сделаю вывод я, Маринка не плачет и не любит сентиментальностей.

    - А тебя в Смоленске кто-то ждать будет? - с интересом вдруг спрашиваю я и тут же теряюсь, может, и не тактично вышло - такой разговор между нами впервые.

    - Нет, - Маринка немногословна, - когда уезжала, всем дала отставку.

    После экзаменов, прощаясь с Маринкой, мы обещали друг другу писать.

    ***

    Меня "подсидели". Я приехала из Москвы, и на работе узнала, что сменилось начальство и начались увольнения.

    - Пиши по собственному желанию, ведь все равно прикопаются . Они уже замену нашли, пока тебя не было.

    Написалось "по взаимному согласованию сторон" - КЗОТ Украины, номер. И все - расчет, унизительная "отходная" и пустота. Я взяла последние деньги - мы с сестрой рванули на море.

    Бархатный сезон. Море усталое, тяжелое, томное, с ним хочется говорить. Я впервые вижу Поповку безлюдной - задержавшихся отдыхающих по пальцам пересчитать можно.

    Важно, переваливаясь с ноги на ногу, ходят по берегу огромные, откормленные за лето бакланы. Сверкнув одним глазом, самый большой издает пронзительный крик, но не улетает, а дерзко и чинно продолжает свое шествие. Я машу полотенцем, пытаясь его спугнуть. Нет. Не боится, отпрыгнул, а улетать не хочет - хозяин. Я для него так, явление временное. И на границы ему наплевать. Он подчиняется морю и своим законам, собственным, диктуемым изнутри, из какой-то непонятой глубины.

    Я рассказываю Ритке о поступлении.

    - Ты опять говоришь о своей Марине.

    - Почему о своей?

    - Ну, не о своей, но все время только о ней. Все время.

    - Что же тут странного, мы же поступали вместе и жили в одной комнате.

    - Ну и что. Она поступила, а ты нет.

    - Это же не значит, что мы не имеем права общаться. Не хочешь слушать - так и скажи.

    - При чем тут это?

    Ритка бросает баклану огрызок от яблока.

    ***

    Мужчины считают, что их ждут всегда и что женщины остаются именно такими, какими их запомнили при расставании…

    Откуда только узнал, что я дома, а родители с ночевкой на даче. На пороге он - моя первая театральная любовь. В руках бордовый пион. Гибкий и тонкий стебель с трудом выдерживает тяжесть крупного распустившегося бутона: уродливо и смешно. Я ненавижу пионы.

    - Господи прости, где ты это взял? Октябрь на дворе.

    - Привет.

    Он появляется, когда я думаю, что с ним уже порвала или когда в моей жизни что-то должно измениться, будто чувствует, что снова теряет меня.

    - Заходи. Нет, только сестра.

    Ритка помогает накрыть стол. Я поднимаю бокал:

    - Можно сказать, день приятных неожиданностей.

    - В смысле? Может, мне лучше уйти?

    - Она письмо сегодня из Москвы получила. Теперь носится с ним, как с писаной торбой, - ехидно встревает Ритка.

    - Любовнички пишут?

    - У тебя одно в голове, как будто женщине только это и нужно.

    - Еще скажи, что ей не нужен мужчина или что все вы не хотите замуж?

    - А зачем? - теперь моя очередь издеваться, - женщина вон даже Бога без мужчины родила, и ничего. А воспитать, так и подавно. И за что это Всевышний так обидел мужчину?

    - Не умничай.

    - Ты хотел сказать: выпьем за женщин. За нас, сестра.

    Ритка тост поддерживает.

    Я пью вино и слышу, как тихо за окном шумит дождь и как отчетливо тикают часы в спальне родителей. Скоро совсем стемнеет, и Ритка уступит меня мужчине…

    ***

    С Мариной мы встретились только зимой. Она пригласила меня в Москву, в наше общежитие, где многие из поступивших собирались встречать Новый год

    Поезд неспеша подтягивал хвост, а густой влажный снег медленно опускался на шапки, куртки и пальто встречающих. Я смотрела в низкое окно и в хаотично перемещающейся людской массе пыталась отыскать Марину. Какая она теперь? Во что будет одета? До нашей встречи тридцать первого декабря существовала только переписка: я ждала ответов, считая дни. Чернила, тетради, бумага из верхнего ящика моего стола давно перекочевали в другие места, освобождая пространство для ее писем. Вспоминая последнее, казалось, я уже слышу, как она скажет "привет", но когда поезд остановился, я вдруг испугалась, что именно теперь не узнаю ее.

    Марина стояла где-то за толпой, почти у следующего пути. Она не двинулась с места, даже когда я подошла совсем близко - она смотрела в глаза и молчала. Я затараторила, заполняя возникшую пустоту.

    И только по ее голосу - низкому, неестественному - я поняла, что она волнуется:

    - Давай сумку, нас уже ждут.

    Нас действительно ждали. Визги, объятья, шутки и комментарии: сумбурно, наперебой - о тех, кого знаю, о главном и просто так. Мне были рады.

    В небольшой, но уже обжитой комнатке пахнет сваренными овощами и елкой, на спинках стульев отутюженная одежда. Я помогаю девчонкам готовить.

    До Нового года осталось несколько часов - Маринка берет сигарету.

    - Ты что грустная?

    - Пойдем со мной. Я покурю, - Маринка берет меня за руку.

    - Еще переодеться нужно успеть. Марин, что-то случилось?

    - Одевайся, - Маринка выходит из комнаты.

    Когда били куранты, мне показалось, я насчитала тринадцать ударов.

    - Пошли.

    Маринка привела меня в ту комнату, где еще отчетливо узнавалось наше лето. Толкнула дверь - никого: этаж для заочников и абитуриентов. Глаза стали привыкать к темноте: я увидела стол, две наши кровати, на подоконнике пустая баночка из-под кофе, а за окном - те же ветви рябины и тот же фонарь.

    Марина снимает с моих волос ленточку серпантина, нежно, почти не касаясь, проводит ладонью по волосам. Я чувствую дрожь ее тела, а потом сильные крепкие руки обхватывают меня. Марина целует в губы - мне не хочется ее останавливать…

    Через месяц я жду ее в Киеве. О том, что случилось, знает сестра.

    И снова все повторяется: вокзал, снег, Маринка молчит. Берем машину - везу ее самой красивой дорогой… Знакомлю Маринку с домашними… Готовлю для нее ужин и понимаю, что мне это нравится… Дурачусь, как ребенок, собирая с перил на балконе снег, а она поддерживает игру.

    - А Рита где? Не боится так поздно ходить?

    - У Натахи она, появится скоро. Ну что, завтра в гости пойдем или по Киеву погуляем?

    - Я же не на смотрины приехала и не к Киеву, а к тебе.

    Завтра она подарит мне букет красных роз.

    Я просыпаюсь от яркого утреннего солнца и понимаю, что Ритка не приходила домой…

    Поезд ушел, а я еще долго смотрю в пустоту - туда, откуда только что исчез последний вагон. Мерзнут ноги. Холодный ветер уже успел занести снегом перрон - будто и не было никого. Через стеклянные окна второго этажа вокзала я вижу, как беззвучно движутся они: толкающиеся, озлобленные, везущие тележки и несущие сумки. Хочется выключить их, как телевизор.

    - Там Барсик вазу с цветами опрокинул, - Ритка заметила, что я плакала, - а мама спрашивала, по какому они вообще поводу?

    - Скажи что-нибудь. Только пускай не заходит ко мне.

    ***

    Весной стал звонить Ярик и требовал встреч, воспринимая отказ как кокетство:

    - Или ты замуж выходишь? Интересно, женщина способна за мужем на край света пойти? Как жены декабристов.

    - Вот у жены и спроси. Женщины - существа отчаянные, было б за кем идти.

    - Ну конечно, сейчас скажешь, что настоящие мужчины перевелись давно.

    - При чем тут мужчины. Любить нужно по-настоящему. Человека искать, а не…

    - О-о-о, и давно это с тобой? Нимб над головой не сияет? В церковь сходи, а то Бог за грехи покарает.

    Я кладу трубку и думаю, что мужчин нужно ценить как явление. Я простила себе случайных и одноразовых, потому что они говорили: "немножко люблю".

    ***

    Работы не было. С Маринкой до лета мы увиделись еще один раз, и однажды она позвонила. Я слушала ее молчание и полушепот "люблю". Писать она стала реже, а в письмах сомневалась, говорила, что брошу ее. Я не знала, как убеждать ее в своем чувстве. Я растерялась: злилась по пустякам на домашних, легко впадала в депрессию, стала сентиментальней.

    - Ты же счастливая, как ты не понимаешь? - устраиваясь в кресле, убеждает меня Натаха.

    - Я не говорила тебе раньше, думала, ты не поймешь. Я сама долго не могла поверить, что люблю женщину.

    - Разве, когда любишь, имеет значение пол?

    - Ты действительно так думаешь?

    - Конечно.

    - А ты очень счастлива, когда Сережи нет рядом?

    В спальне проснулся и всхлипывает Котька.

    - Я сейчас, - Натаха спешит к нему, и я слышу ее сюсюканье. Она возвращается, держа в руках спицы и клубок ниток.

    - Котьке свитерок на зиму будет… Слушай, не хочешь в субботу потанцевать? Я Котьку маме подкину. Сережку с собой возьмем.

    - Не знаю.

    - Давай, давай. Немного развеешься. В "River palace" сходим - там всегда тусовка молодежная.

    Полусолнцем, с расходящимися от центра лучами, играет, переливаясь, иллюминация "River palace". Издалека это напоминает ракушку или игрушечную корону, сделанную из проволоки. Ресторан на воде - ночью он светится в темноте.

    Садимся с Натахой за столик. Жадно отпиваем из пивных бокалов, восстанавливая дыхание после бешеного ритма рейв-данса. От танцевальной площадки расползается дым, а фиолетовая подсветка делает разгоряченные лица пугающе-бледными или с мертвенным сизым отливом. Низкие потолки раздражают. Меня снова все начинает бесить.

    - Опять? - пытается завести разговор Натаха. Но меня отвлекает чей-то взгляд - пристальный, наглый, уверенный. Блондинка за соседним столиком смотрит в глаза.

    Жарко. Я инстинктивно убираю с плеч волосы. Тем же движением она поправляет шиньон из длинных белых локонов. Может быть, мы знакомы? Нет, точно не знаю ее. Стараясь не обращать на блондинку внимания, поднимаю бокал - двумя пальцами она подносит ко рту чашку кофе, стоящую перед ней. Когда я, разговаривая с Натахой, нервно покручиваю на указательном пальце кольцо, соседка делает то же.

    - Смотри, лесбиянки знакомятся, - слышу я чей-то язвительный и громкий шепот за спиной.

    - Что с тобой? Тебе плохо?

    - Да, - выдавливаю из себя глухой голос и медленно направляюсь к выходу…

    - Мы не можем уйти сейчас, - догоняет меня Натаха почти у выхода, - они скоро придут, мы же договорились.

    - Кто они?

    - Серёжка… и друг его.

    - Друг?.. Зачем друг?

    - Я подумала…

    Что-то она кричала мне в след. Подавляя отвращение, я села в такси.

    - Остановите у автомата, там на углу телефон.

    Пытаюсь говорить спокойно:

    - Ярослав? Я буду коньяк.

    В тот вечер я пила, заставляя себе преодолевать зыбкую грань, когда спиртное не идёт. Я наливала одну за одной, с омерзением представляя, как Ярик будет меня раздевать. Когда же он наклонился, чтобы поцеловать, я избила его, оставив царапины на лице и руках.

    Помню, как грохнули где-то сзади двери подъезда, как я стояла одна в темноте и мне хотелось кричать.

    Очнулась дома, не понимая, как добралась и когда. Ритка, улыбаясь, протягивала мне сок.

    - Который час?

    - День уже, хватит спать, алкоголичка. Наташка уже телефон оборвала.

    - Душно. Давай балкон откроем.

    - Открой.

    Преодолевая головную боль, поднимаюсь с постели. У магнитофона лежит новая кассета: с обложки смотрит Джоконда.

    - А это ещё откуда?

    - У подруги взяла. А что? Не видела, что ли? Сейчас в каждом киоске этот альбом продают.

    Читаю название - сборник попсы.

    - Популярная музыка. Причём тут Джоконда?

    - А её сейчас везде лепят. Видела на ликёрах?

    - Ну да. Правда, она почему-то на себя не похожа.

    - А зачем? Узнают - и ладно…

    ***

    Мне нужна исповедь. Сегодня. Сейчас. Я проснулась от частого сердцебиения: снилась Маринка, она меня чувствует. На циферблате - половина седьмого. Не размышляя, я собираюсь в Китаево.

    И всё, как во сне, будто и не просыпалась: метро, автобус, тропинка. Не замечаю лиц, не понимаю, тепло ли оделась…

    Лёгкий и чистый воздух сменил городской, храм утопает в утренней дымке.

    К батюшке очередь. Он покрывает голову говорящего епитрахилью и склоняется сам: сбивчивый шепот перемежается с размеренными интонациями. Меня подталкивает женщина, стоящая рядом:

    - Ну что же вы, девушка, задерживаете, не одна же.

    Что-то нужно сказать. А вдруг не поймёт и прогонит. Я уже чувствую укоризненные взгляды ожидающих, унижение, стыд. Как в детстве, игра в "дочки-матери". Я - мама, а ты - будто бы моя дочь. Тяжелая ткань уже лежит на моей голове.

    - Я первый раз.

    Вспомнила, как я обидела мать, как Ярика ненавижу, что позволила ему быть со мной, а от этого ненавижу себя. Что не соблюдаю посты.

    Батюшка все время спрашивал: "Каешься?", а потом отпустил мне грехи. Хотелось сказать: "Спасибо".

    Я выхожу, как будто прощенная, испытывая неловкость за свое откровение.

    Монашки методично сгребают в кучи прошлогодние листья и вскапывают сырую, рыхлую почву. Уныло созерцаю их праведный труд. Откуда-то сверху падает кусочек потрепанной ткани: на дереве из-за него подрались две вороны, и теперь одна, спустившись, деловито похаживает вокруг меня, пытаясь отвлечь и незаметно завладеть бесценной добычей, - время строительства гнезд.

    Улыбаясь, я направляюсь к тропинке, гордясь тем, что не сказала про свои чувства к Марине, потому что не каюсь и знаю наверняка: у меня хватит терпения дождаться лета…

    Мы многое разрушили за этот сумбурный год.

    Маринка похудела, издергалась, погрустнела, часто мучила себя вопросами, на которые не давала ответов. В день нашей встречи я смотрела в усталые, но родные глаза. А через два дня она попросила забрать ее вещи - сказала адрес и имя мужчины.

    - Кто он?

    - Так.

    Мы должны были простить их друг другу.

    Не помню, чтобы в первое полугодие я часто была в институте, мы создавали свой дом: мы сняли квартиру еще в сентябре.

    - Давай купим кольца, - я не думала, что когда-то в своей жизни сделаю предложение.

    Ах, как на Руси свадьбы гуляют! Тамада зазывает, столы ломятся, песни не кончаются, голова от плясок кругом идет, гости "горько" орут. Не было у нас драки на свадьбе, не было!.. Обошлось потому что…

    Мы выходили из дома еще затемно, ее плечо обхватывали ручки дорожной сумки.

    - Замерзнешь, - Марина медлила надевать перчатки. Я и сама гордилась, хотела, чтобы эти кольца видели все.

    - За нашу семью, - вчера, за столиком бара, мы обменялись ими, обручальными.

    Свадебная дорога вела в Пушкино. Я знаю, что многие удивлялись откупоренному вину в электричке, но не знаю, можно ли было осудить наше стремление прижаться друг к другу.

    Когда добрались, день врезался в глаза ослепляющим светом. Пробирались за бабкой по протоптанной дорожке. По обе стороны развалились сугробы, а перед храмом, топчась вокруг завязанных корзин, несколько местных продавали цветы… Тихо вокруг, на ресницы медленно садятся снежинки.

    - Я люблю тебя, - сказала Марина, и мы вошли за церковную изгородь, как в сказку.

    Храм яркий, из красного кирпича, похож на крепко сбитый терем. Еще раньше Марина рассказала, что в нем читал проповеди Александр Мень. За храмом - его скромная могилка.

    Шла служба. Мы взялись за руки. Что нужно было делать? Купить свечи? Молиться Богу? Искать икону богоматери?.. Выходя, она сказала мне: "Жена".

    А потом - Сергиев Посад: в Пушкино нам не стали сдавать домик, там не сказочные терема, там просто живут.

    Снова электричка, вино, бутерброды, мелькающие снопы снега на елях; станция, автобус, давка, потом гостиница. Показалась светлой.

    Оформляли неспешно, да и нам хотелось обмануть себя временем. Длинные коридоры, зависший стук каблуков, одноместный номер на двоих.

    Прохладно от необжитости, но чисто, уютно. Мы купили вина и закрыли дверь.

    Не хотелось убирать истерзанную постель, но проснулись поздно, нужно было уходить. Через приятную усталость смотрела на горничную. Помню, как жмурила глаза от белого снега и как мои холодные пальцы Марина отогревала в своей ладони…

    ***

    Ритка приехала в гости весной на мой день рождения. Она сказала, что мама все знает, но верит, что это пройдет. Мама приобрела книги, которые смогут мне объяснить, почему. Ритка же задыхается без меня в Киеве и никогда не найдет человека, роднее и ближе, чем я.

    Они все решили: нужно перевестись на заочку и возвращаться домой, где меня любят и ждут.

    Ритка уехала, оставив письма от матери и Натахи. Натаха писала о христианстве, муже, жене, гармонии, детях, и что она счастлива… Я тоже.

    … Позвякивает смоленский трамвай. В Маринкином городе только так: если универмаг, то "Смоленский", если завод, то с префиксом "смол", - смоляне пристрастны.

    А город - правда красивый: красные кирпичные стены Кремля кольцуют старинную его часть, а когда едешь машиной по Минскому шоссе, в густой зелени лета прячутся семь холмов. Издалека кажется, будто в большую мороженицу положили аккуратные шарики, украшенные золочеными шапочками знаменитого собора.

    Трамвай поднимается на гору. Позади остается мост и наша река Днепр. Раньше наверняка можно было добраться от Киева до Смоленска по воде, сейчас теплоходы не доплывают даже до Гомеля. Я смотрю на худенькую речонку, почти ручей, и представляю, как насыщаются ее воды, минуя Гомель, Киев, Днепропетровск, и направляются к Черному морю. Я вспоминаю сестру и маму - сердце больно сжимается в ком. Марина обнимает меня. Она говорит, что рядом со мной сможет все.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Валентина Юрченко

Родилась в 1972 году в г. Киеве. В 1996 году закончила Украинский государственный педагогический университет, переехала в Москву, в 2001 году — выпускница Литературного института им. А.М. Горького, �...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

EINMALIG. (Проза), 57
СОБАЧЬЯ СВАДЬБА. (Проза), 48
РОМАН С ИМПРЕСАРИО. (Драматургия), 15
ЛЕВОБЕРЕЖЬЕ. (Проза), 3
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru