Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Дмитрий Хоботнев

г. Новокузнецк

ПОСЛЕДНИЙ РАССКАЗ

Рассказ

Я давно ничего не писал, но должна, же быть какая-то логика. За обрывом всегда оказывается пустота, за окончанием всегда следует точка. Кто, однако, додумается сказать, что обрыв есть причина пустоты. Чтобы объяснить пустоту, надо проследить за возникновением обрыва. Чтобы объяснить точку, которую вы увидите, открыв последнюю страницу, мне придется рассказать о возникновении моего личного обрыва и, тем самым, построить мост над моей личной пустотой.

Как и для чего люди начинают писать? Наверное, все по-разному. Я начал с того, что услышал одну историю. История произвела впечатление, впечатление произвело желание историю не забыть, а желание не забыть историю произвело на свет идиота, открывшего тетрадь и измаравшего белые страницы слезами уродливой музы.

Уже тогда я смутно догадывался, что заткну за пояс Шекспира и компанию, но еще пытался кокетливо утверждать, что слезы уродливой музы это лишь памятка, лишь для себя. Дескать, с одной стороны, не хотелось забыть историю, а с другой, будучи плохим ритором, я хотел заменить одно неумение другим – менее заметным.

Рассказ был немедленно предъявлен на суд ближайшим родственникам и встречен ими «на ура». «Ты наш писатель», – говорили они и целовали меня в щеки, покрытые румянцем гордости.

Так я получил официальный статус.

После подобного шумного успеха глупо было бы уйти на покой, и я поступил умно – начал творить.

Чего только я не натворил в относительно короткие сроки. Тут были и космические баталии, и загорелые киллеры с холодными взглядами, и зеленоглазые красотки с правильными чертами лица, и добрые старички, ласково глядящие из-под седых бровей. Кровь лилась рекой, слезы образовывали озера, то тут, то там вырисовывались островки философских отступлений, на которых хихикали страшилища-близнецы – дети уродливой музы.

Родственники ахали, охали, веселя мой снисходительный слух, а робкие критические замечания я, не разжевывая, проглатывал, испуская зловонную отрыжку, после чего родственники торопливо зажимали носы и продолжали ахать и охать.

Этот период безвестного триумфа продолжался достаточно долго. Круг читателей постепенно расширялся за счет друзей, людей от литературы весьма далеких, но умеющих ценить чужой труд. Они вежливо брали предложенные для прочтения рассказы и сдержанно их хвалили, говоря, что вообще-то они рассказы не любят, отдавая предпочтение фильмам, но чувствуют, что я молодец и неплохо бы это дело отметить. Мы это дело отмечали и расходились.

Разумеется, настал день, когда мне наскучили оханья, аханья и сдержанные похвалы. Я понял: пришла пора явиться людям, и я явился людям. Люди сидели за большим столом и читали друг другу разную чепуху. Это называлось собранием молодежной литературной студии. Верховодил собранием какой-то зрелый поэт, и я сказал ему: «Здравствуйте». Он тоже сказал мне: «Здравствуйте» и попросил рассказать о себе. Я представился прозаиком и узнал, что нас здесь двое. Второй прозаик сидел напротив и смотрел на меня хмуро и надменно. Мне не понравился тот взгляд. «Типичная бездарная сволочь», – подумал я равнодушно и небрежно выложил на стол рукопись самого удачного, на мой взгляд, рассказа.

Читали стихи, много стихов. Я их не слушал, придумывая, как бы поскромнее и в то же время с достоинством отблагодарить бурные восторги, которые последуют за моим выступлением.

Когда, наконец, подошла моя очередь, первоначально заметная активность слушателей весьма поубавилась. Поубавилось жару, с каким они обсуждали каждого чтеца. Все чаще отделывались дежурной похвалой, либо замечанием, не предполагающим затяжных прений. Заметно ослабло и внимание. Все это меня немного огорчало. Я боялся, что подуставшей аудитории трудновато будет правильно оценить непостижимую глубину моего рассказа.

Рассказ был короток. Лиц я не видел, но создавалось впечатление, что все затаили дыхание. Произнеся последнее слово, я оторвал взгляд от тетради. Не знаю, что конкретно ожидал я увидеть, быть может, отвисшие челюсти и побелевшие костяшки пальцев. Увидел же я какое-то насмешливое безразличие, откровенную скуку. Лишь председатель смотрел на меня с ласковой отеческой улыбкою, и эта улыбка оскорбила меня больше всего, так как я ней мне почудилась жалость.

Впрочем, я мог и обмануться в своем впечатлении, и даже готова уже была возникнуть успокоительная мысль, но они начали говорить, причем никто не удержался от соблазна стукнуть самозванца. Если бы я видел ненависть на этих лицах! Но они говорили дружелюбно и с искренностью в мерзких голосах.

Того, что я услышал в тот день, человеку менее устойчивому психически хватило бы на пять или шесть суицидов. Подвел черту председатель. Он смягчил некоторые особенно резкие выпады, и заметил, что есть некий проблеск за зелеными тучами наивной неопытности. Он завещал мне трудиться и не опускать руки.

Я сидел молчаливый и холодный с видом оскорбленного титана, считающего унизительным спор с ничтожными козявками. Однако никто на это внимания не обратил, и вскоре обо мне попросту забыли, ибо на сцену вышел прозаик, бывший до моего прибытия единственным представителем этого вида за большим столом.

Его я слушал с жадностью: мне необходимо было сравнение. Вскоре, я стал испытывать нечто, похожее на злорадное удовлетворение, не находя в чужом произведении решительно ничего достойного похвалы. Он закончил, и на меня свалилась новая беда: этого гада хвалили, хвалили хором, хвалили по отдельности и ни слова, ни слова о зеленых тучах. Лишь председатель сделал несколько замечаний, но столь незначительных, что они были равносильны поощрению. Я чувствовал себя идиотом среди гениев, но вдруг председатель обратился ко мне по имени и попросил прозаика высказаться о прозаике. Я понял, что сказать «рассказ скучный и серый» мне никак нельзя, хотя я действительно так считал. Все подумают: «это зависть и ничего больше». Поэтому я опустил голову и, стараясь контролировать свой голос, произнес только два слова: «Мне понравилось». Заседание окончилось.

Вы думает, домой явился отчаявшийся, сломленный человек? Отнюдь.

Первое, что я сделал, это открыл дневник и описал произошедшее. Через несколько месяцев те страницы были вырваны и припрятаны, потому как я дал почитать дневник прозаику, ставшему к тому времени моим приятелем.

Немного остыв, я выбрал из нескольких имевшихся в голове сюжетов наиболее увесистый и, зажав в руке авторучку, принялся терзать бумагу, полный решимости создать этой ночью шедевр, перед которым померкнет солнце.

Я писал, а в сознании копошился образ скромненького, улыбающегося в водопаде лести конкурента. Внезапно я с ужасом и отвращением заметил, что его тягучий слог, показавшийся мне столь неприятным, начал неведомым образом просачиваться в мой новый рассказ. Я увидел, как целые абзацы, написанные в одинокой комнате, смотрят на меня чужими глазами. Он словно водил моей рукой, усмехаясь где-то в ночи. Какая-то колючая мелкая дрожь овладела мною тогда. Я встал, для чего-то задернул шторы, снова сел, посидел немного, слушая часы, и вдруг, схватив авторучку, принялся острым стержнем боронить исписанные страницы. На стол посыпались маленькие, пушистые по краям, клочки бумаги. Мне казалось, что буквы корчатся и извиваются в предсмертных судорогах, а ехидные чужие глаза лопаются и гаснут.

Погубив рукопись, я начал с начала, зорко следя за малейшей попыткой вторжения. Казалось: мало писать не так, как он, и, что я теперь с улыбкой осознаю, работа из творческого поиска превратилась в подбор антонимов, а рассказ, оконченный к рассвету, был, если можно так сказать, полным стилистическим антонимом по отношению к вражеской прозе.

Проспав до полудня, я первым делом перечитал ночное творение и едва не разбил свой кулак о равнодушную стену. Любой человек, разбирающийся в антонимах и понимающий, что за белым всегда плетется черное, сказал бы, что я бессовестный подражатель, к тому же не уважающий предмет подражания, что еще более низко.

Рассказ подвергался безжалостной казни, и я задумался о том, как быть дальше.

Кончилось тем, что я так ничего нового и не написал, а принес на следующее заседание старый рассказ, написанный даже раньше, чем прозвучавший две недели назад.

Я его слегка отредактировал и прочитал без особого, надо отметить, энтузиазма.

К моему удивлению, нападки значительно сократились. Многие рассказ похвалили, углядев значительный творческий рост.

Признаюсь со стыдом, я обманул их: сказал, что рассказ закончен лишь позавчера. Мне не хотелось, чтобы они узнали об антонимах и чужих глазах, смотрящих на меня при свете настольной лампы. Пусть думают, что я человек несгибаемого духа, в котором нападки пробуждают жажду борьбы.

Председатель вновь ласково, но, как мне показалось, уже без жалости объявил о рождении нового интересного автора.

После меня, как и в прошлый раз, читал прозаик-старожил. Я взял на себя смелость сделать несколько замечаний. Неожиданно меня поддержали. Беднягу даже забыли похвалить, чего он заслуживал, по крайней мере, не меньше, чем за предыдущее чтение.

Все это было настолько странно и непонятно, что я вернулся домой в тяжелой задумчивости.

Мое творчество после второго заседания остановилось. Я брал один из старых рассказов, производил незначительную правку и шел на очередное заседание. И с каждым разом мой творческий рост продолжался, приняв под конец необратимую форму. Постепенно я совсем освоился. Многие завсегдатаи студии стали моими товарищами. Мы обменивались рукописями, вместе пили пиво и врали друг другу о том, какие мы замечательные

Потом подошел день, когда у меня кончились рассказы. Я был вынужден включить настольную лампу и с опаской открыть тетрадь. Но оказалось, что, избавившись от неприязни к прозаику, которого, тем временем, уже почти не хвалили, я избавился и от его влияния на ход моих мыслей.

Рассказ вышел гладкий, а процесс написания принес мне невиданное ранее удовлетворение. Со всей ответственностью заявляю: этот рассказ был на порядок качественнее других, и я не без основания надеялся, что мне скажут что-нибудь помимо очередного творческого роста.

К моему искреннему разочарованию, ничего другого не сказали, и столь выбивающийся из моего творчества труд оказался чуть лучше старого-престарого создания, которое я приносил две недели назад за неимением ничего иного.

С того дня я начал постепенно охладевать к студии, и периоды непонятной хандры по временам накатывали на меня. Месяц следовал за месяцем, год – за годом. Иногда нас публиковали в каких-то журналах, которых никто, кроме нас же, не читал. Изредка к нам наведывалось местное телевидение, словно для того, чтобы проверить, живы ли мы еще.

У меня не проходило ощущение, что я сделался частью какого-то мнимого мира, и непонятный страх вошел в мою жизнь. Мне иногда казалось, что я рыба, жившая когда-то в огромном море и однажды проснувшаяся в аквариуме. Все здесь было похожим: камни, водоросли, климат, но как-то внезапно воздвиглись прозрачные, невидимые стены, из-за которых на меня смотрят чужие глаза.

Вдобавок ко всему мне начали сниться кошмары. Вернее, это не были кошмары в буквальном смысле, просто сны, какие раньше воспринимались как обычные, почему-то стали меня пугать.

Но литературная деятельность продолжалась. Мы посылали рукописи в разные журналы. Нас печатали, дома накапливались авторские экземпляры, родственники радовались, мы внушали себе, что тоже радуемся. Мы ездили в другие города, встречались с местными талантами, читали, слушали, обменивались комплиментами и возвращались домой. Аквариум расширялся, но оставался аквариумом. Я понимал – снаружи есть жизнь, изнутри – только декорации, а выход из аквариума только один, и всем известно, в каком направлении он находится.

Если очень посчастливится, можно высоко подпрыгнуть и, провалившись через край, рухнуть в реальный мир. Мне посчастливилось.

Я говорил уже: чтобы объяснить пустоту, надо понять возникновение обрыва. Мой обрыв зародился, когда я во второй раз переступил порог и сел за большой стол. Окончательно он оформился, когда я узнал о смерти прозаика. Совершенно непонятны ее причины. Все любили его, охотно публиковали. Однажды он просто перестал ходить на заседания, а потом мы все узнали.… После этого я ни разу не был за тем столом, а прошел уже год. Но недавно я вдруг понял, что должна быть какая-то логика – логика прекращения, поэтому я включил как когда-то настольную лампу и сел писать свой последний рассказ…

…У каждого свой способ ставить решающую точку. Кто-то ложится в ванну и проводит бритвой по запястью, а кто-то пишет последний рассказ и продолжает жить.

Я – из таких!

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Хоботнев Дмитрий

Родился в 1978 г. Окончил Кузбасскую государственную педагогическую академию, учитель русского языка и литературы. Публиковался в журнале "Огни Кузбасса", газете "Кузбасс", альманахе "Новый енисейский литератор"(Красноярск), журнале «Северная Аврора» (С.-Петербург), «День и Ночь» (Красноярск). Автор книги рассказов "Мост", признанной книгой года (2008) в области в номинации "Дебют". ...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПОСЛЕДНИЙ РАССКАЗ. (Проза), 143
КРАСНЫЙ ДЫМ (Проза), 137
ВСТРЕЧНЫЙ БИЛЕТ (Проза), 137
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru