Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Ирина Щеглова

РИКОШЕТ

Рассказ

    У моего правого сапога сломался каблук, поэтому при ходьбе я старалась наступать на носок, чтобы каблук окончательно не вывернуло. Со стороны, наверное, казалось, что я хромаю. Шуба из искусственных чебурашек села после химчистки, я затянула ее в талии ремнем, пытаясь хоть как-то исправить положение. Старалась, как могла, но мои жалкие попытки ни к чему не привели.

    Все двенадцать часов, что я ждала отправку своего рейса, провела, забившись в темный угол зала ожидания; боялась увидеть свое отражение в многочисленных витринах и зеркальных стеклах.

    В Ереванский аэропорт мой рейс прибыл около двух ночи, по-местному. Тонкую цепочку усталых пассажиров втянуло через одну из галерей бездонное брюхо аэровокзала.

    Если бы меня похитили инопланетяне, то в первые мгновения пребывания на их территории я чувствовала бы себя не лучше. В пространстве зала ожидания крохотные фигурки людей растворялись мгновенно и без остатка. Я остановилась потрясенная и, задрав голову, медленно начала вращаться вокруг своей оси.

    Родители возникли неожиданно, подхватили меня с двух сторон и вывели на свежий воздух.

    - Это зачем же он такой огромный? - первым делом спросила я.

    - Французский проект. Аэропорт Шарля де Голля такой же, - объяснил отец.

    - Они здесь космические корабли собираются принимать? - не унималась я.

    - Да нет, они просто хотят быть европейцами. Европейским государством, - отец был снисходителен.

    Нас ждал и микроавтобус и несколько любопытных армян, приехавших вместе с родителями. Мы были представлены друг другу. Но ожидающие так устали, что не задавали никаких вопросов.

    Мы очень долго ехали. Я думала, что наш поселок находится где-то в пригороде Еревана, а оказалось, что нет, он в окрестностях города Раздана, высоко в горах. В голове у меня происходил некий временной сдвиг: десятилетняя давность, Северная Африка, Алжир и крохотный поселочек в горах. Там был свинцово-цинковый рудник, а здесь добывают золото. Очередная отцовская командировка в другое измерение.

    В квартире имелась сидячая ванная, на кухне стоял самодельный стол из плохо оструганных свежих досок и несколько табуретов. В одной из комнат, тесно прижавшись друг к другу, сгрудились три железные кровати, с панцирным сетками и никелированными шишечками, другая комната была нежилой, в ней лежали чемоданы и не распакованный багаж.

    Пока я принимала ванну, отец занял угол самодельного стола закуской и бутылкой армянского коньяку. Мама нажарила гору отбивных, сгрузила их в эмалированную миску. Отец нарубил крупными кусками несколько видов местной копчености; и когда я вошла в кухню, пытался наскоро почистить сушеного сига, рыбу из озера Севан.

    - Садись, - он ногой пододвинул мне табуретку, - бери травку к мясу, мы тут с мамой травку раскушали.

    Зелень была такой свежести, что листики оттопыривались от стеблей и стояли, как влитые, как будто их только что сорвали с грядки.

    - Надо собрать в пучок, - отец потянулся к вороху травы, - смотри, вот так. - Он выбрал несколько стрелок лука, веточки петрушки, укропа, кинзы и еще чего-то неизвестного мне, окунул все это в солонку и отправил в рот; при этом, захватил вилкой отбивную и, размахивая ей в такт какому-то своему внутреннему ритму, кивком головы указал мне на уже наполненную рюмку.

    - Давай, за приезд!

    - Пусть она поест, - спохватилась мама.

    - Кушай, - отец засуетился, - вот, возьми кусочек, это очень остро, но вкусно.

    - Не суй ты ей эту гадость, пусть свежее мясо ест, - настаивала мать.

    - Ешь свежее мясо, - радовался отец.

    Я кивала головой в обе стороны, откусывала от десяти кусков, макала пучки травы в крупную соль, жевала все это вместе с рыбой сиг, которая водится только в озере Севан, и копченым суджюком, вкус которого терялся из-за количества специй, названия я не знаю до сих пор.

    Отец держал рюмку на весу, ожидая, пока я прожую, я глотнула с риском подавиться, взяла свою рюмку, мы чокнулись, и я опрокинула в себя коньяк, не услышав ни вкуса, ни крепости.

    - Это - настоящий, - отец говорил о коньяке. - Черчилль его очень уважал. Ему Сталин целый вагон коньяку подарил.

    - Ну, разумеется, - я засмеялась, - аэропорт Шарля де Голя, коньяк Уинстона Черчилля; что еще?

    Отец сразу плеснул мне вторую.

    - Я спать пойду, а то уже не соображаю ничего, - призналась мама, - завтра поговорим, Она поднялась со своего места и сразу же распорядилась:

    - Ты ее не мучай особенно, - это отцу, - а ты, - она обратилась ко мне, - не слушай его, иди спать.

    - Нет, мама, все нормально, я не хочу, я не устала.

    - Галина, - вступил отец, - я завтра машину пришлю; вези Ирину в город, купите там, все что надо, - он закряхтел и замялся, - а то она сегодня вышла в этой своей шубе.… Перед армянами неудобно. Я столько рассказывал…

    - А ты поменьше рассказывай, - оборвала его мать. Потом окинула меня взглядом и произнесла:

    - Одеть ее надо, действительно. Страсть Господня.

    - Кстати, - отец озаботился, - ты тут одна не ходи никуда. Тут не принято, чтобы женщина одна, без мужа или мужчины…

    Мама ушла спать, а мы с отцом еще долго сидели за нашим экзотическим столом, похожим на строительные козлы, и пили крепчайший в мире напиток, с французским названием. Отец шутил и напевал какой-то шансон, подражая Шарлю Азнавуру.

    - Помнишь язык? - спросила я.

    - Почти все забыл, нет практики. Теперь буду армянский учить. - Он развел руки. - Ну, как? Нравиться тебе здесь?

    Я смотрела на него и видела, что ему очень нравиться; и поэтому должно нравиться нам - его близким.

    - По первым ощущениям очень похоже на Алжир. - Мне хотелось одобрения; но для него не существовало прошлого:

    - Совсем не похоже! Ерунда! Ты на это все внимания не обращай, это временно. Здесь, знаешь, какие перспективы!

     * * *

    Утром я обнаружила в квартире лоджию, куда и бегала потихоньку курить. На лоджии я присела на корточки, чтобы не было видно с улицы, сделала несколько коротких затяжек, затушила окурок и затолкала в угол, не бросать же вниз, на головы людей.

    Наша квартира была на втором этаже, а внизу, на первом, располагался магазин. Я поднялась с корточек и выглянула. Под магазином собралось человек тридцать мужчин всех возрастов, они стояли маленькими группками, по несколько человек, изредка негромко переговаривались, и почти все курили. Дымки от сигарет не рассеивались в морозном воздухе, а зависали тонкими струйками, словно замерзали. Быстрые взгляды и все. "Наверное, ждут открытия", - подумала я; почувствовала, как мороз пробрался под мой халат и щиплет голые ноги, поежилась и вернулась в комнату.

    За нами приехал высокий худой армянин. Отец подрядил его возить нас по магазинам. Армянин называл себя потомственным греком и очень серьезно относился к своим обязанностям. Он нас сопровождал.

    Одевать меня пришлось полностью: от сапог до шапки; для этой цели мы посетили Ереван, Раздан, а так же все поселочки, которые встречались нам по дороге. Выяснилось, что у Георгия, так звали нашего грека, везде есть связи и многочисленные родственники, буквально во всех попадавшихся нам магазинчиках и кафе.

    В Армении работают мужчины.

    Мужчины приносили коробки и свертки; усаживали, ухаживали, спорили с мамой, ловили выражение моего лица и снова уносили и приносили. А над всем этим застывший молчаливый Георгий, как скала. Он подгонял машину к самому входу в магазин, первым выходил из нее и распахивал двери перед нами, ждал, пока мы проскользнем внутрь. Походил он при этом на нахохлившегося орла.

    - Мам, чего он так за нами сморит? - Ереван все-таки столица, с претензией на Европейскую. - Посмотри, женщины спокойно ходят, как и везде.

    - Да я и сама мучаюсь. Это из-за тебя, конечно. Тут истории всякие рассказывают, про то, как девок русских воруют. Врут, естественно. Сами эти девки и виноваты; такие есть дуры! - мама была категорична.

    - Слушай, - не унималась я, - не могу отделаться от ощущения, что мы снова в Алжире. Помнишь, шофера, что возил нас в Оран, в школу? Он ведь тоже нас сопровождал.

    Мама удивленно посмотрела на меня и закивала.

    За окнами машины плыла улица Комитаса. Ереван был строгим, серовато-розовым, цвет туфа, камня из которого выстроено большинство домов. Алжир вспоминался жарко-белым, по-восточному роскошным и нищим одновременно. Нет, не похожи. Мы вспомнили шофера араба, который постоянно возил нас с мамой, попытались сравнить его с Георгием.

    - Он по-русски не говорил, - смеялась мама.

    Георгий стал оборачиваться на наш смех.

    Через некоторое время наш грек расслабился, начал улыбаться и даже пригласил нас в кофейню.

    Вошли и сразу утонули в аромате свежепрожаренных кофейных зерен; мы уселись за круглый белый столик и с нетерпением стали ожидать, когда же наши порции кофе будут готовы.

    Георгий направился к стойке бара.

    Кофе здесь готовят не как-нибудь, а каждую порцию в турке на одну чашку. У бармена за спиной горит настоящий очаг, у очага жаровня, металлические подносы с песком, на очаге - чайник, чтобы всегда была горячая вода. Кофе размалывается вручную, затем засыпается в турки, вместе с сахаром, заливается кипятком, и вот неуловимые руки бармена гоняют крохотные серебряные емкости до тех пор, пока шапки пены не покроют черную жидкость.

    Во время процесса наш грек и бармен вели неторопливую беседу. Мы наблюдали за ними и вспоминали арабскую кофейню, куда нас привозил алжирский шофер. Там тоже все было ослепительно белым, кроме чернейшего кофе, в белых же чашках. В кофейню можно ходить только мужчинам. Для нас сделали исключение, как для иностранцев. Но это еще не все: Леон, так звали шофера, шепнул кое-кому, что моя мать - его русская жена! Мы пили кофе в гробовом молчании. Мужчины оценивали выбор соотечественника. Неподвижные лица, застывшие позы. Леон потом всю дорогу в машине подсмеивался над тем, насколько он ошеломил своим заявлением завсегдатаев кофейни.

    Когда наш бармен, тоже, видимо, родственник, спросил Георгия, кто мы, грек ответил: "жена и теща". Бармен выпятил губу и долго понимающе кивал, после чего Георгий вернулся за столик и окончательно развеселился. Он балагурил про трех жен, которых хотел бы иметь: русскую, армянку и азербайджанку. Русскую - для любви и на выход в гости. Армянку - чтобы готовила и растила детей, все-таки он привык к армянской кухне; а азербайджанку - чтобы иногда, приходя с работы в плохом настроении, было на ком сорвать зло.

    - Они привычные, - оправдывался Георгий.

    Мы пили чудесный кофе и весело болтали, со стороны - счастливое семейство. Георгий нам рассказал о своем розыгрыше, как рассказывают анекдоты армянского радио, причем сделал это уже в машине, чтобы мы его не выдали.

    - Армянка может ходить одна, где хочет, особенно в городе; в селах там обычаи сохранились строгие, - наставлял нас Георгий, - а русской девушке нельзя, нет!

     * * *

    Дома, когда я нарядилась в обновки и крутилась перед мамой, она вздыхала и говорила:

    - Как в журнале!

    В разгар примерки зашла соседка, русская женщина. Соседка оживилась и призналась:

    - У нас тоже сыновья гостят, на каникулах. Они сами стесняются, так меня прислали, надо бы вам познакомиться.

    Я вспомнила, как утром, когда мы уезжали, какой-то парень смотрел на меня, свесившись через перила с верхней площадки. Он поздоровался с мамой, и она что-то говорила мне про русских соседей.

    - Пойдем сейчас к нам, - предложила тетя Валя - так звали соседку. Мне не хотелось. Тем более что утренний парень впечатления на меня не произвел. Но я пошла, неловко было отказать.

    Квартира этажом выше была такая же, как наша, с тем же набором мебели. На кухне, куда меня заботливо втолкнула тетя Валя, кроме двух парней, почти одногодков, находилась еще и девушка, как мне ее представили - Таня, невеста младшего из братьев - Игоря.

    Старшего, того, что я видела утром, звали Олегом. Он был крепким белобрысым парнем с очень короткой стрижкой; и еще у него была очень плохая кожа, все его лицо буквально бугрилось разного вида и размера прыщами.

    Младший - пониже ростом, темноволосый, похожий на мать. А Таня казалась родной сестрой Игоря.

    Отнеслись они ко мне просто и сразу же предложили пойти с ними на следующий день в горы; там якобы сохранился монастырь 12-го века. Конечно, мне стало интересно, но я никогда не ходила в горы, и снаряжения у меня не было. Мои новые знакомые убедили меня, что пройти там сможет и младенец, никаких особенных приспособлений не требуется, и вообще они меня проведут везде. Я согласилась.

     * * *

    На следующий день, утром, я экипировалась, как могла. Проблема возникла с обувью, я нашла старые отцовские сапоги и обула их на шерстяной носок, но они все равно болтались на ногах.

    Ребята зашли за мной. Олег осмотрел мой прикид, решил, что сойдет, только штаны посоветовал надеть спортивные.

    - А какая разница? - удивилась я.

    - Поймешь, - ответил он.

    Мы вышли на улицу. Горы ослепили нас солнцем, отразив его лучи много раз. Горы впереди, горы сзади. Поселок, зажатый в узкой расщелине, затканной пойманными солнечными лучами, как золотой паутиной.

    Неизменное "армянское собрание" у подъезда. Они словно ожидали нашего появления, заговорили по-своему, как будто камешки рассыпались, маленькие на большом.

    Ребята усмехнулись и пропустили нас вперед, закрыв спинами от любопытных глаз. Мы быстро перешли единственную улицу и направились к горному склону. По дороге перебрались через замерзший ручей, и там тропинка сразу сломалась, встала на дыбы, градусов под семьдесят. Мы пошли цепочкой: Игорь с Таней впереди, я за Таней, Олег замыкающим. Тропинка оказалась хорошо утоптанной, ступни оставили в утрамбованном снегу что-то наподобие ступенек. Вначале мы поднимались довольно быстро, но затем подъем стал круче, а мои, точнее папины, сапоги жутко скользили, поэтому я то и дело съезжала на Олега. Он посмеивался, подталкивая меня сзади, а я чувствовала себя неловко из-за своей неуклюжести и из-за его ладоней на моих бедрах. В конце концов, опираясь на его руки и плечи, мне удалось взобраться наверх.

    Перед нами открылась довольно ровная площадка: большой уступ, поросший сосняком. Почти весь уступ занимал полуразрушенный армянский храм. Коричнево-серые развалины некогда были, очевидно, монастырем, сохранилась часть каменной стены, окружавшей двор. На крыше храма укоренились несколько сосенок. Горы приняли человеческое творение.

    - Войдем? - предложил Олег.

    Мы вошли, кажется, в окно.

    Внутри здание было похоже на пересохший колодец, на дне которого скопился самый разный мусор: обломки кладки, щебень, пустые бутылки, высушенные и распадающиеся в прах куски древесины, обрывки бумаги…

    - И сюда добралась цивилизация, - заметила я, разочарованная таким состоянием древнего святилища.

    - Посмотри, - указал Олег. Я оглянулась.

    На груде хлама, стояло прислоненное к стене гипсовое распятие, белое и чистое, оно сияло в полумраке, и распятый Христос продолжал мучиться на своем Кресте.

    - Откуда это? - удивилась я.

    - Люди нашли, здесь же, в мусоре, и поставили. Вот.

    - Однако это не мешает им пить здесь водку, - я пнула ногой одну из бутылок. Распятие приковывало мой взгляд, но мне неловко было смотреть на него. В узкие проемы, бывшие некогда окнами, протискивалось солнце, оттого распятие, странным образом освещенное, было похоже на человеческие кости, выбеленные временем.

    - Пойдем посидим под стеной, - предложил Олег.

    Мы выбрались из храма и направились за стену, точнее за остаток стены, давно уже ставшей единым целым со скальной породой; уселись с подветренной стороны, на прогретую солнцем землю, покрытую прошлогодней сухой травой и опавшей хвоей. Было очень странно видеть перед собой снежные сугробы, а лицом и кожей ловить яркую теплоту лета. Я закрыла глаза.

    - А мороз-то градусов восемь, - предположил Игорь

    - Да, - согласилась Таня. Они устроились рядом с нами и затихли.

    - Хорошо тебе? - спросил Олег.

    Я только слегка кивнула в ответ.

    Мне было хорошо. Я пыталась дышать так, как привыкла в городе, но получалось по-другому: так, будто не дышишь, а совершаешь некое действо, словно пьешь святую воду, медленно и глубоко, ощущая каждый вдох-глоток. Мои спутники о чем-то говорили, но я не слушала их. Я хотела остаться одна в этой тишине, близко к солнцу и далеко от людей.

    Из сладкого оцепенения меня вывел резкий, похожий на короткий взвизг, звук.

    Неожиданно Олег толкнул меня, и я повалилась на бок, трава царапнула мне щеку, я открыла глаза.

    - Что случилось? - прямо передо мной глаза Татьяны, в них ужас.

    - Ты цела? - спросила она.

    - Да.

    Олег с Игорем бежали к храму, хруст камней и снега под их ногами шарахался эхом между сосен.

    - Куда они? - спросила я у Татьяны.

    - На крышу, - ответила она.

    - Зачем?

    - Там армяне из ружья стреляют.

    Она уже не смотрела на меня, а, привстав с колен, вглядывалась вверх; я проследила ее взгляд.

    На крыше храма двое подростков из местных стояли и смотрели на бегущих внизу наших ребят.

    - Ой, что будет! - пискнула Татьяна.

    - А что будет? - переспросила я.

    - У них же ружье! - она чуть не плакала.

    - Эй, пригнитесь! - крикнул нам Олег. И мы присели, как по команде, за спасительную стену. Ветер донес до нас обрывки короткой перебранки.

    - Не стреляли больше? - спросила Татьяна.

    - Нет, вроде, - ответила я, продолжая не понимать происходящего.

    Мы не высовывались.

    Ребята вскоре вернулись, в руках Олега была старая двустволка, он небрежно бросил ее на землю и подсел ко мне.

    - Испугалась? - он потянулся к моим волосам, поправил прядь возле уха. - Не поцарапало?

    - Нет, - я почувствовала прикосновение его пальцев к моему виску и почему-то не отстранилась. Прикосновение было мягким и властным одновременно. Он так смотрел на меня, как будто имел на это право. И я готова была согласиться на это право.

    - Зачем вы отобрали у них ружье? - возмутилась Таня, - теперь в поселок лучше не возвращаться.

    - Мы им еще и накостыляли, чтоб не выделывались, - сообщил Игорь, - от самого поселка за нами шли, перед девушками хотели себя показать… Герои, чтоб их!

    - Да что случилось? Чего вы к ним привязались, они же вас не трогали?

    - Не трогали, - согласился Олег, - они и не тронули бы. Они на крышу влезли и по пустым бутылкам стрелять стали. А стрелять-то и не умеют. По камням попадают. Пуля от сосны срикошетила, я только успел увидеть, как у тебя на виске шевельнулись волосы. Когда я тебя толкнул, это уже не имело смысла, поняла?

    Я поняла. Настроение было испорчено. Первый порыв бесстрашия прошел.

    - Пойдем отсюда, - приказал Олег и поднял ружье. Мы подчинились и побежали к тропинке. Спуск был стремительным, я шлепнулась на зад и половину пути просто съехала, кое-где помогая себе ногами.

    Случившееся я воспринимала как ненужную, лишнюю суету: кто перед кем красовался, зачем? Те двое на крыше были просто мальчишки.

    - Ой, убьют, - причитала Татьяна, - все равно убьют!

    Я молчала всю дорогу и злилась. Олег с Игорем совещались о каких-то металлических прутьях, с которыми они пойдут драться спина к спине…

    - С кем драться-то? - не выдержала я, - с пацанами? Так надо просто к их родителям сходить и все объяснить. И ружье вернуть, конечно.

    Олег хмыкнул:

    - Теперь, ахчи, говорить бесполезно. Теперь на нас весь поселок выйдет, как свора трусливых псов. А нас только двое, поняла?

    - Поняла. Что такое ахчи?

    - Ахчи - по-армянски девушка. Законы гор, ахчи.

     * * *

    Дома, переодеваясь, я оглядела свои джинсы; краска, синяя краска индиго вся осталась на горной тропинке.

    Олег зашел за мной примерно через час. Я открыла дверь, и он сразу отругал меня:

    - Зачем открыла?

    - Я же спросила: "Кто там"? - обиделась я.

    Он стоял в дверном проеме насупившись, руки в карманах, и качался с пяток на носки.

    - Пойдем к нам.

    - Зачем?

    - Просто так, пойдем.

    Видимо, я должна была чувствовать себя сопричастной к случившемуся. Я как бы была теперь "в деле" своих, против чужих. Это было глупо, но я снова приняла правила игры; сунула ноги в тапочки, закрыла дверь и поднялась на третий этаж.

    В квартире никого не было.

    - Родители на работе, а Игорь у Таньки, - быстро объяснил Олег, - Советуются.

    - Вас что, действительно могут убить? - засомневалась я.

    - Могут, теоретически… Они же честно драться не будут, они исподтишка все делают. Семеро одного не боятся.

    - А уладить это можно?

    - Вот Танькин отец, может быть, и уладит. Пули ему отнесли, ружье тоже.

    Мы прошли в комнату, там стоял накрытый стол, с кучей закусок и несколькими початыми бутылками водки.

    - Пить будешь? - спросил Олег.

    - Нет, с чего это? - удивилась я.

    - Так, - он пожал плечами, - у бати день рождения был вчера, так и не убрали. Мать думала, мы сегодня посидим. Посидели…

    Он продолжал держать руки в карманах, словно боялся их выпустить. Мы стояли у стола, и я совершенно не представляла себе ни зачем я пошла с ним, ни то, о чем я должна с ним говорить.

    - Ну, как хочешь, - нарушил он молчание, - я тоже не буду. Он резко повернул ко мне голову:

    - Что делать будем?

    - Знаешь, я лучше домой пойду, - ответила я, почувствовав возрастающее напряжение внизу живота, и мне стало не хватать воздуха.

    - Что тебе там делать? - он подошел ко мне сзади и, обхватив руками мои плечи крест на крест, сильно прижал к себе. Моя спина одеревенела, сопротивляясь. Он склонил голову и стал целовать меня в шею, перебирая кончиком языка пряди волос.

    Кожа на спине и шее покрылась пупырышками от отвращения. Мне захотелось закричать. Вместо этого я схватила его за запястья и развела тиски его рук.

    - Не надо! - лицо залила краска стыда. Я не знала, что делаю здесь с этим совершенно чужим человеком в пустой квартире, с накрытым столом и с кроватью у стены, зовущей и бесстыдной. Я стыдилась незанавешенных окон, в которые еще проникало пойманное горами солнце.

    - А что надо? - он развернул меня к себе лицом, сделал шаг назад и снова засунул руки в карманы.

    - Ничего не надо. Извини, я домой пойду. - Я не понимала, почему он ведет себя так.

    - Игорь там, с Танькой, - сказал он, - я один, как дурак…

    - Но я же не виновата в этом!

    Олег пошел на меня грудью, и я стала отступать, пока не уперлась в кровать, и он снова слегка толкнул меня. Я покачнулась, не удержала равновесия и вынуждена была сесть.

    - Посиди со мной, - попросил он жалобно.

    - Зачем? - насторожилась я.

    - Просто так.

    Он опустился рядом и снова обнял меня, потянулся губами. Я встряхнула головой. Он задышал прерывисто и с силой опустил меня на спину, навалившись сверху всем телом, стал искать мои губы. Я, сжав зубы, забилась под ним. Олег приподнялся, опираясь на руки, навис надо мной, посмотрел с любопытством и какой-то тревожной злостью.

    - Какая ты красивая…

    Меня тошнило.

    - Спасибо. Пусти!

    - Не пущу, - он улыбался.

    - Зачем ты так? Пусти!

    Он убрал руки и сел, освободив меня. Я сразу вскочила и пошла к выходу.

    - Я тебя обидел? - крикнул он мне в след.

    - Да, - ответила я.

    - Ну, прости…

    Он догнал меня одним прыжком, стал спиной к двери:

    - Простишь?

    - Прощаю, прощаю, - поспешно произнесла я. - Пусти!

    - Нет, так не уходят, ты обиделась на меня, да? Обиделась!

    Ну, как я могла объяснить ему? Как я могла объяснить ему, что я не та, не та, не та! Очарование гор отпустило меня, и я не понимала, за что я должна платить собой.

    Он изучал меня, как охотник или хищник, изучающий жертву, прикидывающий расстояние для прыжка. И вдруг охотник опустил ружье, а хищник передумал.

    Олег, не глядя, повернул замок, распахнул дверь и отступил, открывая мне путь.

    - Иди домой!

    Я шагнула на площадку, и он, в третий раз за сегодняшний день подтолкнул меня в спину, к лестнице. Молча вернулся в квартиру и захлопнул дверь.

    * * *

    Ошарашенная, я сбежала по ступеням и влетела в свою квартиру.

    Мать была дома. Она выглянула из кухни на шум:

    - А, это ты? Ну, как? Ходили?

    - Ходили. Там ребята с местными поссорились, - я старалась сдерживать дыхание, сердце продолжало бухать в ребра.

    - Помирятся, - донеслось с кухни.

    * * *

    Не помирились.

    Поздно вечером у подъезда собрались оскорбленные горцы. Что там произошло, не знаю. Скорее всего, ничего не произошло, и разбираться пришлось родителям, а не детям. Но на утро и мой несостоявшийся любовник, и его брат были спешно отправлены к родственникам в Ереван.

    Я же остаток каникул общалась исключительно со своими родителями и любовалась красотами маленькой горной страны.

    Улетала я днем. Новенькая дубленка, кокетливая шапочка и модельные сапоги на высоченных каблуках способствовали трезвому взгляду на жизнь. Аэропорт Шарля де Голя больше не производил на меня впечатления космического сооружения, он просто казался слишком большим.

    

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ирина Щеглова

У меня виснет компьютер. Через каждую строчку виснет. Ему нет никакого дела до моих попыток написания своей автобиографии. Ну, родилась я в 1963 году, ну и что? Плевать он хотел на день моего рожд�...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

РИКОШЕТ. (Проза), 3
Пограничье. (Проза), 1
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru