Проза
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Валентина Юрченко

г. Москва

СОБАЧЬЯ СВАДЬБА

Повесть

1

С утра позвонила Полине:

- Как ты?

- Да звездец, Ксюха, полный! Я в шоке. Подожди, в ванную зайду.

- Ивановна рядом?

- Ну.

- Чего у тебя?

- Да ужас! Может, приедешь вечером?

- Не могу. У меня на вечер билеты. Домой еду, уже собралась. У предков тридцатилетие, как они поженились. Дата. И так еле с работы отпустили. Ты можешь сказать, что случилось?

- Да... боюсь я. Слушай, Ксюх, а телефоны прослушиваются в наше время?

- Успокойся ты, кому мы нужны.

- Знаешь, не нужны. А откуда у него телефон мой?! Ты да Ивановна знает.

- У кого, у него?

- У мужа!!!

- Он в Москве, что ли?

- Тю! А, по-твоему, я бы так дергалась?

- А хочет чего?

Полина никогда не замечает, что она непоследовательна в разговорах и действиях. С Полиной меня познакомили в Киеве, но по-настоящему раздружились мы только в Москве три года назад.

- Богдана! Звездец, три года не нужен был, а теперь: "Право имею, право имею". Какое право? Ребенок рос без тебя, воспитывался. Да он забыл давно, как ты выглядишь! Папочка, тоже мне. Оно мне надо? А может, правда, Ксюх, денег дать хочет? Не помешали бы. Все, главное, в одну кучу.

- Что у тебя за грохот?

- Ивановна чего-то уронила на кухне.

Светлана Ивановна - нянька, дальняя родственница, не без труда вызванная из Пензы за невысокую плату. Она с Богданом сидит, пока Полька работает.

- А у тебя чего?

- Подожди, поезд проедет, - теперь наш разговор перебивает шум электрички.

Мелкой дрожью забились стекла платяного шкафа - как в деревне, когда по улице тарахтит трактор. Я снимаю маленькую комнатку с крашеным дощатым полом в двухэтажном доме за Карачаровским переездом. В комнате - комод, дубовый стол, кровать с пружинами и этот шкаф, напоминающий склеп.

- Все, оттарахтел, говори.

- Как там твой Эдик?

Я пожимаю плечами, как будто Полина может это увидеть.

- Кому верить, Ксюха? - привычное завершение разговора.

- Себе, - традиционный ответ. - Да, совсем забыла. Знаешь, кого вчера встретила? Галку помнишь? В метро, представляешь? Совсем не Галка, очень изменилась, в жизни бы не узнала, если бы она меня за руку не остановила. Я говорю, какими судьбами, гастроли, что ли?

- Да ты что? Боже, сто лет о ней ничего не слышала! Ну!

- Она сейчас здесь, в театре работает, на премьеру нас пригласила. Я сказала, что ты в Москве, она обрадовалась. А о себе не колется, в театр зовет, там нормально, типа, поговорим.

- Так что ж ты молчишь! Премьера когда?

- Она звонить обещала, обязательно надо сходить.

- Обязательно. Надо же, везде одни наши...

Я кладу трубку, беру дорожную сумку. В прихожую выходит заспанная хозяйка.

- С работы - на поезд?

- Да. Не успею заехать.

Я выхожу из подъезда. "Здравствуй XXI век" - на стене Карачаровского завода ультрамодными огнями гелевых ламп светятся буквы: единственный ориентир в темноте здешнего утра.

Зима в Москве начинается в конце октября, а заканчивается - в апреле. Ежась, вдыхаю морозный воздух. Толкаюсь, занимаю в троллейбусе место. Теперь минут двадцать и подремать можно.

Троллейбус гудит сонным ульем. Открываю глаза. Стоим в пробке. Справа - красные резные стены Покровского монастыря. Каждый раз, проезжая мимо, думаю, что надо сходить. Полина говорит, ей матушка Матронушка здорово помогает: нужно только очень просить, мощам поклониться, икону поцеловать.

На перекрестке, рядом с монастырем, - ловушка гибэдэдешная. Утренняя такса - полтинник. Вон уже палкой машет, вызывая на обочину "ауди".

На Красных воротах перебегаю дорогу, сворачиваю во двор, поднимаюсь на второй этаж в агентство недвижимости.

- Привет.

- Ого, сумочка! Ты обратно когда?

- Через неделю, Танюшка. Соскучиться не успеете.

Танюшка - младшая в коллективе, ей и двадцати нет. Веселая болтушка - умеет разрядить напряженную ситуацию.

- Тебе по возвращении шефа встречать, - тут же командует Ник, новый заместитель директора.

- Слышишь, Никита Яковлевич, а может, он сам доберется? Не маленький, и в Шереметьево не впервые. Тем более, с курорта. Отдохнул, сил много.

- Без может. Любишь кататься... Заодно введешь его в курс дел. На Колькиной машине поедете.

- Хоть на этом спасибо, - я включаю компьютер.


Поезд качнулся и замер. Яркий свет разбудил пассажиров.

- Гривну за рубли! За рубли гривну. Доллары покупаем, доллары!

По вагону скачками перемещаются проводники и менялы.

- Просыпаемся! Готовим паспорта. Просыпаемся, пассажиры!

В тамбурах слышится шипение рации и рычание пограничных собак, кому-то в последний момент предлагают заполнять декларацию. Я смотрю на часы. Зерново - стоять минут сорок.

- Российская пограничная служба. Ваши документы, пожалуйста.

Я оказалась в Москве семь лет назад. С собой у меня был минимум личных вещей, новый паспорт гражданки Украины и деньги, которых хватило, чтобы расплатиться за комнату на Рязанке. Семь лет назад мы спланировали мое бегство в Москву - мы с Галкой - ее я и встретила день назад.

Удивительно. Проходят годы, стираются из памяти события, а потом вдруг - лицо, как лезвие под ребро: неожиданно, дерзко...

- Счастливой дороги, - мне возвращают паспорт.

И все же, несмотря на это пограничное унижение, выдуманное озлобленными националистами-шовинистами, я люблю поезда. Гуманное средство передвижения: если вовремя ограждаешь себя от попутчиков, успеваешь привести мысли в порядок, настроиться на ритм того города, куда направляешься.

В вагоне всеобщее оживление.

- Смотрите, смотрите, якого мордатого понесли!

- Мама, то розовая собачка!

- Яка ж собачка, то - кот.

- Не кот! Попугай!

- Мама, хочу собачку!

- На вулицю все одно не пускають.

- Не страшно. В Конотопе купим. Там тоже таки будуть. У нас, може, й дешевше.

Я не выдерживаю и вместе со всеми выглядываю в окно. На перроне - город мягких игрушек: пятнистые огромные далматинцы, рыжие глазастые бульдоги, синие слоны, мыши в кедах; розовые, белые, голубые моськи, коты, попугаи, жирафы. Их наперебой предлагают купить местные жители. После смены на фабрике рабочие вынуждены идти на вокзал, чтобы "отбить" зарплату - ее выдают товаром. Поэтому их моськи скулят и ходят на задних лапах, слоны улыбаются, мыши поют популярную музыку, а куклы говорят: "I love you", будто говорить "люблю тебя" - унизительно.


Наш роман с Эдиком начался в сентябре и оказался столь же ярким, как ушедшая осень двухтысячного. Природа словно потребовала финала драмы: пронеслась по Москве стремительно, напоминая карнавальное шествие, и разбросала разноцветный гербарий. Она оборвалась, не успев состояться, непритязательно уступая место зиме. Нашему роману шел шестой месяц, но меня никогда не покидало ощущение, что мы скоро расстанемся.

В начале сентября Эдик привел в агентство иранца. Иностранец не знал русского, и Эдик был у него посредником-переводчиком.

Клиенты зашли в офис без стука. Эдик окинул взглядом сотрудников и посмотрел мне в глаза. На нем был черный костюм, черный кожаный плащ, черные туфли.

Эдик быстро и без интереса уточнил условия съема квартиры, прочел контракт, перевел все иранцу и, воспользовавшись паузой, подошел к моему столу.

Был конец рабочего дня.

- Устала?

Я поняла, что он не испытывает неловкости из-за маленького росточка, но взгляда выдержать не смогла.

- У тебя есть любимый мужчина? - Он и на этот раз ответа не ждал.

Вечером мы занимались любовью у него дома, - следствие неистребимого любопытства и неумения говорить "нет".

- Вытри помаду.

Эд был брезглив, опрятен, грубоват и порывист. Быстро восстанавливался, разговаривал мало, - в основном односложными предложениями.

- Я шесть лет сидел. Хищения. Крупные, - сообщил он, привлекая меня к себе. Страшно не было - я безропотно подчинялась порыву.

Запомнилось утро. Шел тихий осенний дождь: не было ветра, капли не барабанили по металлическим крышам балконов, - какое-то безвременье, как в космосе. Не хотелось, чтобы наступал день.

Провожая, Эд не узнал номера домашнего телефона и не назначил мне встречи. Я была уверена, что длина такого романа исчисляется ночью, и не понимала, как согласилась на это.

Эд позвонил в агентство ближе к обеду. Удостоверившись, что со мной все хорошо, он положил трубку. Впервые в жизни я почувствовала себя проституткой.

После работы, злясь на себя за то, что потребность обращаться к Богу возникает лишь минуты раскаяния за поступок, я решила зайти в Покровский. Погода была хорошей, в людный троллейбус залезать не хотелось, и я побрела дворами пешком. Вечерний воздух бабьего лета был глубоким, парным, насыщенным. Казалось, вдыхая его, пьешь молоко. Только через пару кварталов я заметила, что за мной медленно следует серый "фолькцваген".

- Девушка, время пить херши, - Эдик открыл правую дверцу автомобиля.

Эд никогда не дарил мне подарков или цветов, мы не ходили в театры, на концерты, в кино, не сидели по ресторанам, Эд запрещал звонить на мобильный. Он заезжал ко мне на работу в удобный для него вечер и вез к себе, в двухкомнатную квартиру на Пражской. Он не доверял даже приготовление ужина: включал видео и шел в кухню. У него был хороший вкус, хорошая библиотека и хорошая коллекция психологических фильмов. Я не знала, чем он занимается, и каждый раз боялась об этом спросить.

В нашу вторую встречу Эдик принес из рабочего кабинета - соседней комнаты - гитару. Пел блатные, пел хорошо.

- Редко играю, так - для тебя, - он поставил гитару и улыбнулся,- впервые.

А еще через час спросил:

- Пойдешь за меня замуж?

- Ты даешь! Ты же видишь меня второй раз в жизни.

- Ну и что. Я все о тебе знаю. Значит, нет?

Я рассмеялась.

- А чего ты хочешь? Ребенка? Карьеры? Денег? - Эд мыслил глобальными категориями. - Знаешь, чем отличается умный человек от глупого? Только глупый выбирает, умный берет от жизни все.

Как-то утром к Эду пришел друг, и они, уединившись в кухне, о чем-то горячо спорили. Я плохо понимала причину размолвки: Эд открыл в ванной кран - шум воды перебивал голоса. Поняла только, что проблема была в паспортной фотографии, - зависимый от социума как никто другой, Эдик умудрялся соприкасаться с ним лишь тогда, когда в чем-то остро нуждался.

Однажды он позвонил ночью:

- Мне плохо.

Спросонья меня радовало лишь то, что звонок не поднял с постели хозяйку.

- Мне плохо, ты можешь приехать сейчас? - внятно повторил Эд. Я вышла из подъезда минут через пять.

Около часа ночи Эдик встретил меня у своего дома в деловом и как всегда черном костюме. Видно было, что спать он еще не ложился.

- Садись в машину, через пару минут едем. - Эд не позволил мне говорить. Спросить: "Ты издеваешься? Что случилось?" и "Куда едем?" - мне удалось только после того, как мы покинули пределы Москвы.

- Едем мы в Питер. Ничего не случилось. А собственно, с чего ты взяла, что я издеваюсь? По-моему, я не похож на шута.

- Нет, но ты звонишь ночью, говоришь, что...

Эд резко остановил машину, откинул передние кресла. Позвоночник уперся в изгиб сиденья. Даже при включенной печке от окон тянуло холодом. Особенно стало неприятно, когда я поставила босую ногу на резиновый коврик.

Эдик не церемонился: я почувствовала резкое, глубокое и болезненное вторжение. Будто впервые: осознаешь, что происходит, и терпишь. Как мученица. Взять на себя грех - это из христианства - оправдывается страданиями за опороченных. К тому же в глуши, в темноте, на окраине города была очевидна бессмысленность противодействия. Задевало другое: в тот момент мне пришло на ум, что я заслуживаю подобного обращения.

Эдик смотрел в глаза:

- Так пойдешь за меня замуж?

- Нет, - я сказала со злом, освобождаясь от рук.

- Третий раз попросишь об этом сама. - Эдик рванул сцепление. Меня поразило, что его костюм нисколько не пострадал от нахлынувшей страсти.

Проехали мы не более километра.

- Я же сказала, останови.

Эд глянул вправо: хотел убедиться, что я не собираюсь глупить. Я и не собиралась. Мое тело, упругое и возбужденное, теперь само предлагало себя.

Эд исполнил просьбу со снисхождением.

- Ты - пилигрим, - вряд ли я поняла, что он говорит правду.

Эдик всегда умело, словно специально акцентировал внимание на моих слабостях. Но чем чаще он это делал, тем безнадежнее я привязывалась к нему.

Потом мы долго ехали молча. Будто в пустоте или пустыне. Я смотрела на звезды и представляла, как ищу новую работу после скандального увольнения.

Мы добрались быстро - еще было закрыто метро.

- Видишь вокзал? Поднимайся в зал ожидания, купи кофе, я скоро буду.

Я послушно открыла дверцу машины - лицо обжег колкий ветер. С трудом передвигаясь по льду, я побрела к зданию. Весь город походил на огромный каток - улицы, тротуары, дорожки лишь местами были прикрыты снегом, выпавшим ночью.

"А если Эд не вернется?" - эта мысль покинула меня только тогда, когда у лестницы на второй этаж я наткнулась на двух бомжих. Широко разбросав ноги, они полулежали, облокотившись о первую ступеньку: одна всласть отхаркивалась, затягиваясь вонючим дымом, другая ждала курева. Обе пренебрежительно смерили меня взглядом, просчитывая, стоит ли пропускать. Немыслимый город - даже бомжи в нем живут по своим законам: не опасаются нарядов милиции, не довольствуются пивными бутылками, кичатся язвами и не стесняются вшей. Они подходят к буфетчице, и та продает им водку или протягивает дольку лимона из недопитого чая. Новый пассажир вызывает у них интерес секунд на двадцать, потому что в их глазах - это мы чужаки - уличные.

Я с трудом нахожу силы, чтобы переступить через ноги, покрытые струпьями, - достоевщина в чистом виде.

На втором этаже тоже спектакль: бомж толкнул спящего соседа, и тот щедро рассыпается бранью. Просыпаются остальные дворняги, образуя лагерь болельщиков и судей. Первые - оскорбленные - провоцируют, вторые уверенно угрожают. Только с появлением колченогого - высокого, хромого, одетого лучше основной массы бездомных - они замолкают, расползаясь, как тараканы при резко включенном свете. С первого взгляда понятно: явился главнейший.


Эд забрал меня часа через три.

- Думала, не приду?

- Думала. Где ты был?

- На Черной речке.

- Что?

- Не знаешь, где Пушкин стрелялся?

- Знаю.

- Хочешь, туда съездим?

- Нет.

- А чего хочешь? В Эрмитаж? Зимний? На Васильевский, может?

- Домой.

- Как скажешь.

Мы прошли мимо остановки трамвая. Оконные рамы кварталов сосульками свисали со стен, готовые рухнуть в любой момент вниз.

- Смотри.

- Что?

Я ткнула пальцем в лежащего на скамейке бомжа - он смотрел в небо и замерзал. Наверное, ночью он видел те же звезды, на которые смотрела и я из окна Эдикиной машины.

- Так везде.

У Эда не было постоянной подруги. Я поняла это, впервые очутившись у него дома. Были на крайний случай. Дом выдает - с евроремонтом ли, с видеотехникой, вычищенный до блеска - у мужчин, долго живущих без женщины, он будто выхолощен.

Мы сели в машину.

После этой поездки я рассказала об Эде Полине.

- Уголовник? - Полина долго молчала в трубку.

Чтобы избежать недоразумений, я настояла позвать в гости подругу. Эдик не пощадил ее самолюбия.

- Думаешь, Москве тебя не хватает? - спокойно спрашивал он у Поли. - Сколько стоит честный актерский труд выпускников киевских вузов?

Особенно его интересовало, почему Украина думает, что она - мать городов русских.

Полина ушла через час, сообщив, что ей срочно нужно к ребенку.

- С кем ты живешь? Он же урод! - выслушивала я ее возмущения. - Знаешь, что мне Эдик твой предложил, пока ты в комнате фильм искала? - Полина свирепела с каждой фразой все больше. - Замуж предложил! Ребенка захотел от меня!

Я не сомневалась, что Полина не сочиняет. Лица для Эдика не имели значения. Была четкая схема жизни, в которую, как в капкан, угождали те, кто больше всего совпадал с ее трафаретом.

- Ксения! Что ты молчишь? Я надеюсь, ты сегодня же дашь ему от ворот поворот?

Полина была пуглива не только в силу характера. До переезда в Москву прежний супруг хотел отнять у нее Богдана. Он оплатил поимку жены с сыном. Полине месяц приходилось скрываться у подруг и родителей. Сначала желание ехать в Москву совпало с борьбой за Богдана, а потом превратилось в бегство. Полина поняла: только за пределами государства сможет сберечь для себя сына. В Москве преследование прекратилось, но пережитый стресс заметно повлиял на подвижную психику - теперь Полина всегда озирается и во всем видит опасность.

- Посмотрим, - я не смогла сказать, что уже влюблена в Эда.

- Подружка, ты деградируешь, - Полина бросила трубку.

Киев встречал ремонтом вокзала, я с трудом нашла выход. С рекламных щитов улыбались пышногрудые молодички в национальных венках и костюмах. Пришедший поезд метро весь как этикетка украинской водки "Первак" - красный, в огурчиках.

Я решила поехать через метро "Дружба народов", а там на автобус - и дома. Я долго избегала этого маршрута - он напоминал мне о причинах, которые заставили меня уехать из Киева. Вот и ранее ненавистная остановка. Справа от нее в южном направлении - Выдубицкий монастырь.

Рисунок  Е.Шуруповой

Дома - праздник: пахнет жареным мясом, на подоконнике стоит торт. Мама режет овощи на салат, а отец стремительно перемещается от кухни до гостиной, от гостиной до кухни, то забывая взять нужную тарелку, то пытаясь отнести еще не готовое к подаче блюдо.

Папа не умеет ждать, а от желания сделать все побыстрее создает вокруг себя суету. В такие моменты важно его чем-то занять, и мама поручает отцу купить хлеб. Папа собирается в магазин неохотно, но быстро и по-деловому. Сталкиваюсь с ним в прихожей и, обнимая, вижу через открытую дверь гостиной, как скатерть с правой стороны стола дала крен и, выгнувшись, топорщится на углу. Значит, первым поручением мамы была сервировка стола. Я улыбаюсь и с пониманием хлопаю отца по плечу.

- Что тебя в Москве держит? - возвращается мама к вечному разговору. - Только деньги за квартиру выбрасываешь.

Вот уже семь лет я не знаю, как ответить ей на этот вопрос.

Вообще, семья удивительная инстанция - в ней каждый прячет свою несостоятельность, и прежде всего социальную. А социум - как одухотворенная плазма, принимает всех: в том числе и людей, для брака не созданных. Моих родителей он приютил из жалости, - таких семей много: они живут, наблюдая за миром, они уязвимы больше других и умеют прощать, потому что не в состоянии ненавидеть. Острее других они нуждаются в идеале, но однажды обманутые, не сознаются, что сделали неправильный выбор, а потом, если позволяет политика, прячутся за религией, если нет - проповедуют нигилизм. Они занимаются сексом, чтобы не испытывать неловкости от взаимного присутствия, и заводят ребенка, как правило, одного, чтобы внушить ему собственные иллюзии.

Плодородная земля Малороссии странно переплела генеалогические ветви моих предков. Поляки-дворяне по линии папы бежали от гражданской войны через Питер, а мамины, опять же католики, - от восстания в Польше. Украина скрестила, приютила, но и будто растворила в себе породу обоих родов: бабка отца вышла замуж за мужика, а наследие по линии мамы разбазарило время и тринадцать детей моей прабабушки.


- Как съездила? - не успела я и переодеться, как позвонила Полина.

- Ты словно с биноклем. Следишь, что ли?

- Разведка.

- Ясно. Поль, спешу, забежала сумку забросить. Шефа едем встречать. Колька ждет. Созвонимся, о кей?

- Ничего не знаю, вечером ты у меня. Возражения, родная Ксения, не принимаются. Я жду нужного тебе человека, - Полина поставила ударение на каждом слове последнего предложения.

- Так кого ждем?

- После работы ты у меня. Иначе можешь забыть номер моего телефона. Я не шучу.

Спорить мне было некогда.

С Полиной дружить тяжело не только из-за ее эксцентричности. Желание "трахнуть всю Москву" - это она сама так говорит - не покидает ее никогда, даже в моменты глубокой депрессии. Она приехала стать певицей, и хоть ее можно считать хорошо устроенной - ночные клубы, где она выступает, дают неплохие доходы, мечтает она о другом - отсюда и нервы, и взвинченность. Второй год практически безрезультатно - так считает Полина. И не дай бог ей сказать, что она везучая. Полину устраивает только большая сцена, а иначе смысл-то какой? Поэтому каждое ее движение - это трата жизненного потенциала, и оно должно быть не бесцельным, а шагом, который сократит ее путь к славе.

Проехали Химки. За окном - то заснеженные ели, то козырьки остановок. Стрелка спидометра, вздрагивая, движется по часовой. Уже минут через двадцать покажется Клязьма, а там и аэропорт. Я просматриваю документацию. Наш шофер Колька хохмит - не столько водительская привычка, сколько натура. Кольку любят, он от природы комик.

- Ко мне айзеры сегодня в метро лепились, прикинь, Колька.

- Чего же тут удивительного, ты девка видная.

- Так им дай бог по пятнадцать, если не меньше. А наглые! Раньше айзеры только на рынках были, и то взрослые.

- Плодитесь и размножайтесь. Процесс всем нравится, не только русским.

- Вот именно. Помню, как только приехала, такую трогательную картину на ВВЦ видела: мамаша свое армянское чадо выгуливала, фонтаны ему показывала. А ему года три, может, четыре. Такой аккуратненький весь, в костюмчике-троечке - видно, на заказ делали, а глазки-бусинки - сплошное умиление. Выросли, блин.

- Новое поколение выбирает Ксюху!

- Хватит прикалываться. Между прочим, это уже серьезно. И главное, чувствуют себя, как дома!

- Так они и дома. Вот у тебя хата есть? - Нет, а у них есть. И квартира, и дача, и школа - все на мази. И кто после этого хозяин? Они или вон хохлома ваша? - Колька машет в сторону обочины.

- В смысле хохлома?

- Девки ваши украинские. Вон парами на съем стоят, видишь сколько - бери не хочу, как коров нерезаных.

- Не все же, кто с Украины приезжает, здесь оказывается.

- Все. Жить-то хочется, хочешь жить - умей е....ться Ты еще устроилась ничего, а в основном - на стройке ваши, с вонючим мясом на рынке Киевском. Ну, или здесь. Вон смотри, ножки какие, ничего себе. Может, притормозим? До рейса еще сколько времени, а, Ксюх?

- Коль, ты при мне больше такого не говори, ладно?

- Не понял.

- Так. Обидно. Опять не понял?

- Не понял.

- За родину обидно, говорю.

- Я ж не тебя имел в виду. Подумаешь. Обиделась, тоже мне.


Полина гостеприимна - в этом ей не откажешь. Блинчики с творогом и борщ - самое скромное меню для приема гостей.

- Надо салатиков еще нарезать успеть, там я селедочку приготовила. Давай я тебе фартук дам, а ты быстро порежешь, давай? - такое радушие с головой выдает в Поле национальность. Кроме того, ее смех: нарочито-громкий, на низких частотах, исподволь пробуждающий плотский инстинкт - самка, заботящаяся о продолжении рода.

- Что твой муженек? Не звонил больше?

- Ксения, дорогая, если бы не люди, с которыми я тебя, считай, насильно свожу... - она сделала паузу. - Отвадили, слава Богу. Ой, не знаю, надолго ли.

- Рассказывай, кого ждем.

- Не объявился еще Эдик твой?

- Дался тебе Эдик. При чем тут Эдик? Полина, пойми...

- Ксюха, мое терпение лопнуло! Хватит фигней страдать.

- Кто тебе сказал, что я страдаю?

- А что ты делаешь?

- А что ты предлагаешь?

- Во всяком случае на Эдика рассчитывать и не на твоей работе корячиться с утра до ночи. Не переживай, я что-то придумаю. Не веришь? Посмотришь. Ты меня еще плохо знаешь.

Полина уверена, что я достойна и лучшей участи, и больших денег. Ее б воля, она бы только об этом и говорила, но в кухню зашел Богдан, и Полина вынуждена прервать разговор. Благо, ее внимание настолько рассеяно, что, мгновенно переключаясь на новый объект, она тут же забывает о предыдущем.

- Давай, сын, прочти тете Оксане стих, который мы вчера с тобой выучили. Давай, давай, чего ломаешься, - Полина никому не прощает медлительности.

- Не буду, - Богдан супит брови.

- Чего это ты не будешь? Стесняешься, вроде первый раз тетю Оксану видишь.

- Не стесняюсь. Сама говорила.

- Что говорила?

- Чтобы по-украински больше не слышала.

Я начинаю догадываться, в чем причина их препирательств. После переезда в Москву Богдан в одночасье лишился не только опеки бабушек, но и привычного окружения сверстников. Москвичи-погодки не пустили его в свой круг, и Полина решила, что основная причина детского неприятия в южном акценте, - она запретила Богдану разговаривать по-украински даже в быту. Полина и сама бы с радостью забыла об ущербном, с ее точки зрения, происхождении, если бы иногда именно оно не реабилитировало ее в собственных глазах, позволяя рассуждать об ограниченности русскоязычных. Потому под рюмочку она не отказывала себе в желании затянуть народную, а на досуге - разучить с сыном что-то из украинской лирики.

- Так то ж в разговоре, а это стих!

В дверь позвонили.

- Ой-ой-ой, - Полина по-хозяйски засуетилась, - иду, иду.

Несколько минут я слышала заискивающе пошловатую возню подруги, после чего гостя пригласили на кухню. Пропуская радушную газду вперед, коренастый от природы и расплывшийся от излишеств в еде мужчина лет тридцати пяти с наслаждением ущипнул ее за бок. Полина взвизгнула.

- Знакомься, Андрей.

- Оксана, - представилась я и подумала, что в Полине много эксцентричности, но мало вкуса.

С первого взгляда стало понятно, что Полина с ним спит - не часто, без особого удовольствия. Как дань: отдалась - и с гуся вода, будто не она это вовсе.

- Ну и как жизнь, Ксения? Рассказывай, откуда трудовые мозоли берутся? Регистрация, небось, временная? - наглость Андрея обескуражила, но и помогла сориентироваться: выходит, без моего ведома Полина сватала меня на работу. Как-то она рассказала мне о хорошем знакомом, который делает ей бесплатную регистрацию.

Знакомый вел себя так, будто я сама настояла на встрече. Полина правильно рассчитала. Я бы не стала ее выдавать или говорить, что произошла ошибка, - такие люди, как Андрей, не понимают добровольного отказа от денег.

- Расскажи о себе, - Андрей вальяжно развалился на стуле.

Говорить не хотелось, - я была зла на Полину, потому и уложилась в три дежурные фразы.

- Ясно, - похоже, Андрей ничего другого не ждал, но тут же потянулся к трубке, набрал номер. - Слышь, Константиныч, тут человек просится, есть местечко? Угу, свой, только с той стороны. Да, заграница, типа, ридна Украйна. Нам? Очень даже нужны. Думаю, мы им тоже. Подумай, подумай. Ну, платить меньше будешь. Ей хватит, - Андрей окинул меня взглядом, - и повторил: - Хватит.

Полина услужливо разлила коньяк, - пятидесятиграммовая рюмочка потерялась в ладони Андрея:

- А как у нас с совестью? - спросил он у меня вместо тоста.

Трудно было представить более нелепый вопрос.

- В смысле? - даже приблизительно я не понимала, о чем речь.

- В прямом. Ладно, разберетесь, завтра тебя ждут. Запоминай адрес и имя, скажешь свою фамилию на проходной. Пропуск, считай, заказан.

- А что за работа? Что я должна буду делать?

- Там узнаешь, - после этих слов Андрей потерял ко мне интерес. Это был второй раз в жизни, когда я почувствовала себя продажной.

Вечер прошел в напряжении. Полина много пила и смеялась над сальными шутками, а Андрей словно специально лишал меня возможности остаться с подругой наедине, только один раз он прошел в прихожую, чтобы взять из барсетки сигару.

Исключительно чувство долга, старательно привитое в детстве родителями, заставило меня все же явиться по указанному адресу на следующий день.

С утра я назначила Эдику встречу, вкратце пояснив, что собираюсь там делать. Это была первая инициатива с моей стороны за время знакомства - я нуждалась в поддержке.

- Пошли в машину, - Эд как всегда возник тихо и неожиданно.

- Я буквально на полчаса. Здесь где-то совсем рядом, как мне объяснили.

- Тем более. Я хоть машину по-человечески припаркую.

Я села в машину.

- Говоришь, работу меняешь? Шило на мыло? - Эд был в хорошем расположении духа. - Куда ехать, показывай.

Мы остановились у бетонного забора, за которым находилось высокое серое здание, похожее на административное: одинаковые этажи, разбитые большим окнами на квадраты.

- Ты не ошиблась? - Эдик перестал улыбаться.

- Что с тобой? - я попыталась дурачиться, пересказывая более-менее приличные анекдоты вчерашнего вечера, но Эдик не слушал. - Ладно, не грусти, я быстро.

Размышлять не было времени, но мне показалось, что Эд не грустил - скорее, насторожился, как пес. Я чмокнула Эдика в щеку, чувствуя, что каким-то образом влияю на ход наших с ним отношений. Когда я минут через пятнадцать вернулась, Эд грубо спросил:

- Кто дал тебе этот адрес?

- А что?

- Полина?

- А что случилось?

- Я спрашиваю, Полина?

- Ну, да.

- Ясно, - отрезал Эд, разворачивая машину.

- Что ясно? Мне, например, не ясно, куда мы едем? Не к тебе разве?

- Как прошла встреча?

Я не понимала выбранного маршрута, но, наконец, услышала вопрос, который ожидала услышать в первую очередь.

- Встреча. Если бы встреча! Я эту Полину вместе с ее Андреем съем с потрохами!!! - Раздражение Эдика понемногу передавалось и мне.

- Какого Андрея? - Эдик проскочил на красный.

Мне пришлось рассказать о вчерашнем.

- Дальше...

Эдик требовал точных характеристик и кратких ответов.

- Я что, на допросе?

- Дальше, - я поняла, что Эдик не шутит.

- Что дальше? Проторчала на проходной как дура! Пропуск не заказали. А когда я произносила фамилию этого Константиныча, на меня как на конченую смотрели!

- А чего ты туда поперлась?!

Я впервые слышала, чтобы Эдик кричал.

- Не знаю... Ну...

Он перебил:

- Я отвезу тебя домой. На мобильный мне не звонить. Если Полина спросит, ты сто лет со мной не встречалась. Я сам выйду на связь. Ясно? - Больше Эдик не проронил ни слова.

Из своего окна я видела, как он, прежде чем уехать, разговаривал с кем-то по мобильному телефону и смотрел в зеркало заднего вида. О том, что полчаса назад я была в здании ФСБ, я узнаю намного позже. Я восстановлю в памяти, что тогда даже не удосужилась посмотреть на черную вывеску при входе и что все, кого я встречала, были в форме, а зеленый мраморный пол, как зеркало, отражал сразу несколько видеокамер.

Эдик не появлялся три дня, Полина к телефону не подходила.

- Нет ее, Ксюшечка. И сегодня поздно, сказала, будет. Концерты ночные.

Я знала, что Светлана Ивановна говорит мне неправду.

- Когда появится, скажите, что Галя звала на премьеру. Она знает.

Я хотела хитростью вызвать Полину на разговор, но когда эта идея пришла мне в голову, Галя действительно позвонила и пригласила на обещанную премьеру. Это произошло на четвертый день моих поисков.

Полина опаздывала.

- Ну и забралась Галка. Сколько в Москве, но о таком театре первый раз слышу, да и райончик - упаси Бог, - мы сбивали ноги на Юго-Западной.

- Небось, халупа какая-то, - Полина злилась, нервничала, трещала без умолку, нарочно не давая начать запланированный мной разговор. Времени оставалось в обрез.

- Не переживай, без нас не начнут.

Ни я, ни Полина не ошибались. Театр снимал зал бывшего кинотеатра, зрителей собирали долго, затягивая начало. Вышло десятка три, включая знакомых.

Показывали Шекспира - сцены из "Ричарда-II". Галка выходила редко, но неизменно в крашеных перьях и мини-бикини - она была гвоздем порносцен: именно так режиссер прочитывал драматурга. На тонкой талии Галки просматривались синяки от мужских пальцев. Спектакль играли без антракта. В финальной сцене почти обнаженная Галка делала главному герою минет.

Жидкие хлопки завершили показ. Странное чувство - обидно и стыдно, будто сам на сцене позоришься.

С премьерой принято поздравлять, даже если она неудачная. Мы отыскали гримерную. Полина быстро чмокнула Галку в щеку и сообщила, что ее уже ждут, в спешке подкрашивая губы и надевая пальто.

- Если бы вы знали, девчонки, как я ненавижу Москву...

- Галочка, прости, бегу, еще концерт ночной. Звони, не пропадай. Надо встретиться в спокойной обстановке, - Полина исчезла, на ходу наматывая на шею шарф.

- Ксюх, - Галка не поняла, почему Полина не стала меня дожидаться, - приезжай ко мне в гости. Далековато, конечно, на электричке еще три остановки от Выхино, но если хочешь... Только... не в обиду Полине - одна, ладно?

Я хлопнула ее по плечу. Галка улыбнулась - это был наш школьный знак.

2

Галка пришла к нам в восьмой. Ее родителям - семье военных - дали квартиру в Киеве, в нашем районе. Как-то перед уроками Галку представила классная и предложила выбрать место за партой - так было принято: сидеть на узаконенном месте.

Новенькая быстро окинула взглядом класс и подошла к моему столу. "Царевна заморская, пушкинская красавица", - подумалось мне. Во внешности Галки действительно было что-то картинное: тяжелые каштановые волосы очерчивали бледное вытянутое лицо, а черный кружевной фартук просвечивался на солнце. Казалось, будто и хрупкая фигурка Галки должна быть прозрачной.

- Вот и хорошо, я думаю, вы с Оксаной поладите, - довольная Галкиным выбором, сказала, уходя, классная, - только смотрите мне, не болтать за последней партой, - на всякий случай пригрозила она.

Предупреждение было лишним - Галка оказалась молчаливой подругой. Я часто размышляла и в школе, и после, что смогло так быстро и надолго нас сблизить. Думается, мы отличались от одноклассников тем, что между нами всегда существовала негласная потребность друг друга испытывать.

- Генеалогия - история рода. Генеалогическое древо - родословная семьи, изображенная в виде дерева, - объясняет историчка и дает нам задание.

- Тебе после уроков сразу надо домой? - вдруг спрашивает меня Галка.

- А что? - не понимаю я.

- Пойдем после уроков на кладбище.

Уроки заканчиваются, и мы спускаемся в гардероб. Молча выходим во двор - на улице зябко от сырости, висит тяжелый туман, почему-то пахнет грибами. Садимся в автобус.

- На следующей выходим.

- Я не предупредила родителей, что задержусь.

- Не надо жить, как родители, - спокойно отвечает мне Галка, - читала "Лесную песню" Леси Украинки?

Я знаю, что Галка любит историю и литературу, но ее увлечение меня всегда оскорбляет: Галка воспринимает все иначе, чем в критических статьях школьных учебников. Это мнение взрослого человека, им она может довести до истерики любого преподавателя.

- Здоровская вещица. Особенно главная героиня мне нравится - Мавка. Я в словарях смотрела: "мавка", "навка" от слова "навь" - мир мертвых, - Галка делает паузу. - Мавка - душа умершего ребенка. Представляешь, мавки умерли младенцами еще до крещения. Вечная жизнь! Даже не мучились. Они превращаются в молодых красивых девушек и живут по законам природы: просыпаются весной, засыпают осенью. И ничто не может остановить этот процесс. Мавки всегда воскресают, всегда, понимаешь?!

Мы стоим на мосту. Под нами неровной дугой кривятся пути железной дороги, слева чернеют кресты просевшего в землю старого кладбища.


Рисунок  Е.Шуруповой

Или еще случай.

- Пойдем ко мне? У меня предков нет дома, - сказала Галка.

Я кивнула в ответ.

- Я люблю ужинать и смотреть в окно, - сказала Галка, и мы взобрались на подоконник, подтянув к подбородкам коленки. Галка откупорила бутылку вина. - Хочешь, почитаю тебе свой реферат по истории?

Нам задали написать рассказ об исторических местах Киева - о каком-то одном. Галка выбрала материал о Выдубицком монастыре.

Но писала она не о соборах - Георгиевском, Михайловском, не о трапезной и святом источнике, не о колокольне и украинском барокко. Галке приглянулась легенда, и она рассказала о ней по-своему - не как историческую гипотезу. "Днепр, как Иордан, в нем крестили, - цитировала себя Галина. - По нему от Замковой горы, что на Андреевском спуске, вода к низинам несла языческих идолов. "Выдубай, Боже", - слышал деревянный Перун - его поглощало течение, а верующие бежали вдоль берега, боясь потерять Бога. На той земле, где вода все же оставила Перуна, где выдуб он - вынырнул, построили монастырь. Назвали его Выдубицким..."

По летописи, Перун был сброшен с языческого капища на Старокиевской горе, но историчка оценила Галкину работу на тройку из-за "отсутствия описания архитектурного ансамбля монастыря".

- Почему ты не объяснила ей? - мне было обидно за несправедливость отметки.

- Она - дура, - коротко отрезала Галка, не пожелав возвращаться к проблеме.


Осенью девятого Галка сказала, что встречается с парнем и хочет познакомить меня с его другом.

Мы ждали у стадиона "Спартак".

- Вот тот, что справа. Видишь, двое дорогу переходят. Мой - Толик. Да снимись с тормоза!

- Вадим, - мрачно представился друг и тут же поинтересовался у Толика: - Как тебе наши вчера, смотрел?

"Динамо-Киев" принимало "Спартак".

- Куда идем? - бодро спросила Галка.

- На день рождения друга, - так же задорно ответил Толик, - Чанов молоток. Если б не он, вообще бы с позором.

- Попрут Лобана с такими делами. Разве это защита?

- Не попрут, - Толик обнял Галку за плечи. - Что на выходные? - хитро улыбнулся он.

- К жене, - спокойно ответил Вадим.

Друзья работали вместе в фирме. Мы с Галкой были младше их лет на десять. Я не знала, как реагировать на слова Вадика.

Был шведский стол. Гости томно топтались по углам под "Энигму", пили и много курили. Вчетвером мы перебрались в соседнюю комнату.

- Я не знала, что он женат, - Галка чувствовала себя виноватой, - Я поговорю с Толиком, - непривычно оправдывалась она. - Наверное, Вадик любит жену.

Галка ошибалась: любил Вадик только футбол. Он был ироничен в общении и невыразителен внешне: светлая одежда, рыжие волосы, бледное лицо и глаза - серые, будто бы без зрачков.

Когда Галка с Толиком вышли, Вадик предложил мне постель.

- У тебя есть жена. Разве ты не любишь ее?

- При чем здесь жена? Конечно, люблю - то же самое, что любить Киевское "Динамо" и болеть за него. Но это не значит, что я не могу по достоинству оценить хорошую игру "Спартака" или не стану ее смотреть, только потому, что я за "Спартак" не болею. Хватит ломаться, сама этого хочешь.

Я выскочила из комнаты. Галка прощалась с Толиком, убеждая его, что провожать нас не надо. Я поддержала эту идею.

- Никогда не буду рожать! - это был первый пассаж, который выдала Галка, когда мы остались одни.

- Ты чего?! - я даже забыла о собственном возмущении.

- Я теперь знаю, как проводит время мужчина, пока женщина ждет ребенка. Оказывается, жена Вадика сейчас дома, у родителей. Не помню, в Казани, что ли, неважно. Ей скоро рожать. Ты с ним спала?

- Нет, конечно! А ты? С Толиком... что...

- Ненавижу!

Я не поняла, кого возненавидела Галка. Я только знала, что часто ее действия рождены желанием делать не так, как поступали другие: родители, взрослые или учителя, - сопротивление существующему в такие моменты становилось ее жизненным двигателем Галку трудно было предугадать.


Той же осенью девятого класса в конце ноября:

- Любовь Дмитриевна, а где Галя? - я звонила Галке после занятий, чтобы узнать, почему ее не было в школе.

- Хороша подруга. Не знаешь?

Галкина мама не стала со мной разговаривать. Только вечером, когда я зашла к Галке домой, ее отец рассказал о случившемся и объяснил, как с черного хода попасть в палату: Галка вскрывала вены. Спасла ее мать и положила в Октябрьскую больницу по блату.

Галка стояла у окна больничного коридора: длинные рукава шелкового халата скрывали предплечья, манжеты были застегнуты на запястьях.

- Я думала, люди запоминают, как там. А я не помню. Мама сказала, я резала, как в фильмах, - она попыталась улыбнуться, - поперек руки. А надо вдоль - тогда смерть.

Галка распознала в моих глазах страх.

- Не бойся, я слово дала, - она выглядела усталой. - Только, пожалуйста, не надо меня жалеть, - и добавила: - Знаешь, как моя бабушка такую погоду называла?

- Как?

- Сльота.

- Сльота?

- Да.

- Слякоть, что ли?

- Наверное. Когда зябко, дождь, морось на улице, - все вместе. Когда противно и мерзко. Моя бабушка раньше сама вино делала. Вкусное, - Галкина бабушка была родом из-под Ивано-Франковска, умерла два года назад. - Она верила в Бога, а родители смеялись над ней.

Я вышла на улицу, сощурила глаза, - в фонарном свете белели схваченные коркой льда лужи. Всего за двадцать минут выпал снег - первый. Я смотрела, как мякнет и раскисает он на еще рыхлой земле. На душе было противно и мерзко - сльота.


- Пойдем на танцы? - через год предлагает мне Галка.

- Ты хочешь на дискотеку?

- На Подоле есть танцевальный кружок при училище. У них девочек не хватает. Я записала нас на народные.

- Уж если ходить, то на современные или бальные. И потом у меня репетиторы, в этом году в институт поступать. Времени на все не хватит.

- Хватит. У меня тоже репетиторы, но я в мед не пойду. И к репетиторам ходить не буду. Зря мать на меня деньги выбрасывает. Она думает, если сама мед заканчивала, значит, и мне туда надо, - необходимость подчиняться вызывала в Галке агрессию. - Я с руководителем кружка разговаривала. Между прочим, он в ансамбле Вирского танцевал, весь мир с гастролями исколесил.

- А что матери скажешь?

- Что хожу к репетиторам.

- Будешь обманывать?

- А лучше смириться? Все равно она не разрешит мне поступать в институт культуры на народное отделение. А я хочу.

Галка давно говорила мне об актерстве:

- Понимаешь, все врут. Играют какие-то роли, обманывают друг друга. Актеры - тем более, но они не скрывают этого. Сцена - их образ жизни. Они наоборот показывают, что играть другого - это... Искать себя, что ли.


Галкины принципы быстро становились моими, - вскоре я полюбила народные танцы. Три раза в неделю мы спешили на репетиции.

Наш руководитель, Игорь Макарович, в свои шестьдесят хорошо танцевал, обладал живым темпераментом, был веселым рассказчиком. Мы выступали на конкурсах художественной самодеятельности. Репетировали мы под аккордеон. На нем играл Виктор Андреич - инвалид без семьи и детей. Даже на выступлении он мог сфальшивить, забыть о проигрыше, задать не тот темп, но мы прощали его. Он был как шут или юродивый, всегда нелепо и не вовремя улыбался. Андреич, - по-другому его и не звали.

Однажды перед репетицией Галка сказала, что ей звонил Толик. Наш трамвай не спеша отворачивался от Речного вокзала. Короткие переулки разбегались в разные стороны и там гибкими вензелями замирали лубочной картинкой. На них по-домашнему рассаживались дома, магазины, кофейни. Подол, как застенчивая Матрона, прижимался к земле, будто прятал себя от дурных глаз.

Мы выехали на Братскую. В конце улицы находилась швейная фабрика и морское училище, а от остановки, через два переулка, - здание, в котором проходили занятия.

- И что?

- Вчера у Вадика умерла жена.

Мне показалось, что я не расслышала:

- Что? Умерла?!

- Да.

- Как умерла?

- Просто.

- Во время родов?

- Нет, говорю, просто. Месяц уже, как она родила.

Мы вышли из трамвая, свернули в глухой двор, поднялись по пожарной лестнице на второй этаж и прошли через танцкласс в раздевалку. Девчонки из швейной бурсы обсуждали норму по пошиву рабочих перчаток и сорочек для рожениц.

- Нашли притырков! Если их гребаную норму полностью выполнять, никакого, блин, времени на это... Привет, девки, - отвлеклась на наш приход боевая Людка, - личную жизнь!

Людка зимой собралась замуж. Подруги поддакивали бунтарке, а остальные, переодеваясь, трещали о леваках или страдали от мысли о возможности кесаревого сечении при узких бедрах. Кто-то говорил, что свекровь требует денег, кому-то не хватало внимания и рецепта для маринада.

На обратном пути Галка созналась, что год назад она пыталась избавиться от Толиного ребенка. Началось кровотечение. После этого она вскрыла вены.


В декабре гуляли свадьбу - Людка расписалась с Егором. Через неделю после торжественной церемонии событие решили отметить коллективом прямо в танцклассе - дань стенам, в которых молодожены и познакомились.

Мы с Галкой шли по Почтовой. Ветра не было. На крышу низкого белого домика у трамвайных путей - бывшего почтового тракта - медленно опускался мягкий и крупный снег. В вечерних витринах сверкали огнями елки, серпантин завивался разноцветными кольцами.

Мы свернули в наш темный двор. Единственным его освещением были светящиеся окна танцкласса.

- Девушки, куда так спешить?

Неожиданно мы оказались в тисках: двое парней, один - с Галкиной стороны, второй - с моей. "Мой" положил на плечо руку. Я брезгливо шарахнулась в сторону - он схватил за талию. Они вынудили нас с Галкой остановиться.

- Ребята, - попыталась мирно разрешить конфликт Галка, - нас ждут, у нас праздник, не будем портить друг другу вечер.

- Никто и не портит, у нас тоже праздник, только вас не хватает.

Первый швырнул Галку на капот жигулей, которые стояли у нас во дворе. Второй притянул меня к себе - пахнуло спиртным. Я ужаснулась: он был копией юного Пушкина: длинный нос, тонкие губы, курчавые волосы, такие же глаза, только с болезненным блеском.

Сомневаться не приходилось: они шли за нами от кафе "Бриз". Это местечко существовало исключительно для "своих". Мы с Галкой никогда не решались заходить в "Бриз" даже днем. Сизо-голубой гель ламп заведения вызывал неприятные ощущения. Казалось, если спуститься в подвал (над землей было только название и рисованная мачта корабля), оттуда повеет мертвечиной и холодом. Кто-то рассказывал, что в кафе столики стоят будто в ложах театра и занавешены тяжелыми шторами, и что не каждый может быть его посетителем. Это задевало, но мы придумали себе оправдание: мы выше забегаловок для плебеев.

Я схватила "Пушкина" за волосы - они были густыми и жесткими - и закричала.

На крик выбежали Егор и Серега, кликнули остальных. Завязалась драка. Зачинщики быстро сбежали, и мы поднялись в зал. Столы, взятые напрокат из училища, были празднично сервированы.

- Всё! Начинаем! - крикнула Людка, и стычка на улице сразу же показалась небольшим пустяком.

- А Игорь Макарыч?

- Он не сможет прийти. Поехали! - Людка была счастлива.

Андреич пошутил, нарочито спутав свадебный марш с похоронным. Потом заиграл Мендельсона. Было весело. Смешила даже фальшивость аккордов. Одна Галка долго не могла успокоиться.

- Галочка, да что ты, в конце концов. Забудь о них, сегодня все-таки праздник!

Галка кивала, но улыбалась натужно.

Был только один удар: дверь хрустнула и отделилась от косяка вместе с замком. "Они" ворвались в танцкласс уже не одни. С ними было человек двадцать таких же наглых, самоуверенных, молодых. Они обрезали шнур телефона и задернули шторы на окнах. У них были финки, а у главаря - пистолет. Я не ошиблась: его звали Пушкин.

- Я же говорил, нам не хватает друг друга.

Малолетки заржали, и Пушкин велел садиться за стол. Я почувствовала под левым ребром острие финки. Финок хватило на всех - вели к столу каждого персонально. Мой конвоир шел как-то сбоку и сзади. Я видела только его чуть вжатую в плечи шею и белые волосы. В отличие от других он все время молчал. Егор попробовал вступить в переговоры.

- Свадьба? Я люблю свадьбы, - Пушкин сел напротив меня.

Они пили водку и разбрасывали по столу куски пищи, потом наливали нам и заставляли молодоженов целоваться. Скоро у Пушкина возникло желание одарить молодых. Он достал из кармана золотую цепочку и серьги.

- Мы - не уроды, обычаи знаем, - он насильно вложил в Людкину ладонь золото. - Смотри, дура! Что паришь?

Людка разжала пальцы. На одной из сережек была запекшаяся кровь.

- Идемте отсюда, - я впервые за вечер услышала голос своего конвоира. Он говорил тихо и мягко. - Не надо этого, - он спрятал финку в карман.

Пушкин положил на стол пистолет. В комнате стало тихо. Я оглянулась - парень опустил глаза. Я успела заметить, что они были у него серого цвета, маленькие, но добрые.

- Хочу ее, - прервал молчание Пушкин, тыча в меня пальцем.

Он встал, окинул всех насмешливым взглядом и стал толкать меня в раздевалку.

- Сделайте что-то! Вы же мужики!!! Что вы сидите!!! - неистово заорала Галка.

- Богу молиться надо, - вдруг сказал Андреич и улыбнулся, показав кривые желтые зубы.

Галке закрыли рот. Андреич перекрестился.

- Еще раз сука завоет, всех баб - на колхоз. Ясно?! А этого, - Пушкин указал на белобрысого парня, - убрать!!! - закричал он, втолкнул меня в раздевалку и закрыл на щеколду дверь.

На пол с моей руки упали часы - было слышно, как они тикают. Пушкин подошел ближе. Только тогда я поняла, какая маленькая у нас раздевалка.

Я не узнавала своего голоса. Пушкин ударил наотмашь. Что-то щелкнуло в переносице, из носу закапала кровь. Я больно ударилась головой о скамью, попыталась привстать. Пушкин коленом придавил к полу, схватил за волосы, разорвал на мне платье. В первые секунды я не могла поверить, что никто не остановит его. За дверью Андреич читал "Отче наш". Я стала царапаться и кусаться.

- Живой ты отсюда не выйдешь, сучка, - мое сопротивление раззадоривало самца.

Пушкин громко дышал и сдавливал руки, оставляя на них синяки. Он был сильнее. Реальность казалась искаженной фантазией. Почему-то пропал голос: я хрипела отчаянно.

И вдруг все изменилось: как будто кто-то выключил звук. Я лежала на полу и через узкую полоску окна смотрела, как падает снег. Большие снежинки вырывались из ветреного водоворота и испуганно замирали в затишье углового здания. Успокоившись, они медленно начинали раскачиваться из стороны в сторону, - снег опускался и исчезал...

Я очнулась от стука - в дверь раздевалки били ногами. Пушкин застегивал на брюках ремень. Я поняла, что какое-то время была без сознания.

- Мы его совсем! Совсем! - кричали за дверью.

- Я сказал, убрать! - нервничал Пушкин.

- Совсем! Совсем!

Пушкин выскочил в зал, даже не оглянувшись. Галка в слезах ворвалась в раздевалку.

- Оксаночка! Милиция приехала, скорая. Все хорошо. Только они убили парня того, что за тебя говорил. Крови столько. Все хорошо, все хорошо с тобой, да?

- Да.

- Посмотри на меня, я тебе одежду найду. Голова болит?

- Да.

- Соседи увидели, когда его били. Кто-то вызвал милицию, но он не выжил. Они прыгали на лицо, ногами, понимаешь? Он задохнулся, захлебнулся, не знаю.

- Да.

- Ты можешь хоть что-то сказать? Оксана-а-а-а!!!

- Да...


Показания давали в Подольском районном суде. Дело вела похожая на нэповского парторга следователь.

- Ну, "зеленая лампа", блин, - подобными фразами она скрывала рвение, с которым собирала следственный материал.

Ей было лет тридцать пять: узкие злые глаза, стрижка "под мальчика". Даже представить ее рядом с мужчиной казалось немыслимым. Но дело по изнасилованию будило в ней плотский инстинкт. Меня и Галку она допрашивала с особым сладострастием. Ей нужно было знать все, - мы пропадали в ее кабинете по три-четыре часа. Она била по клавишам писчей машинки крепкими пальцами и просила называть гениталии так, как их именовала "Пушкинская" компания. Радоваться оставалось лишь тому, что все это происходило во время каникул, когда не нужно было думать о школе. От родителей скрыть суть происшествия нам удалось только потому, что они сами боялись узнать правду.

Они предпочли не вмешиваться, довольствуясь придуманной нами версией о драке и разбитых окнах, ходили мрачные, изредка о чем-то горячо перешептываясь, закрывшись в спальне. Мы же не отходили от телефонов, перехватывая звонки из милиции.

Суд назначили только на лето, планируя закрыть дело после поимки лидеров группировки: было понятно, что за малолетней компанией Пушкина стоят личности посерьезней.

Лидеры сами вышли на нас. Накануне суда мне позвонили, назначили встречу и пригрозили, если не приду или попытаюсь связаться с милицией. Было бессмысленно сопротивляться. Я сообщила об этом Галке.

- Знаешь, где встреча?

- Где?

- У Выдубицкого монастыря.

Галка смолчала.

- Боевое крещение.

- Шуточки у тебя, Ксюх... Чтобы сразу мне позвонила. Давай, я для подстраховки пойду?

- Не надо, думаю, так будет хуже.

- Не боишься?

Теперь промолчала я.

- Там, кажется, гроза собирается.

Я выглянула в окно:

- Похоже.

Весь день - ни малейшего движения, только поднималось тяжелое тепло от асфальта, и вот буквально за полчаса: ветер срывает макушки, хлопают от сквозняков двери и форточки, пахнет озоном.

- Зонт возьми.

Я не обиделась на Галку - все мы в такой момент становимся глупыми.

Выдубицкий монастырь. Дорога к нему, спускаясь с моста, уходит вниз в южном направлении и ведет за город. Ночная трасса безлюдна и плохо освещена. Днепр - черный. Свист ветра глушит другие звуки.

Не могу поднять глаз: дождь - режущий, острый - хлещет в лицо, стекает по волосам и плечам; он намочил платье и приклеил его к телу. Я прохожу мимо летнего бара в тот момент, когда его крыша, надувшись, как парашют, тянет за собой алюминиевые балки шатра. Несложная конструкция опрокидывает стойку, подминает под себя столик, падает в грязь. Вода, как лавина, размывает землю, кружится в неровных воронках асфальта...


Я очнулась дома от звонка Галки. Она кричала в трубку:

-Третий раз тебя набираю!!!

- Все хорошо.

- Что хорошо?!

- Никого не было.

- Как не было?

- Я простояла час. Промокла, замерзла.

Это была правда. Ошибиться в месте встречи я не могла, опоздать тоже. За час я так окоченела от холодного ветра, что даже перестала бояться. Дома пришлось принимать горячую ванну. Чтобы не заболеть, я выпила полбутылки "Кагора", рассудительно припасенного мной для таких случаев. Как дошла до постели, не помню - меня здорово разморило.

- У меня завтра первый экзамен вдруг произнесла Галка.

- Как, уже? - я была искренне удивлена.

- Ксюх, мы уже закончили школу...

- Да, я помню, - все эти события заставляли идти время совсем по-другому. - Удачи, - я положила трубку.

Перед нашими поступлениями Галкина мама назначила мне свидание. Я обещала молчать о встрече.

- Только не ври мне, Оксана. Я знаю, что Галя не будет поступать в мед. И не хочу ей мешать. Но она не права, не права.

- Любовь Дмитриевна...

- Говори, - Галкина мама давно все решила. - Куда она хочет?

Галка поступала в институт культуры без помех со стороны родителей.


День суда выдался особенно жарким. Накануне я плохо спала, мучаясь мыслью, как лучше держаться и что говорить. Но все вышло не так, как я себе представляла.

Перед началом процесса в холле Городского суда я столкнулась с мамой убитого парня. У нас не было очных ставок во время следствия, но я сразу узнала ее по глазам - серым и маленьким - и подумала, что, наверное, раньше они были еще и добрыми. Чуть позже я поняла, что до этой встречи меня волновала только моя жизнь.

Свидетелей вызывали по очереди. Они выходили из зала суда подавленные, предпочитая не смотреть друг другу в глаза. Андреич нервничал больше всех, Людку возмущал сам факт осквернения ее свадьбы. Как испуганное стадо шакалов, малолетние преступники, сбившись в кучу, занимали одну скамью. Каждый из них проходил "по делу" впервые: боевое крещение, как недавно сказала Галка. В зале воняло потом. Мне нужно было дожидаться финала. Помню все как в тумане:

- Представьтесь, сообщите адрес прописки и телефон...

Я сообщила и поняла, что с этого момента мне предстоит ходить по улицам озираясь. Дело закрывали, вешая его на Пушкина как единственного совершеннолетнего. И хотя остальным грозило лишь "соучастие", все они были нужны властелинам порядка, я же с этого момента ни милиции, ни государству была неинтересна.

Галка ждала меня у Хмельницкого.

- Гал, мне уезжать нужно отсюда, - сказала я, глядя на памятник.

- Уезжать? Куда?

- Не знаю. Да хоть в Москву, - я снова апеллировала к бронзовому Богдану.

- Сумасшедшая... Все образуется, вот посмотришь.

Уставшие, мы брели по Андреевке.

- Помнишь, ты писала: "Днепр как Иордан, в нем крестили"?

- Да, наверное, помню.


Я жила в напряжении ровно два месяца. Осенью мне позвонили. Я услышала тот же голос и те же грубые интонации.

- Молодец, не обманываешь, это нам нравится. Запоминай: железная дорога, станция, мост. Понимаешь. Вечером, в десять, сегодня, где развязка дорожная. И смотри, чтобы без фокусов.

В этот раз я не стала звонить Галке.

Желтые круги фонарей отражаются в лужах. Свет режет глаза, когда попадаешь в него из темноты. Рыжие, будто покрытые ржавчиной листья приклеены к мостовой. Моросит мелкий дождь. Я уже вижу площадку платформы и узкую тропинку "нелегального" перехода через пути - мне туда. Никого нет, электричка только ушла, показав четыре красные лампочки последнего вагона, свистнула на прощание. Торопливый стук моих каблуков сменился на шарканье по булыжникам насыпи. Сзади шаги - я боюсь оглянуться.

Каблук застревает в камнях щебенки, когда я оказываюсь посередине пути, между двух рельсов. Теперь шаги слышны отчетливее. Изо всех сил выдергиваю каблук, не удерживаюсь на ногах, падаю. Через мое тело кто-то перепрыгивает и тоже падает невдалеке. Я различаю в полутьме парня, с него слетела шапка и катится вниз по насыпи. Он вскакивает, на нем кожаная куртка, в правой руке блестит лезвие финки. Как-то в моей ладони оказывается булыжник, и я бросаю его.

Тишина. Парень лежит неподвижно. Я подхожу ближе. Из кармана куртки выглядывает бумажник. Достаю его, не снимая перчаток: телефоны, адреса, фотография девушки, две сотенные купюры - доллары.

Иду домой и уже не сомневаюсь: единственный город, где можно потеряться, - Москва.

С утра покупаю газеты, смотрю криминальную хронику - ничего. Потом иду к железной дороге - парня нет. В кармане моего пальто - доллары, две сотенные купюры.

"Днепр, как Иордан, в нем крестили". А ведь бегущие за божками не знали тогда, что Перуну уже есть замена, не ведали, что вскоре полюбят нового бога, не понимали, что рождены славянами - обреченными впитывать всё...

К месту тогда пришелся звонок Дамкова - друга отца, депутата Госдумы России. Я узнала его по фальцетному ехидненькому "кхе-кхе". Он всегда так смеялся: покашливая. Познакомились они в восьмидесятых, когда папин отдел работал над новым проектом, и Дамкова прислали из Пензы как талантливого специалиста их профиля. Он был самым младшим из друзей папы, но именно Сержу Дамкову мама и предсказывала Москву.

Дамков часто приходил в гости с ночевкой: смеялся в прихожей, вручал три гвоздики, шоколад и коньяк, рукой приглаживал жидкие волосы и отправлялся на кухню. Мама принимала подарки, вздыхала и накрывала стол - Дамкова она не любила.

Дамков всегда щурил глаза, много ел, сально шутил и желал доброй ночи ровно в одиннадцать. Через три минуты мы слушали раскатистый храп Сержа.

После окончания работы над проектом Серж приезжал в Киев в командировки, лысея и полнея от визита к визиту. Становились солиднее и его должности. Неизменной была лишь нервная система Дамкова: он так же добротно поглощал пищу, засыпал в одиннадцать вечера и храпел колоритным рокотом.

- Хоть дочь отпусти в Москву, раз сам приехать не хочешь, - орал по междугородке Дамков.

- Да не могу я сейчас, работа срочная, - пытался откреститься от приглашения Сержа отец.

- Рассказывать будешь, националист хренов! - Дамков был уверен, что папа свихнулся на почве незалежности Украины. - Вроде не Союз всех выкармливал.

- Хай едет, никто не держит. Вроде я ее привязываю.

Это то, что мне и нужно было услышать.

Через двое суток я звонила в квартиру народного депутата.

- Похорошела-то как, невеста!

Дамков угадал часть версии - ее должна была со временем приподнести моим родителям Галка. Будто по дороге в Москву я встретила москвича, познакомилась, полюбила, возвращаться домой не хочу, собираюсь жить с ним и скоро выйду за него замуж. Пока родители свыкнутся с этой мыслью, я успею найти жилье и работу. Мы с Галкой решили, что я уезжаю на год.

- Ну, проходи, раздевайся.

Взгляд Дамкова остановился на моей обуви: ботинки оставили на лакированном паркете в прихожей следы.

- К столу, к столу, - затараторил Дамков, - будешь рассказывать.

Дамков давал понять, что давно не относится ко мне как к ребенку. Ему хотелось услышать рассказ об отце, но я говорила невыразительно, и Дамков взял инициативу в свои руки.

- Ты не представляешь, что значит побывать, ну, практически во всех странах мира. Мне, Оксана, жалеть не о чем. Я видел все своими глазами. У меня все есть, - говорил Дамков, наполняя бокалы. - Тебе желаю того же.

К концу ужина Дамков спланировал мой досуг: Арбат, Кремль, Третьяковская галерея, Большой и Малый театры.

- Только одна походишь. Я занят буду, сама понимаешь.

Это устраивало: у меня была другая программа. Я возвращалась поздно, ставила грязные ботинки в прихожей на приготовленную газетку и делилась впечатлениями от прежнего визита в Москву: подростком я посещала столицу Союза с мамой. Но повезло мне только на третий день - я познакомилась в кафе с армянином. Он предложил работу и пообещал помочь мне с жильем.

- Ну, признавайся, хотелось бы остаться в Москве? - на последнем ужине поинтересовался Дамков. Под коньячок он совсем подобрел. - Ладно, ладно-то скромничать, сам знаю, что помочь надо, - Дамков потянулся к телефонному аппарату.

Карьерный рост Дамков приравнивал к смыслу жизни, поэтому и был столь удачлив. Люди, которые мыслили по-иному, его расстраивали.

- Ты взрослая, должна понимать, Оксаночка, твой отец в ерунду верит, - снисходительно проговорил Дамков, перелистывая страницы записной книжки. Он уважал нашу семью только за то, что ни я, ни отец не могли его превзойти.

Остановила Дамкова жена, что-то раздраженно прошептав ему на ухо.

Водитель Дамкова довез меня до Киевского вокзала.

- Спасибо. Сама дальше.

Я сдавала билет и слышала, как желают счастливого пути пассажирам поезда "Москва - Киев".

3

Все окраины Москвы чем-то похожи: они открыты для стихии с одной стороны, с другой на них давит город. Желание сбежать от цивилизации выдает их столь же сильно, как и попытка не уступать столице в привычках. Его обитатели движутся в двух направлениях: вечером - к природе, искренне радуясь желанию удалить косметику и забыть о правилах этикета, утром - в город, чтобы убедить себя в конкурентоспособности. Их можно узнать по лицам и обуви. Лица - заискивающие, а обувь - даже новая и начищенная - не в состоянии долго хранить форму - каждодневная ходьба по ухабам разбивает носки, делая ее на размер больше.

Воздух окраин - насыщенный, калорийный, как непастеризованное и нефильтрованное пиво. Такой москвичу вреден. Привыкший к синтетике, он расползается и тупеет, будто женщина на сносях.

Подмосковье, как человек вне политики - не знает куда бежать и кого бояться.

Сажусь в электричку на Выхино: Косино, Ухтомская - за окном голые деревья и дымящие трубы, тощая свора собак, как волчья стая, рыщет в поисках пищи. На остановках в тамбуры врывается запах дыма и прелых листьев.

Платформа "Люберцы-1". Иду по подземному переходу. Людской поток, пополнившийся пассажирами с электрички, движется хаотичной волной - раскачивается из стороны в сторону, спотыкается, толкает в спину и матерится.

В этом длинном сером туннеле можно купить все: восковые свечи, шерстяные носки, творожную массу. Стоящие вдоль стен торгаши словно обозначают дорогу к рынку. Впереди, прижимая к груди пустой пакет, семенит девчонка лет шести или семи и все время озирается в мою сторону. Одета в болоньевую синюю курточку, на ногах - поношенные сапоги. Как раз для похода на рынок, решаю я, теряя ее из вида и срезая угол, иду вдоль трассы. Однако у контейнера для отходов я снова встречаю девочку в синей куртке, но теперь она не обращает на меня внимания - ей некогда. Грязные голуби воркуют над мусором, и она пакетом пытается поймать крайнего. Я замечаю, что за мной медленно следует темно-бордовый мерс. "Райская птичка поет фантастично, поет феерично, но только в кино", - орут колонки в музыкальном киоске. На некрашеной кирпичной стене большими красными буквами: кафе "Сочи".

Вот, похоже, и Галкин дом. Нелепое зрелище: среди ветхих улиц частного сектора высоченная, как каланча, новостройка, - только глядя на нее становится неуютно и холодно. Захожу в подъезд, вызываю лифт - вверху нервно подскакивает кабина, - я слушаю истеричное скрежетание плохо отлаженных тросов и думаю: той девочке у помойки не может быть стыдно или страшно, - ей хочется есть, и она делает то, что умеет. Сама.

Галкина квартира тоже напоминает пустырь: необжитая, пахнущая ремонтом, без мебели - только кровать в спальне и летний кафешный столик со стульями в кухне. Вещи на вешалках-плечиках зацеплены за вбитые в стены гвозди. По полу тянет холодом, хотя оконные рамы тщательно заклеены лентой. Несмотря на то, что отражаемое от пустых стен эхо едва уловимо, все время хочется говорить тише.

В кастрюльке кипятится вода. Галка, разливая по чашкам кофе, случайно задевает ножку стола, и из полных чашек выплескивается темная жидкость.

- Гал, дай тряпочку.

Вот с таких же столиков на углу Руставели начинала свою трудовую деятельность я - продавщицей в летнем кафе.

Хозяин квартиры, куда пристроил меня армянин, жил с сорокалетней набожной дочерью. Мне выделили узкую комнатку со старой мебелью, множеством картонных коробок и закрытым на замок пианино. Дед не расставался с клюкой, а его дочь со свечами и книгами. Я засыпала под церковное пение в записи или под молитву-речитатив. Дед не разрешал приводить гостей, считал, что в квартире я должна находиться только ночью, но приходить после двенадцати запрещалось. В одиннадцать квартира запиралась на особый замок, ключ от которого был только у деда.

И в конце октября, и зимой кафе на углу Руставели, переместившись из-под брезентового шатра на территорию магазина, завсегдатаи называли летним. Сюда приходили напиваться, крыть матом баб, правительство и судьбу. Армянин Гюндус, директор кафе, не считал зазорным учить меня уму-разуму: я разогревала котлеты, покрытые плесенью, меняла в нужный момент ценники и обсчитывала пьяных клиентов. Гюндус ублажал санэпидемстанцию и предупреждал о контрольных закупках. От особенностей его восточного темперамента я была избавлена наличием любовницы, которая числилась его заместительницей.

Утром я протирала витрину и столики - такие же, как этот у Галки, - принимала товар, вечером считала выручку, получала оплату, выпивала бутылку пива и спешила на ночевку. Я заставляла себя работать без выходных на износ до тех пор, пока и Галка, и Пушкин, и даже родители сделались для меня миражом, в который я и сама с трудом верила. Мой мозг словно сработал на уничтожение этих образов.

Галка исправно оповещала меня в течение месяца о тревогах родителей и продолжала учебу в институте культуры. После окончания ее не задумываясь пригласили в национальный театр. К тому времени связь между нами, казалось, была утеряна навсегда. И именно тогда так же случайно, как недавно Галку, я повстречала на Профсоюзной Полину, которая и рассказала мне о сенсации театрально сезона.

- Представляешь, Ксюха, как повезло человеку! После института культуры сразу попасть в национальный театр! Нет, Галине, как там ее по фамилии, ну, ты должна знать, вы, кажется, дружили когда-то, таки повезло! Ее, говорят, главреж сразу приметил на роль Мавки.

- Что?

- Роль Мавки ей дали, ну, по пьесе Леси Украинки.

- А, ну да.

- Так не ошибся ведь, она там - богиня! Нет, правда, это сенсация. Все, кто ее видел, говорят, что она - лучшая из всех Мавок. Даже пожилые актрисы соглашаются, прикинь?

Полина только три месяца была в Москве, она изнывала от одиночества. Рассказ о Галке нас сблизил надолго.

- Гал, держи, - я отдаю тряпку, - сейчас твою роль Анжела играет, которая с тобой на параллельном курсе училась, Полина рассказывала.

- Анжела - хорошая актриса, - кивает Галка, и я тут же жалею, что сказала об этом ей. Жестоко с моей стороны.

- Гал, давно хотела спросить, как ты в Москве оказалась?

Галка взяла сигарету:

- Проще простого, влюбилась.

Галка произнесла это со злобой, как когда-то говорила о Толике. Но если тогда чувство не мешало ей оставаться собой, то сейчас именно оно блокировало тот интеллект, которого в свое время не без причины побаивались родители, учителя, сверстники.

Изменилось в Галине все, в том числе внешность. Короткие упругие прыгающие завитки вместо длинных тяжелых волос искажали правильные черты лица, в прежнем глубоком взгляде часто проскальзывала смешливость, даже дурашливость, а черных глазах больше не было космоса. С женщинами такое случается в период беременности, с Галкой это случилось из-за любви.

- Глупо все получилось. У меня появилось особенно много поклонников после того спектакля, но один... Романтики захотелось, поверила сказкам... Вначале, и правда, все было как в сказке. Не поверишь, все отдала за любовь. Кто его в театр привел? Рассказываю. Выхожу после премьеры - Господи, все как сейчас перед глазами, баба Маня на вахте дежурит, на ушко мне шепчет: "Молодой, симпатичный, час уже з магнолиями стоит на проходной. Я его гоню-гоню, может, ушла, говорю, да я не заметила. А он: нет, дождусь, люблю, говорит, и все тут, отогнать не могу, боюсь директор з-за его наругает". Выхожу из театра, действительно кто-то ждет. Актриса безмозглая! Месяц встречались - цветы, рестораны, маму очаровал. Что москвич - не сразу сказал. Командировка у него, видите ли, но уже заканчивается. Кому я поверила? Душа открытая. Вот такую лапшу до колен отвесил! Коренной москвич, родители при делах, знакомые у кормушки. Щас! Сказал, что в Москве в театр устроит запросто, только мол не отказывай, не могу без тебя. Так разве я долго думала? Полвагона вещей собрала - только меня и видели! А сколько меня отговаривали, карьеру прочили! Ну, расписались, месяц медовый счастливой дурой ходила, только потом что-то понимать стала. Сначала он свои деньги пропил, потом мои шмотки. Какой театр! Я об этом и думать забыла! А к кому мне идти? Мне и соседям в этом признаться-то стыдно было, не то что своим. Год назад я не выдержала, ушла из дому. И проснулась на улице. Там и подобрали меня - режиссер наш - тоже судьба, можно сказать. Везет же. Сначала жила у него, теперь вот квартирку по дешевке нашел. Платит мало, но лучше, чем на дороге валяться, да и куда здесь с моим украинским гражданством да прононсом? Курс-то украинский заканчивала, сценречь опять же. А в Киев... Не хочу туда я с позором. Не хочу даже, чтоб знал кто-то из наших, маме не говорю, так, будто поссорились. Ты-то как? Если б знала, что ты в Москве.

Я смотрю на подпрыгивающие кудряшки - как зайчики на резиночках. Так и выходит, что исповедь в человеческую жизнь укладывается в два часа разговора на кухне. А что Москва?.. Город, в который каждый везет свою боль, со временем обнаруживая, что она здесь никому не нужна.

- Бездомные мы здесь, чужие, - словно читает мои мысли Галка. - И менталитет у нас другой, как ни крути. А здесь волчьи законы. Вон, как у тех собак, что свадьбу собачью водят, - Галка выглядывает в окно.

- Что делают? - я подхожу к ней.

Тот же темно-вишневый мерс у подъезда и та же свора собак, на которую я обратила внимание еще в электричке.

- Словно сговорились меня преследовать, - шучу я, испытывая неловкость за внезапно охватившую меня тревогу.

- Правда, не знаешь? - Галка, как в школе, удивленно пожимает плечами. - Эта свора - их обычно не меньше семи - сучку с самцом охраняют, пока те спариваются. Закон такой у них: куда пара, молодожены, что ли, туда свора. Типа свадьбы. И не дай Бог зацепить кого-то из них.

- В смысле?

- В смысле, порвут на части. Да не смотри на меня так. Они в этот период не как собаки - как волки. Только природный инстинкт. Только. Не соображают ничего. Природа свое берет, размножения требует. Для них мир клином сошелся на этой свадьбе.


От Галки я уходила поздно, на последнюю электричку. Она долго уговаривала остаться, но я придумывала кучу причин, втайне надеясь, что позвонит Эд.

Буквально перед моим уходом как назло поднялся ветер и повалил снег: крупный, тяжелый и мокрый - в белом пятне от фонарного света он метался в разные стороны. С первым же шагом я по щиколотку повалилась в пористый, как влажный бисквит, сугроб. В голову сами собой стали лезть гадкие мысли. А вдруг я больше никогда не увижу Галку? А вдруг не позвонит Эд? И еще этот вишневый навязчивый мерс, - не успела я пройти мимо, он медленно заурчал и тронулся с места. Окончательно страх овладел мной, когда я поравнялась с путями железной дороги. Мерс по-прежнему ехал следом. Сомневаться не приходилось: за мной кто-то следит. Я натянула на лицо капюшон.

Только в метро мне удалось слегка успокоиться и не потому, что хвоста не было, просто там они вряд ли бы что-то стали предпринимать. Абстрактное "они" - кто, я и понятия не имела.

Эд появился на следующий день на Курском вокзале, когда у выхода из метро я ждала встречи с клиентом: схватил за руку и поволок за собой.

- Куда?! Эд! Меня уволят с работы!

- Когда-то я уже это слышал.

- Тогда было впервые! И потом, Питер мне простили только из-за безупречной репутации. Второй раз не прокатит. И у меня не было встречи. Клиент через пару минут будет на месте!

- Ничего, подождет и подумает, что что-то напутал.

- Не подумает, он будет звонить в агентство. Эд, с моим гражданством найти новую работу...

- Сама не захотела за меня замуж.

- При чем тут это?! - я свирепела с каждой минутой, хотя и отдавала себе отчет, что спорить с Эдом - занятие бесполезное.

Эд заказал сэндвичи в привокзальном кафе.

- Я не поняла, ты, что, без машины?

- Без.

Я впервые видела Эдика в общественном месте.

- Иногда я люблю людей. Они помогают не превратиться в мишень. А вообще, ты же в курсе, что нет глупее и отвратительнее беса, чем дух народа?

Я покосилась: говорить о чем-то, никоим образом не касающемся темы и не походящем к месту, Эдик умел, как никто другой.

- Разве не так? Не моя, между прочим, мысль, кстати.

- Кстати?! Тебя убить мало!

- Они тоже так думают, - Эд кивнул в сторону.

Я оглянулась. За соседним столиком два человека тут же отвели от нас взгляды, принимаясь за заказанный кофе.

- Мы как бомжи.

- Ну, ты ведь когда-то тоже пыталась меня напоить компотом.

- При чем тут компот?

- При том, что компот - это напиток плебеев.

Меня начинало трясти от злости и страха.

- Может, пойдем отсюда?

- Хочешь убедиться, что они будут преследовать нас в трамвае, в машине, на улице? - Эд сделал вид, будто собирается уходить, и двое кофеманов тут же потеряли к напитку всяческий интерес.

Страх - теперь уже абсолютно животный - сковал горло и опустился в низ живота. Я смотрела в глаза Эдику и, несмотря на всю абсурдность происходящего, понимала, что именно здесь и сейчас хочу его так, как никого и никогда в своей жизни. И что, сделай он третий раз предложение, я без колебаний бы согласилась.

- Не бойся. Ты им нужна только рядом со мной.

Эд рассказал, что тот Андрей, который сватал меня на работу, делал это по наводке Полины.

- Они правильно рассчитали, что за поддержкой ты обратишься по адресу, - Эд закашлялся, - в последнее время его часто мучили подобные приступы. - Иди, тебя ждет клиент, - я поняла, что наше свидание - это финал. - Иди и не бойся. Они знают, что ты ничего знать не можешь. Иди, надо так, пойми, надо.

- Нет.

Мне захотелось, чтобы Эд признался в любви. Но он улыбнулся:

- Да. А вот Полину сживать со света не стоит. Дура она завербованная, а не певица. По крайней мере, теперь. Иди, - еще раз повторил он.

Мы смотрели друг на друга, как загнанные дворняги - готовые любиться в холод и голод, только бы не остаться без продолжения рода.


Эдик исчез бесследно. Когда я смирилась с тем, что его посадили, разом опротивело все - работа, общение, снимаемая квартира. Сначала это выражалось в неоправданной агрессии по отношению к клиентам агентства, потом на смену раздражительности пришло равнодушие. Именно его Полина и восприняла как прощение с моей стороны. В апреле у нее заканчивались репетиции шоу-программы в "Кристалле", и она пригласила меня на второй премьерный показ.

Полина предупредила, что ждет людей из Госдумы и что после программы мы едем к ним в гости. Проводив меня через проходную, Полина поставила перед фактом: после программы я должна зайти к ней в гримерку, чтобы помочь донести до машины костюмы, - их много, самой ей никак не справиться.

- Видишь дверь? Тебе туда, там выбирай любой столик. Чужих не будет, выпьешь шампанского. Разберешься, короче.

Я вошла в зал. Поля не описывала, как будут выглядеть приглашенные, но их столик я отметила сразу. Он находился сбоку, под очень удобным ракурсом к сцене. Трое мужчин, двое из них лет тридцати пяти - холеные, подтянутые, уверенные в себе - были одеты неброско, но стильно. Они мало разговаривали, больше рассматривая зал и присутствовавших, оценивая обстановку и степень своей безопасности в ней.

Я присела за приглянувшийся столик - он освещался хуже, чем остальные.

В полуторачасовом шоу у Полины было четыре сольные песни: голос накладывался на минусовку. В облегающем розовом Полина выглядела эффектно - мягкая ткань выгодно подчеркивала ее круглые бедра. Черное каре, низкий голос, - все это точно работало на создаваемый имидж. "Я - странница", - пела Полина.

Как-то, еще в начале нашего знакомства, я ждала Эда в машине в районе Калужской и рассматривала на обочине клен. Яркие, сочные, как корка лимона, листья, влажные и свежие после дождя, а рядом - голые ветви его соседей. Даже глазам смотреть было больно - одинокий, красивый и одновременно вычурный, неестественный, будто нездешний. Такой была Поля на сцене.

Это после показа она, оправдываясь, будет рассказывать, что Эд предлагал ей вступить в долю, чтобы брать под фальшивые документы кредиты, и не понимать, почему мне неинтересно об этом знать, как, впрочем, и то, почему меня не радует знакомство с людьми из Госдумы.

- Дура, неужели ты не понимаешь, какой это шанс! Политика, власть - они могут все, вдумайся! К тому же, молодые, где ты еще таких найдешь? Не ценишь меня, подруженька, не ценишь, а зря.

- На Улофа Пальме? - уточнил водитель.

Володя, помощник народного депутата Саши, которого всю дорогу веселила Полина, кивнул и заговорил первый.

- Весна.

- Что? - почему-то я не ожидала услышать от него простых слов.

- Весна. Быстро все оживает, - он говорил без надрыва и раздражения.

Я подумала, что Володе идут коричневые тона - спокойные, неброские, но благородные и насыщенные. Такие, какие, мне показалось, и соответствовали его темпераменту. По крайней мере, раньше я не встречала человека, который бы столь органично уживался в роли заместителя, помощника, второй руки.

Мы проехали "Мосфильм" и свернули на улицу, по обеим сторонам которой находился каскад невысоких зданий посольств разных стран. Еще один поворот, и наша машина остановилась у последнего подъезда огромного, в терракотово-кирпичных тонах строения в виде книжки, с множеством арочных крыш: гостиничный комплекс для депутатов Госаппарата. Володя вежливо объяснил дежурной, что дамы - родственники народного депутата и потому останутся на ночь. В отличие от Саши ему легко удавалось придавать мыслям системность.

Когда мы поднялись в квартиру, он так же спокойно сделал запланированные звонки, и это нисколько не помешало ему найти со мной общий язык и со вкусом в течение получаса накрыть стол. Я не сразу осознала, что от всех этих комплексных действий Володя получает удовольствие.

Если бы меня попросили одним словом охарактеризовать Володю как личность, я бы сказала: гармония. В нем всё - умение говорить, позиционировать себя или Сашу, одеваться, управлять эмоциями - походило на застывшие чаши весов. Отчего-то даже пришло на ум, что человека, которому удалось бы вывести Володю из равновесия, он не смог бы простить, - обнаружив и обнародовав подобную слабость, одновременно лишаешься права на обладание.

Сели за стол, подняли бокалы, - такие вечера проходят практически одинаково: напитки, музыка, секс...

Я выхожу на балкон. По Георгию Победоносцу нетрудно понять, что мы недалеко от Поклонки. И что рядом вокзал - Киевский.

Воистину, из каждого окна мир выглядит по-иному. Например, в те самые времена, когда для меня деверья были большими, я спрашивала у мамы, глядя в окно:

- Мам, почему так много собак?

- Кушать хотят.

- А почему?

- Потому что у них дома нет, нет хозяина.

- Почему нет?

- Потому что они беспородные, дворняжки. Смотри мне, когда гулять одна будешь, не подходи близко.

- Почему?

- Укусить могут.

- А я их не буду дразнить.

- Их и дразнить не надо, они невоспитанные и злые.

- Почему злые?

- Жизнь у них такая. Думаешь, они не видят, как других собак любят, выводят на прогулку, что у них все есть. Дворняжкам ведь тоже любви хочется.

- Мам, а дворняжки они почему?..

В спальне застонала Полина.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Валентина Юрченко

Родилась в 1972 году в г. Киеве. В 1996 году закончила Украинский государственный педагогический университет, переехала в Москву, в 2001 году — выпускница Литературного института им. А.М. Горького, �...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

EINMALIG. (Проза), 57
СОБАЧЬЯ СВАДЬБА. (Проза), 48
РОМАН С ИМПРЕСАРИО. (Драматургия), 15
ЛЕВОБЕРЕЖЬЕ. (Проза), 3
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru