Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Александр Киров

г. Каргополь (Архангельская обл.)

КАРАВАН ДУШ

ПОВЕСТЬ,

которую рассказывают
четыре курсанта,
три эстонца,
одна мама,
один фриц,
и ещё некто

1. О РУССКОЙ ПРИРОДЕ
НАШИ ДНИ. РАССКАЗЫВАЕТ ФРИЦ

«Дедушка. Эти люди… Я не могу к ним привыкнуть. Здесь, в общем-то, всё как у нас. Даже праздники похожи. Только мы, например, берёзки воруем, чтобы выручить за них пиво. А эти… Особый разговор.

Россия сама по себе невесёлая страна. Но здесь…

Зимой холодно. Морозы доходят до сорока. И это ещё не самый север.

Особенно сильно они бьют по носу в декабре, когда не выпало много снега.

Январь и последующий февраль приносят другие проблемы.

Снег, которого почти не было в декабре.

Он запирает, сдавливает.

Становятся узкими дороги (они убираются муниципалитетом и убираются плохо). Тротуары непроходимы. Приходится топать по дорогам.

Весной всё это дело тает. Даже сам городничий ходит в резиновых сапогах. Я видел и сфотографировать успел.

Лето приносит жару и мошек.

О эта мошка, или, как называют её русские, мошкА! Она пробирается даже сквозь сетку энцефалитных костюмов, в которые здесь летом одеты все, от мала до велика.

Купаться невозможно. Городской пляж напоминает лягушатник, в котором среди мути (а на дне – острые камни и битое стекло) возятся дети. Я видел даже грудных младенцев и запечатлел на фото.

Осенью сыро, слякотно.

И самое главное – тоскливо.

К этой тоске я никак не могу привыкнуть.

Понимаешь, дедушка, я преуспевающий сорокалетний герр, у меня есть жена, дети, дом, машина, счёт в банке, ещё два счёта в двух банках. Но здесь мне тоскливо. И не потому, что нет рядом моих милых. И банкомат не принимает карточку. Нет. Просто – тоскливо. Это не объяснить, однако, я думаю, ты меня понимаешь.

Но в январе, среди снежных заторов, здесь тоскливее стократ.

Спасаюсь Шопеном и русской водкой. Стал уже привыкать к водке. Хорошо, что скоро домой.

А ведь я тут всего год. Или уже год. Но время всё-таки штука относительная.

Я оказался здесь волею судьбы. Всё, действительно, вышло случайно. Предложили поработать менеджером по продвижению наших фотохудожников. Программа совместная, немецко-русская. Тут я вспомнил об отце, как он до последнего не мог успокоиться, думая о тебе, – и вперёд.

Дедушка, для этих людей было бы без сомнения лучше, если бы мы их завоевали. Но у меня вопрос. Смогли бы мы, завоевав их, завоевать их землю, их природу. А если нет… Смогли бы мы с этим примириться?»

2. АПОЛЛОН
РАССКАЗЫВАЕТ ФРИЦ

«Дедушка, сегодня я иду на встречу с Аполлоном.

Вызванивал его без малого неделю.

Постоянно отвлекался от работы так, что однажды мне даже поставили на вид: что это вы всё время ёрзали на открытии фотовыставки о быте современной Германии?

Имел место даже один комический эпизод.

Я спросил у директора музея, не знает ли он Аполлона Маркина и как его найти.

Директор хлопнул меня по плечу и ухватился за телефон.

Я вообще не раз отмечал у русских стремление показать своё могущество в любом вопросе. Даже в туалет они тебя так проводят, что мало не покажется.

- Хэй! – воскликнул директор, - моя доча как раз работает за соседним столом с Аполлоновной Маркиной… как бишь её… В земельном участке. Землю делят. Сейчас-сейчас.

- Доча, тут Фриц наш с Аполлоновны отцом хочет перетереть по сорок второму году…

Через минуту я разговаривал с некоей женщиной, которая несколько удивлённо сказала мне, что Светлана Аполлоновна Маркина действительно является дочкой Аполлона Маркина, однако этот Аполлон Маркин вовсе не тот, которого я ищу, а другой.

Я попросил прощения у Светланы Аполлоновны, однако выяснилось, что это говорила не Светлана Аполлоновна, а дочка нашего директора.

После всех мыслимых и не мыслимых совпадений я нашёл-таки номер телефона настоящего Аполлона, стал ему звонить – и это продлилось неделю. Наконец, я услышал.

- Да, я – Аполлон. Греческий бог солнца и поэзии.

Голос, который мне ответил, был старческим и дребезжащим, но задорным и покровительственным. И его обладатель пригласил меня в гости.

Я отправился к Аполлону в положенный час, но оказалось, что на двери его подъезда не домофон, как в Берлине, а кодовый замок. На улице крепчал мороз. Я переминался с ноги на ногу и набирал Аполлона уже по мобильному телефону, но – о мистика – Аполлон вновь не брал трубку. Видимо, на телефонные звонки он отвечает, повинуясь интуиции поэта.

От холодной смерти меня спас дворник, милейший паренёк невысокого роста с зубами через один, водитель в отставке, отец пятерых детей, как выяснилось в ходе нашего короткого разговора.

- К Аполлону? – приветливо спросил он.

- Да! Да!

- Знаю, знаю. Историю у меня вёл с сэпе.

Сэпой, дедушка, здесь почему-то называют ремесленное училище.

- И куда вёл? – поинтересовался я, потом вспомнил русскую фразеологию и поправился: - То есть как?

- Нормально. Вобче отлично. Только в тетрадку строчить задалбывал, …

И паренёк добавил ещё несколько слов, без которых русские не обходятся.

Я угодливо хихикнул.

Паренёк поделился, что даже в этом с Аполлоном ему не тягаться. Дескать, какой-то парень с печного факультета в «сэпе» однажды начал переругиваться с Аполлоном, тот вызвал обидчика на матерный поединок и положил на обе лопатки потоком неиссякающего витального красноречия…

Рассказав об этом и даже процитировав несколько особенно драматических моментов словесной дуэли, мой собеседник, видимо, почувствовал, что наш разговор исчерпан и набрал код. На прощание я дал ему свою визитку.

Аполлон встретил меня вместе с кошкой.

Квартиру я толком не рассмотрел. Но, судя по прихожей, она была старомодна. Вместо вешалки, например, висели оленьи рога.

Аполлон провёл меня в одну из комнат, заваленную книгами, усадил на старый диван.

Мы проговорили полчаса. Аполлон сохранил здравый ум и крепкую память. Он рассказал мне, что осенью сорок второго года ему было шесть лет. И он видел двух диверсантов, которых в русской деревне с финским названием Нокколен, приводили из леса в сельсовет, а потом отправили на барже в город…

- Мы круг их бегали босиком по траве. Курсанты потом эту парочку под конвоем повели.

- А какая форма была у курсантов? – из праздного фотографического любопытства поинтересовался я.

- Синяя. Все в синем.

- А почему вы были в конце октября босиком? Тогда ещё, говорят, снег выпал раньше времени.

Мой собеседник пожал плечами и сказал, что не помнит.

- А вобче, спроси у Диониса, - посоветовал Аполлон. – Дионис старше меня. Он тогда участковым работал. Крепкий старик, не то что некоторые.

И Аполлон кивнул на свои живые мощи».

3. ГЕРЦОГ
1942. РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

- Здравствуйте, фрегатн-капитан!

Моё приветствие висит в воздухе. Однако Барон и прочие уходят. Мы остаёмся в кабинете вдвоём с Герцогом.

- Кто знает, кто знает… - бормочет Герцог.

Он присаживается за стол.

Адъютант быстро приносит ему чай (мне чая не предлагают) и так же быстро уходит.

Фрегатн-капитан задумчиво прихлёбывает из чашки.

- Я и верю и не верю, - говорит, наконец, он.

Ухватываюсь за ниточку разговора:

- Да что там. Вполне дельный план. Выбросить парашютистов. Пару дивизий. Пробить лазейку в этом проклятом перешейке, пустить в прорыв танки. И двинуть через Воронье Поле. Как раз на полпути между Архангельском и Вологдой. Глушь. Блестящая операция получится. Колонна пойдёт на Вологду. А на Архангельск и на Мурманск перережем железку.

- Гамбит парашютиста, - несколько тщеславно роняет Герцог.

- Триумф Герцога, - в тон ему отвечаю я.

- Но что-то меня во всём этом тревожит. И я могу сказать, что именно. Получается как-то слишком радужно. Слишком просто. А просто не есть хорошо.

Я обхожу стол и присаживаюсь рядом с фрегатн-капитаном:

- То есть вы хотите сказать…

- Пожалуй, я не верю в успех. Ни этой операции, ни этой войны. Чёртова бюрократия. Всё сгубит чёртова бюрократия. Равнодушие и поспешность. Выслужки… (Герцог начинает выходить из себя, но, махнув рукой, успокаивается). Нет, группа сколочена вполне даже… На славу Вермахта! Но, если честно, Вермахт мог бы пошевелиться и лучше. Нужен человек оттуда. Из Поля этого. Вороньего. И можно было бы найти. Но… (фрегатн-капитан пространно показывает пальцем вверх) там убеждены, что это лишнее. Что мы справимся своими силами. Найти-то какого-никакого ворона…

- Вороннепольца...

-… не составит особЕнного труда. Можно найти агента даже из Тинды. Даже с мыса Квушка. Но… (Герцог опять жестом сетует на невидимое начальство). Я понимаю, чего они, в конечном счёте, боятся. Того, что агент почувствует дом и, как пёс, рванёт сдаваться. Провалит группу. Провалит задание. Провалит операцию. И, по большому счёту, провалит фронт… (Несомненно, провалит, господин фрегатн-капитан. Следующую группу вы вообще наспех сколотите из русских. А руководить ею поставите нерусского. Вернее, русского из бывших. Не успев заступить на территорию русских, ваши русские кокнут наименее русского и сдадутся в плен ближайшему участковому. Русскому. Из оружия у него будет лишь наган). Но ситуация на Карельском фронте не позволяет… Медлить…

До сорок четвёртого будет не позволять медлить. Время ещё есть, господин фрегатн-капитан.

- Партию? – предлагаю я.

Герцог берёт с полки в углу шахматы, расставляет на доске фигуры.

- Пожалуй, сегодня я белыми, - решает, наконец, он.

Я пожимаю плечами.

Около часа проходит в безмолвной игре. Безмолвие иногда нарушается бормотанием моего соперника. Боромочет он на немецком. Вслух говорит на русском. Это его старый приём – думать вслух на языке врага.

- Чёрт его знает, - решает, наконец, он. – Надо пробовать. Разведку боем никто ещё не отменял. Русские вон… Сплошь и рядом. Разведят… РазведУют.

Герцог делает ошибки, как всегда, когда он нервничает. Это у него ещё со студенческих времён. Эх, славное было времечко… Петербург… Серебряный век… Бомбисты…

- Что за язык, - кричит он и добавляет непечатное.

Фигуры летят с доски на пол.

Вбегает адъютант.

- Барон ещё здесь?

- Так точно.

Появившийся Барон ждёт, что Герцог предложит ему вариант «А». Но фрегатн-капитан благоразумно довольствуется вариантом «Б».

На календаре середина августа.

4. ЗАХВАТ.
ДНЕВНИК ОТТО, В КОТОРЫЙ ВСТРЕВАЕТ НЕКТО

«До чего же не интересно смотреть за работой контрразведки не в зрелищном фильме, а вживую.

Тени. Беготня. Крик. Очередь. Звон разбитого стекла. Ещё несколько очередей. Топот ног по дому. Хлопанье люка. Приглушённый, ненастоящий какой-то взрыв.

Стрелку не повезло. Что сказать. Его уносят с глаз долой. Ничего, у нас в стажёрах есть ещё один стрелок. Теперь он – Стрелок. А этот – мертвяк.

Трясёмся в кузове грузовика по просёлочной дороге.

Поздно ночью прибываем в штаб.

Барон мрачен, хотя в его мрачности не чувствуется безысходности и приговора.

Во главе стола сидит Герцог. Я-то знаю, что это за герцог, но виду не подаю.

Барон сидит по правую руку от него. Слева какой-то штатский херр в очках.

Говорит Герцог.

Все что-то усердно записывают в блокноты.

- Давайте проанализируем.

Итак. Две недели назад в комендатуру явилась баба, которая была у них радисткой…»

Ах, господа, к чему эта грубость. Молодая девушка. Волосы хорошие. Но коротко остриженные. Не удивлюсь, если на гражданке она носила косу. Красивая… Может быть даже, слишком красивая. Да, точно, слишком красивая, для того чтобы не то что умереть, но даже неотступно думать о смерти.

«…Согласно её показаниям, в этом районе высадилась диверсионная группа из четырнадцати человек. Без неё – из тринадцати человек. Цель – подрывы на железке, сбор сведений о местности. Группа разделилась на две по семь человек. Мы условно назвали первую – «подрывники», вторую – «геодезисты». Действия коменданта.

- Мобилизация всех воинских подразделений, включая охрану штаба. Прочёсывание леса цепью! – долдонит очкастый.

- Хорошо, - кивает Герцог. – Результат.

Он показывает на Стрелка.

- Практически нулевой результат. Солдаты всё не местные. Лес знают плохо. Дважды возникали перестрелки, но противнику без труда и без потерь удавалось скрыться. Противник очень хорошо ориентируется в нашем лесу».

Ну ещё бы, господа, в группе противника, вернее, в каждой из групп, по одному человеку выросли в этих краях. Охотники-рыбаки-ягодники-грибники.

«Дальнейшие шаги», - кивает Герцог в сторону Барона.

Тот приосанивается.

- Сокращение группы поиска до трёх десятков специалистов. Устраивание засад в местах наиболее вероятного появления противника.

Вы лукавите, господин Барон. Про чудо-избушку девушка с короткими волосами вам тоже сказала. Просто вы отстреливали волков и гнали их на номера. Хотя, если бы вы не гнали их, они всё равно пришли бы на эти самые номера.

«Сопутствующие обстоятельства», - не унимается Герцог.

И улыбается Гире. Тот рвёт с места в карьер.

- Усталость противника. Снижение наблюдательности, бдительности. Падение боевого духа. Появление перебежчицы, которая вызвалась вернуться к группе, сославшись на то, что потерялась в лесу, и, стоя в карауле, отперла засов.

Незрячий левый глаз Герцога наливается кровью.

- Ход операции по захвату.

Чести говорить удостоен Весельчак.

- В дом было брошено несколько гранат с газом. Группа… Наша группа заскочила следом. Двое из диверсантов подняли руки. Пятеро пытались оказать сопротивление. Пришлось их застрелить…»

Застрелили вы, ребята, на самом деле, шестерых. Один из сдавшихся спастись так и не смог. Другой… Этому парню и так хватит на орехи в лагере. Сначала в одном, потом в другом. О том, что поднял руки, он пожалеет две тысячи пятьсот тринадцать раз, то есть каждый день из тех, что проживёт. Плюс по мелочам.

«Туча пробегает по лицу Герцога.

- Ошибки, - голосом чревовещателя изрекает он и кивает Первому Болтуну.

Болтун болтает.

- Мы не учли, что внутри дома спасавшиеся расположились таким образом, чтобы отразить возможный захват. В частности шесть человек забаррикадировались в погребе и подорвали себя противотанковой гранатой. Перед этим был зафиксирован выход в эфир».

Командир группы за секунду до взрыва шепнул:

- Всё, парни. Успели.

«Герцог с видом знатока поворачивается ко мне, но смотрит сквозь меня, в сторону дверей.

- Резюме.

- В деревни не заходить. Жилые помещения в качестве лагеря не использовать. Всегда иметь возможность для отступления. В плен не сдаваться. При обнаружении подорвать себя, как это сделал противник, - с интонацией Левитана вещает Второй Болтун».

Через два часа Барон зашёл в комнату Пловца:

- Отто, покажите ваш дневник.

Вырвал страницу и сжёг тут же, при нём.

В комнате пахло горелой бумагой.

Но текст, Его Величество текст, остался со мной.

5. ЧЁРНЫЙ ИНФАНТ
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Чёрный Инфант прогуливался по краю пропасти. Время от времени останавливался, заглядывал в бездну и неопределённо улыбался.

Было бы гораздо оригинальнее, если бы он вышивал крестиком, или играл бы в лапту с русскими малышами, или ещё что-нибудь. Гораздо оригинальнее. Только тогда Чёрный Инфант не был бы Чёрным Инфантом.

Но всё-таки замечу, что были два обстоятельства, которые мешали Чёрному Инфанту выглядеть эдаким философом или демоном. Во-первых, Герцог. Во-вторых, я.

Ваш покорный слуга держался чуть поодаль. Да и Герцог не лез под горячую руку. Казалось, Герцог всерьёз верил, что его зловещий собеседник может упасть в пропасть, если он, Герцог, нарушит молчание.

- Это пародия на операцию, - подал, наконец, голос Чёрный Инфант. – Яйца над пропастью. Коллективная воздушная поллюция.

Голос его звучал как будто из бездны, то есть был глухим, низким, свистящим.

- Смею заметить… - начал было робко возражать Герцог.

- А вы того… не смейте.

Герцог замолчал, готовый к самому худшему.

- Но учитывая ваши заслуги… Ваше старание… Я дам вам шанс. В конце концов, эти четырнадцать скаутов – целиком и полностью ваше детище. Вот и распоряжайтесь ими как хотите. Если они выполнят задание и вернутся… Нет… Давайте так. Если хотя бы один из них вернётся. Я дам вам дивизию. И танки.

Герцог почти не заметно задрожал мелкой дрожью.

- А теперь идите. Идите.

Герцог вытянулся во фронт, но Чёрный Инфант даже не повернул головы…

Ещё минут пять он задумчиво смотрел… Причём, я могу поручиться, что он смотрел не вдаль, а вниз. Именно вниз.

- И я не верю. И он не верит, - проговорил Чёрный Инфант, словно уронил в бездну камень.

Возникла пауза.

За камнем должна была последовать лавина, да вот никак не следовала.

- Тогда в чём же дело? – подал голос я.

Но Чёрный Инфант не слышал меня, не видел меня.

Он просто не мог меня ни видеть, ни слышать.

Последнее, что связывало меня с ним, ушло вместе с Герцогом.

И лучшее, что я мог сделать – ретироваться.

Стоять тоже можно было, только к чему?

- К чему? – эхом отозвался Чёрный Инфант.

Я уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг он сказал, закончив наш странный разговор:

- Мы не выиграем эту войну. Нас погубит…

Чёрный Инфант сделал презрительный жест рукой.

А я подумал, что если он сейчас оступится и упадёт в пропасть, от этого ничего существенно не изменится, потому что рано или поздно он всё равно упадёт в пропасть.

Чёрный Инфант это понимал. Но не спешил падать в пропасть. И пропасть тоже терпеливо ждала его.

6. В САМОЛЁТЕ.
ДНЕВНИК ОТТО

«Летим на восток.

Туда, где небо над головой быстро бежит.

Туда, где живут дикие люди.

Туда, где опасность.

Летим на восток».

Думал Пловец и даже собрался записать это в своём дневнике, но постепенно оставил затею, посчитав: слишком литературно, слишком вычурно.

«Сидим в самолёте.

За бортом свищет северный ветер.

Мы тепло одеты.

Но даже это не спасает от холода».

Думал ещё Пловец. Это наблюдение показалось ему интереснее предыдущего, однако он тоже не стал записывать его в дневнике, потому что реальность оказалась куда интереснее досужих вымыслов.

«Сидим в самолёте.

Семеро смелых.

Семь самураев.

Бросающих вызов.

Кому?

Чему?

Непонятно.

Понятно.

Армии вражеской,

судьбе,

унынию,

прозябанию…»

На этом месте самолёт тряхнуло: его обстреливали с земли, и он вяло огрызнулся несколькими пулемётными очередями Пловец переглянулся с Весельчаком. Весельчак подмигнул Пловцу.

«Пробую не думать о смерти. Перемигнулся с Весельчаком. Славный он парень. Умный. Но страшный. Многоликий. Наверное, самый страшный среди нас».

Точно подметил. Однако не записал.

«Перед вылетом Барону прислали секретную шифрограмму, что один из нас – предатель. Потом, конечно, оказалось, что это … Мера предосторожности, но если бы это не было мерой предосторожности, я бы предположил, что…»

На этом месте самолёт снова попал в воздушную яму. Пловец с трудом поборол рвотный рефлекс и постарался ни о чём не думать.

«Мы находились, как салаки в бочке. Не было где шевельнуться».

Так на самом деле запишет Пловец в дневнике. И, чтобы высветлить дорожное раздражение, добавит…

«Итак, мы находимся в пути, ещё последний взгляд обратно, и впереди – неизвестное в направлении угрожающего будущего».

Как этто будит по-русску.

«Прямо под нами пониже громадина-туча подымается колоссальной ледяной горой из окружающего моря.

Уже лучше, гораздо лучше, особенно – дальше…

«А над головой сверкающее звёздное небо, холодное и застывшее в своей голубой красе…»

А потом он не выдерживает и всё-таки записывает своё первое впечатление:

«…Летим, летим на восток, навстречу солнцу и опасности: одно мы любим, вторая представляется нам необходимым элементом жизни. Внизу бесконечная панорама: одинокие деревушки, поля, дороги. И опять эта громадная пустыня…»

Эх, господин Пловец, уж не начитались ли вы Чаадаева?

«…Холодно, ветер продувает жутко, внизу быстро движется ковром земля…»

Через несколько минут Пловец исчезнет в тёмном проёме люка и будет лететь к земле, то вниз, то вверх тормашками – и сам не заметит, как окажется по пояс в северном болоте.

7. ВЕСЕЛЬЧАК
ДНЕВНИК ОТТО

«За неимением лучшего, - не писать же про болото, по которому мы ползём уже вторые сутки, - начал портретировать. Благо, типажи меня окружают просто превосходные.

Сегодняшним героем будет Весельчак.

Молодой, курносый.

В неизменной красноармейской форме.

Красавец-мужчина.

Форму эту он носит дольше некоторых из нас. Впрочем, не всех….

Весельчак это…

Нет, гипноз и прочая мистическая дребедень здесь ни при чём, хотя Весельчак и любит, признаться, нагнать шороху, туману и мрака. Тёмного и беспросветного.

Просто он умеет появляться в нужное время в нужном месте.

Приведу пример.

Сорок первый. Июнь. Часть где-нибудь в прифронтовой полосе – а прифронтовая полоса в сорок первом у русских везде. Истерика какая-то непрекращающаяся.

Казарма. Ночь. Сразу предупреждаю, что это не Брестская крепость. Там Весельчаку побывать не довелось…»

Довелось, довелось.

«…Вдруг всех будит истошный крик:

- Немцы! Оружейку захватили. Бегом в окна и дальше в рассыпную.

Или:

- Выходим все с поднятыми руками…

Дежурный офицер врывается, рот перекошен, пистолетом трясёт:

- Кто кричал!

Молчок.

А в части одни новобранцы. Без году неделя в армии. Поди проверь у всех личные дела и найди среди них липовое, которое убедительнее всех настоящих вместе взятых.

А бывает: поезд. В том же сорок первом. Народ озверелый, по головам лезет. И вдруг раздаются крики. Причём, движутся от головы состава к хвосту:

- Суки, суки! Они места втридорога продают! Рви начальника поезда!

Крик, давка, стрельба…

Каждое по отдельности всё это – пустяк, неприятность в сравнении с начавшейся войной небольшая. Но одно такое, плюс другое, плюс третье… И беженцы, и мародёры, и дезертиры – звенья одной цепи.

А сколько таких как Весельчак, шутки шутят по фронтовой полосе?

Сотни. Это самое малое.

У нашего Весельчака есть ещё козыри, из-за которых, думается, курносого к нам и определили.

Во-первых, он безупречно знает русский язык…»

Остальные-то зубрили его по учебнику. Даже когда будут брать вторую группу… Точнее, в тот момент, когда задумаются, брать вторую группу в плен или перестрелять к чёртовой матери – кое-кто ляпнет:

- Не уничтожайте нас!

«…Во-вторых, он может имитировать любой голос.

Вкупе с отвратным качеством телефонной связи у русских, это может нам очень даже пригодиться».

8. ПРИРОДА. РОМАНТИКА
ДНЕВНИК ОТТО

«Луна временами освещала окрестность. Мимо проходили мужчина и молодая женщина. Громко разговаривали…»

Хорошо идти ночью и громко разговаривать с русской женщиной. Можно и утром с ней громко разговаривать, и днём – но уже не то. А вот ночью… В этой громкости – свобода. Вы почувствовали, Отто?

«…Прошли за ночь около 20 километров мимо огней пастухов и патрулей. Даже один колхозный двор прошли бесшумно…»

На самом деле, здесь-то я вас и подстерёг – и дальше уж неотступно следовал за вами.

«…Романтическая ночь, сверкали звёзды, старая луна, тишина, и в этом наш душевный караван. Шагаем и шагаем в ночной темноте. Издалека слышится лай собак, птицы летают по своим неизвестным путям, мы, блуждающие души, ищем местонахождение на обширной России…»

Вот всё у вас просто… Только что прилетели – и уже надо «найти местонахождение». Да люди здесь веками живут, тысячелетиями – и местонахождение своё найти не могут, а тут… Хотя пишет, конечно, красиво, чёрт. И караван…

«…Ступаем тяжёлыми шагами вдоль советского шоссе, мимо деревень и лагеря военнопленных, и всё время одинаково выверенными шагами…»

И кто ещё проходил мимо наших жилищ?

«…Видел одного молодого человека в галстуке и кепке…»

Кругом война. А он раздражающе – в галстуке и в кепке. Ничего, успеет ещё сапоги стоптать и гимнастёрку с пилоткой потом напитать. А то и кровью. Но может он ностальгически – в кепке, в галстуке? А может, дикарь – и на тебе – в кепке. В галстуке!

«…Красивая река с высокими берегами, высокие смешанные леса и ясное полнолуние, мы все на этом фоне как молчаливый караван духов...»

Песня такая есть – “Spanish caravan”. Ту-ту-ру-туру-ту…

«…Быстро проходит день и наступает ночь, наш друг. Но слишком холоден наш друг…»

Ваш друг – наш друг. При всём желании не могу того же сказать о доме. Да и желания-то особенного…

«…Ночь, тихо падает снег. Романтично всё это, но вместе с тем и опасно, потому, что за тихим шелестом леса нас высматривает смерть, нет, ещё хуже, нежели смерть – русские…»

Я вас умоляю, не надо сгущать краски. Я же не пишу: по нашему лесу шли хуже чем смерть – эстонцы. Без пафоса так без пафоса…

«…Идёт красивый рождественский снег, земля белая, спокойная, тишина нежит нас, наши волосы и бороды также белые и настроение рождественское»...

Кто праздничку рад, тот до праздничка пьян. На дворе-то, батенька, ещё только осень. Рано предаваться поэзии. Но следы-то, следы… Ай-ай, они ведь и на раннем снегу остаются.

«Нам везёт».

Хех.

9. ЗВЕЗДОЧЁТ
ДНЕВНИК ОТТО

«Единственный мой собеседник на северных диких просторах.

Две головы – это две головы.

Обычно он идёт впереди меня, и это не раздражает.

Его спина меня не раздражает.

У него умная спина.

Червячок сзади раздражает.

Звездочёт впереди не раздражает.

Когда идти невмоготу, как сейчас, спина Звездочёта успокаивает.

Откуда он взялся?

Нет, я не в этом смысле.

Откуда он вообще взялся здесь?

Ему нужно жить в другое время.

Работать в школе.

Преподавать астрономию.

Водить детей в походы.

И всё время идти в колонне первым, задавая движению равномерный успокоительный ритм.

Он редко смотрит на небо.

Но это не признак чего-либо нехорошего.

Просто он знает небо как свои пять пальцев.

Небо у него в душе.

Звездочёт – хозяин неба.

Я люблю слушать его рассказы о планетах.

Звездочёт говорит уверенно. Даже когда слушаешь, как он рассказывает про солнце, кажется, что он побывал на солнце…»

Кстати, именно ты изобьёшь Звездочёта через несколько дней. За излишнюю сентиментальность.

«Недостатки.

А у кого их, как говорится, нет?

Звездочёт слишком оторван от земли. Земных проблем. Он в меру спортивен, силён, подвижен, однако это ему совсем не интересно. И наше задание… Оно ему тоже не интересно. Он его знает. Он его выполняет. Если бы не Звездочёт, нам было бы не выйти к железке после выброски особо талантливыми лётчиками. Но всё это он делает постольку поскольку. Не выбивается из сил. И, кажется, возможные поощрения, если мы, конечно, вернёмся назад, его тоже не интересуют.

Однако это не равнодушие.

Это другое.

У него ведь и образования-то почти никакого.

Так… Инструктор по лыжам. Проводник в туристических походах.

Философ от жизни.

Лучше сказать, философ от рождения.

Он не доброволец, но и не загнан в армию под ружьём.

Прижмут нас, будет отстреливаться до последнего.

Но последний патрон в висок не пустит – это я точно знаю.

Ничего.

Для этого у Звездочёта есть я».

Бравируете, Отто. Мальчишески бравируете.

Вы не застрелите Звездочёта.

Вы и сами сдадитесь.

10. КОМБИНИРОВАННЫЙ ШОКОЛАДНЫЙ НАПИТОК
ДНЕВНИК ОТТО

«Смесь кофе, шоколада и молока, содержит в себе минералы!» – расхваливает завтрак Болтун.

Первый Болтун.

Прибегает Барон, начинает негромко ругаться. Показывает на дым, который валит столбом вверх. Крутит пальцем у виска.

Болтун разводит руками.

Барон выругивается наизнанку и уходит сторожить.

Через полчаса никакого дыма уже нет. Барон спокоен. Мы сидим у костерка, прихлёбываем из кружек, нахваливаем Болтуна.

Болтуну приятно.

Человеку, который постоянно чувствует себя лишним и обузой, всегда приятно, когда его хвалят.

Если вдруг Болтуна убьют, его место займу я.

Да любой из нас сможет худо-бедно выйти на связь.

Если убьют меня, стричь по водоёмам будет сам Барон.

Барон разбирается в воде.

Ещё перед вылетом он сказал, что большой воды здесь нет, и он вообще опасается, смогут ли за нами прилететь.

Вчера мы стояли в километре от русских, смотрели из-за деревьев, как они спешно делили содержимое контейнера. Двое из них при этом подрались.

Потом они пили наш спирт. После один из русских, пьяный, вроде бы старшина, начал косить из автомата прямо над нашими головами…»

Через две недели ты столкнёшься с ним нос к носу и выстрелишь ему в горло.

«…Да уж… Если эти вояки кого-то и убьют, то лишь случайно, не целясь…»

Ой, как ты, дяденька, прав, как же ты, дяденька, прав…

«Так вот… Болтун никого из нас в случае чего заменить не сможет. Он единственный из всех не универсал. И далее возникает вопрос… Вопросы… 1)

Каким образом этот не универсал оказался в группе, куда попал в среднем один человек из тридцати добровольцев? 2)

Откуда начальство знало о каждом нашем шаге, о каждой нашей бутылке, о каждой нашей шлюхе?

И возникают ответы…

Нет, к чёрту.

Хороший комбинированный шоколадный напиток.

Отличный комбинированный шоколадный напиток.

Ребята – хорошие парни.

А в той группе и вовсе – отличные парни.

Фронтовики.

Через сутки встреча и рокировка».

Они встречались и тасовали состав несколько раз. Поэтому и дожили до двадцать

пятой годовщины октябрьской революции.

«И всё-таки что-то в Болтуне настораживает.

Явно настораживает».

Меня всегда удивляло одно свойство разного рода осведомителей: их страсть к поиску осведомителей.

«…Праздник заканчивается.

Через полчаса эфир, потом – марш-бросок на пятнадцать километров.

Интересно, придётся ли ещё раз вкусить

комбинированный

шоколадный

напиток?»

11. СТРЕЛОК
ДНЕВНИК ОТТО

«В прошлой жизни он был, наверное, гитаристом.

Исполнял сложные сольные партии.

Отсюда характер в жизни этой: острый, резкий, одни острые углы.

Но мне он нравится.

Стрелок – поэт.

Он самый молодой среди нас, но единственный, кто дослужился до офицера.

Ему и лет-то всего лишь то ли двадцать, то ли чуть больше.

Высокий; худой, как струна, прямой, как жердь.

С торчащими ушами.

Мальчишка.

Но глаза острые, недобрые.

Немцы уже забрасывали его в тыл к русским.

Само собой, всех нас уже, как минимум, по разу забрасывали, но Стрелок партизанил почти три месяца. Где-то на островах. Поезд подорвал. Пять или шесть офицеров уничтожил. Взорвал склад боеприпасов.

За это ему дали Железный Крест.

К нам в группу сам попросился.

А тут как раз оказия вышла с Первым Стрелком, имя которому теперь – никто.

Одиссей хренов.

И запасной стрелок, который теперь Стрелок безо всяких оговорок, попал к нам.

Из недостатков. Стрелок – неврастеник. Нет, конечно, все мы здесь неврастеники. И шире говоря – все люди неврастеники. Но у Стрелка это иногда прорывается наружу. Бывает, руки дрожат. Бывает, плачет.

Червячок пробовал назвать его девчонкой. Стрелок дал ему по морде. Не сильно, однако чётко: на тебе по морде. Глупость сама себя бьёт. Червячок не ответил, но закусил.

Что поделать?

Мужской коллектив.

Стрелок тоже мне симпатизирует.

На привалах всё время оказываемся вместе.

Странно, однако он часто расспрашивает меня про гражданку, про университет.

У него ничего этого не было.

Бедняцкий хутор. Батрачество. Потом сразу русские, после них – немцы. Высылка в Германию. Набор. Школа разведки – и вот он здесь. Всё как сплошной и нехороший сон.

Как-то раз он с устатку заснул на привале. Молодой, что сказать. Силёнок поменьше нашего будет. Во сне улыбался. Радостно так, словно ребёнок. Проснулся – и рожа сразу окрысилась.

Хреновое это дело – война. Правда, хреновое.

Если бы у меня был такой младший брательник, я купил бы ему белый билет.

Пусть дома отсиживается. С девками романы крутит.

А этот здесь.

Ладно, присмотрю за ним.

Ещё один минус – со Стрелком не особенно уверен за свою спину. И не твёрдо знаю, что он сможет снять одним выстрелом какого-нибудь досужего, а может, и не досужего Ивана.

Ещё. Стрелок любимчик Герцога.

Не знаю, что там да как.

Может, именно таким Герцог хотел бы видеть в будущем среднестатистического молодого человека. Романтическая внешность, при этом далеко не белоручка».

12. ЛЁГКАЯ ИСТЕРИЯ
ДНЕВНИК ОТТО

«И всё-таки изначально мы были взвинчены.

Помню, как это началось.

Не какой-то отчётливый момент… Серию моментов.

Стрелок, который теперь мертвяк, начал выходить из себя первым.

Именно он предложил ставить баночки из-под мази не на книжные полки, а на головы.

Это когда мы ещё были в учебном центре и стреляли в помещении.

Изначально глупая затея.

Но ещё более глупо было – стрелять в темноте.

Только с очень большого перепоя в голову может прийти эта «просветлённая» идея…»

Или от подсознательного желания помереть без лишних хлопот.

«…Не буду утомлять подробностями о том, как Стрелок стал мертвяком и о своём ранении в живот.

Не буду рассказывать, как я едва не отдал концы с четырьмя осколками в кишках – пуля раскололась о пряжку ремня.

Эти кусочки железа и сейчас служат вещественными доказательствами у меня в брюхе.

И то, что я всё-таки полетел – тоже признак взвинченности.

Ещё градус напряжения почувствовался, когда мы играли в карты, пока ехали на поезде в Россию. Нашу часть России, разумеется. Казалось, все присутствующие, особенно – Мушкетёр – договорились состязаться в сквернословии.

Я воздержался от игры в карты.

За это мне «вписали» отдельным нумером.

Что ещё сказать…

Начальство, кажется, почувствовало перемены в нашем настроении.

Перед Россией нас возили в Хельсинки, где мы провели время, скажем так, в хозяйственных покупках.

Надеюсь, вы понимаете, что покупки эти осуществлялись преимущественно в ночное время, а днём мы от них отсыпались.

В Хельсинки-то я и спустил всю получку и поэтому не играл в поезде, а не по какой-то другой причине.

Эх, коли муж согрешит, это как из окна плюнуть…»

Но если жена согрешит – это как в окно плюнуть!

«…Покупки плюс дорожная перепалка подействовали.

Градус напряжения спал.

Правда, само оно никуда не делось.

Это чувствовалось во время лыжной прогулки в финских горах, когда мы шли лыжня в лыжню на тридцатиградусном морозе.

Последние назойливо стремились стать первыми… Закончилось всё весёленькой перебранкой. Ох и наговорили мы друг другу разных нежностей!

К счастью, тем же вечером отпаривались в русской бане.

Валяние в снегу и попойка снова прекратили истерические нотки…»

Не обольщайтесь, Отто, не обольщайтесь.

«Но истерика не уходит окончательно и бесповоротно.

Она чувствуется то в лихорадочном стремлении второго Болтуна проверить не только свои, но и чужие вещи… Как бы ненароком, случайно.

И в прижимистости Гири, который жрёт за общим столом как удав, так что лучше рядом с ним не садиться.

И в какой-то мере… Хотя я долго не решался себе в этом признаться…»

Полно, Отто, полно.

Это чувствуется в твоём дневнике.

В самом факте того, что ты ведёшь и ведёшь этот Богом забытый дневник.

13. БАРОН
ДНЕВНИК ОТТО

«Честно говоря, я обрадовался, когда узнал, что Барон, главный инструктор в учебке, летит с нами.

Эдакий роскошный мужик! Башка рыжая, морда в шрамах.

До этой участвовал ещё в четырёх войнах. Это лишь по его словам. Не удивлюсь, если подсоблял партии в выполнении особо щепетильных поручений между войнами.

М-да.

Один у Барона недостаток. Он… Нет, я не назвал бы его недоумком… Какие-то признаки мышления в быту он исповедует. Всё же. Но вместо мозгов у него заложена идеология.

Не знаю, как это произошло и кто выполнил эту хитроумную нейрохирургическую операцию.

Однако сокрушительная, сметающая всё на своём пути идеологическая машина Барона, названного так, скорее, в насмешку за неизлечимое ефрейторство, включается лишь в тех случаях, когда Барон ущемлён лично. Или думает, что ущемлён.

Говорить с ним об искусстве, например, читать стихи – губительно. Кажется, из всей мировой литературы он признаёт лишь «Нибелунгов», да и тех только потому, что не пытался в своё время читать. В остальном… Жиды… Жидовский заговор… Хритопродавцы…

Нет, не то чтобы я люблю евреев. Или не люблю. Я их как-то, по совести сказать, доселе не замечал. Не прислушивался. Не присматривался. Кажется, теперь об этом нужно молчать – я и молчу. Но недоумеваю.

Когда издали я вижу крестьянские рожи местных жителей, в основном, милых бабенций, изуродованных бабьими платками и мужицкими телогрейками, антиеврейская суть нашего путешествия постигается с особенным трудом. Однако Барона это не смущает.

Интересно, а если бы в него втюрилась симпатичная еврейская девушка и предложила бы ему тын-тын-тын – как бы это проглотила его рутина?..»

(«Рутина» зачёркнуто; исправлено – «машина»).

«…Но всё это, в общем-то, лирика.

Самое главное, что Барона всё меньше уважают парни.

И совсем не слушают.

В нашем маленьком коллективе начался разброд: кто в лес, кто по дрова. Кто ноет, кто поёт. Кто охотится, кто задание Таллина выполняет. Кто жрать готовит, кто жрачку жрёт. Контакт со второй группой и перемена состава не спасают.

Почему это в конечном итоге происходит?

Пожалуй, потому что в Бароне многовато бабьего, склочного.

Он – банально – сплетник. И, узнав что-то о тебе, обязательно перескажет это другому.

Он мнителен. Ему всё время кажется, что за спиной над ним смеются. Если он когда-нибудь на что-то тебе пожаловался, к примеру, на трудную жизнь, то потом он обязательно найдёт случай отомстить за эту свою непростительную слабость.

Он спекулирует словесными формулами. Вот тогда-то и пугают северный лес идеологические штампы, если Барону вдруг покажется, что кто-то в чём-то его обошёл. Впрочем, северный лес на это реагирует спокойно, несокрушимым молчанием. И я даже думаю, что ему (лесу) это в конечном итоге всё равно.

В итоге, парни потихонечку-полегонечку раз за разом послали его куда подальше.

Теперь у нас демократия…»

Анархия.

«Совесть за то, что задание толком не выполнено, похоже, никого, кроме меня, особенно не мучает.

- Быстрая работа – с изъянами! – цинично повторяют остальные.

Кроме, разумеется, Барона.

Что ещё сказать про него… Даже не знаю».

Я знаю, щепетильненький мой Отто. Барон единственный вернётся за брошенной рацией, когда вас будут обстреливать при посадке на самолёт. И получит за это русский железный крест – аккурат между лёгкими и сердцем.

14. ПОД ОТКОС
ДНЕВНИК ОТТО

«Шелекса. Слышали про такое? И вряд ли услышите.

Через пару минут мы пустим здесь под откос эшелон.

Обычно в этом время суток гонят живую силу.

Думаем отправить с рельсов истории душ триста-четыреста. Если повезёт, больше.

Тогда рассчитываем на двойную оплату.

Вдали показывается что-то.

Товарняк. Лес везут.

Ирония судьбы!

С рельсов истории отправили одного машиниста. Да и того из автомата пришлось добивать.

Резво скачем в сторону леса.

По дороге взрываем стрелку.

Мушкетёр вне себя.

Первый Болтун посмеивается. Идиот.

Ему-то всё равно, скорей бы отсюда свинтить.

А я думаю: переться на край света, чтобы пристрелить какого-то старого пердуна!

Под горячую руку попадается стрелочница…»

Мать троих детей. Муж-красноармеец на фронте. Вернётся. Живым.

«…Она бежит к нам от станции с криком: «помогите, диверсанты!»

Следом семенит некто полный, в фуражке.

Впопыхах не сразу вспоминаем, что на нас красноармейская форма.

Баба останавливается в пяти шагах как вкопанная. Смотрит на мой автомат. Потом в глаза мне. Старик никуда не смотрит. Всё не может перевести дух. Мушкетёр заходит бабе за спину. Драчун направляется к старику.

Через минуту Мушкетёр вытирает о траву нож…»

Здесь Отто, наверное, должен снова сказать что-то вроде: «Жестокая штука, война!» Однако Отто этого не говорит.

«…Пожилой железнодорожник притих от ласки Драчуна.

Гиря закидывает тушу на плечо.

Стрелок издали машет рукой.

Нас уже ищут.

Можно не торопиться.

Ленивые деревенские увальни.

Отходим к лесу.

Железнодорожника надо бы допросить. Это кто-то из их начальства. Может даже, начальник станции. Но мы слышим наших друзей собачек и бросаем начальника в кусты. Пусть живёт, если очухается…»

Он очухается и отработает на железке ещё лет десять. Потом помрёт от инсульта.

«…За спиной зарево.

Русские не знают, что Бомба приготовил им ещё один сюрприз. Пусть-ка найдут его у полотна.

Больше мы сюда не вернёмся.

Марш-бросок на сто километров – и домой.

Плюс – мелочи.

Бежим к лесу.

Оставляем за собой гостинцы для собачек…»

15. ЧЕРВЯЧОК
ДНЕВНИК ОТТО

«Герцог дал нам имена не случайно, а по аналогии или в насмешку.

Червячку – по аналогии.

Он такой классический тролль двадцати четырёх лет от роду.

Кстати, так же, как и Весельчак, служил у Красных. Дезертир.

Как только мы оказались тут, Червячок моментально зарос бородой и усами.

Кажется, это его естественное состояние.

Да это и на самом деле так.

До службы у красных он был егерем. Закончил какой-то там техникум аграрного свойства.

Немцы его подучили… Теперь Червячок у нас спец по геодезии.

В лесу, на дороге и у дороги натурально ковыряет грунт и складывает пробы в пакетики.

Червячок довольно неряшлив.

Ото всех нас попахивает – это как минимум – ночью только под одеялом от ароматов спасёшься, но от Червячка просто воняет.

Не нравится мне, как он ест. Медленно, тщательно разжёвывая пищу. Эх, было бы чего разжёвывать.

Однако Червячок, при всей медлительности, очень силён физически.

Сейчас он спит, потому что полсуток пёр на себе пулемёт как довесок основному снаряжению.

И не роптал. Деловито так… По-крестьянски…

С Червячком у меня отношения не сложились изначально.

Дело даже не в том, что он деревенщина. Дело в том, что он – высокомерная деревенщина. Меня, городского, Червячок считает человеком с очень большой натяжкой.

Все его суждения и оценки определяются землёй и тем, что с землёй.

Он действительно ненавидит большевиков.

Каждый вечер. Каждый божий вечер! Червячок талдычит нам одно и то же: какие бедные русские, как над ними измывается Сталин и т.д. и т.п.

Чего же тогда не воевал за русских?

А он этим вот и мотивирует то, что дезертировал.

Тут мы похлопываем Червячка по плечу и напоминаем, что ляпнуть, сколько, мол, нам заплатят за операцию, да ещё и Герцогу ляпнуть, из нас из всех совести хватило именно у него, бессребреника.

Червячок бурчит, мрачнеет и замыкается.

Кажется, что он сам тяготится своей мужицкой узостью извилин.

В отряде он, главным образом, потому, что спецов по геодезии у Герцога раз-два и обчёлся. Выбирать-то не приходится. Червячок ведь не прошёл фильтрацию. Но потом в группу его почему-то вернули.

Тайна, покрытая мраком…»

Просто он дал подписку стучать на тебя, Отто. Стучать на осведомителя тоже ведь кому-то надо. Вот и не складываются у вас отношения. Ему ведь совестно. Он ведь не ты.

«…Червячок хорошо готовит.

Но после каждого вкусного завтрака или ужина ведёт себя как старослужащий по отношению к молодняку. Словно бы кормил своим. Неприятно.

Что ещё добавить…

Он проговорился Стрелку, что участвовал в карательных операциях.

Да-да. Истреблять в массовом порядке общего врага довелось именно ему.

Человеколюбцу.

Не удивлюсь, если и у русских он прислуживал в расстрельной бригаде…»

16. ШОКОЛАДКА
ДНЕВНИК ОТТО

«Идём быстро или, как сказали бы местные, ходко…»

Они бы ещё не так сказали.

«…Вдруг Ушастый подаёт знак. Отпрыгнули в кусты, залегли. На лесной дороге из-за поворота показывается мальчик. Барон шепчет:

- Пловец и Драчун, допросить.

Выходим из кустов.

Мальчик замирает.

Вспоминаю русские слова, которые попроще:

- Здорово, парень.

- Здорово.

Опасливо оглядывается.

Протягиваю руку:

- Младший лейтенант Скворцов.

Драчун важно кивает:

- Старшина Епинин.

Идиот, что сказать. Тем более, говорит с акцентом.

Но мальчик успокаивается. Жмёт наши грязные лапы своей маленькой мягкой ручкой.

- А я Коля Яйцын.

Ну, понятно. Нашёл Драчун родственную душу.

- Коля, мы тут заплутали у вас. Лагерь-то далеко?

Мальчик машет рукой на север:

- Тама.

Потом на восток:

- И тама.

Подумав, добавляет:

- Да у нас тут, дяденьки, везде лагеря.

- Ты сам-то откуда будешь? – спрашивает Драчун…»

А Колю между тем терзают сомнения. Вот дяденька, который сейчас спросил… Он, пусть и говорит непонятно, зато добрый, нашенский. А тот, второй… Чего-то в нём не так.

«…А я, дяденьки, из деревни Ковжа».

- Большая деревня? – интересуюсь я.

Коля смотрит на меня исподлобья:

- Ну не очень. И чего?

Чтобы задобрить мальчика, достаю из вещмешка шоколадку:

- Держи, Коля, подкрепись.

Коля хватает шоколадку…»

И замечает на ней нерусские буквы. Эту шоколадку он через полчаса отдаст председателю колхоза, и тот помчится звонить в райцентр.

«…Спасибо, дяденька. А можно я братика угощу?»

Нет, положительно, не все русские такие дикари, каких нам показывали в учебных фильмах.

- Конечно, отнеси.

Драчун гладит мальчика по голове. Если Барон свистнет, Драчун сломает ему шею. Барон молчит…»

(У Барона в Таллине ребёнок маленький).

«…Ну, бывай, Коля. Привет брату!

Ходко, ходко…»

17. ПЛОВЕЦ.
ДНЕВНИК ДРАЧУНА

Надо сказать, что Отто не единственный летописец событий.

Попытку вести дневник предпринимают ещё двое диверсантов.

«Попытку» - потому что в обоих случаях дело заканчивается несколькими листиками занудного бытописательства.

Впрочем, один из таких листиков вполне заслуживает внимания.

«…просто дрожь берёт, так иногда хочется раздавить эту сволочь.

Всё он что-то выискивает, вынюхивает.

А зачем он, спрашивается, вообще тут нужен?

Дойдём до озёр, измерит глубину воды у берега.

Никто, кроме него, конечно, на это не способен.

Я вообще начинаю задумываться…

Взрослый мужик – четверть века уж стукнуло.

Не женат.

Про невесту рассказывает как-то неубедительно.

Занимался плаванием. Фигура тяжелоатлета… Плюс в плавках всё время прилюдно… А может, он…

Поделился своими подозрениями с Гирей.

Смеялись.

Нисходит лишь до Звездочёта.

Да и с тем беседует стерильно.

Левая, правда, хорошая. Да и все они в заплечных делах поднаторели, пока нас гоняли в этом проклятом центре. Не знаю, насколько это нам, конечно, пригодится…

Так вот я о Пловце.

Скользкий он.

Как начнёшь с кем-нибудь о чём-нибудь говорить, о бабах ли… О доме. Он тут как тут. И улыбается так противно.

Вообще он мужик красивый, но рожа… Крысиная. Остроносая.

Так вот… Я всё думал, откуда Герцог ну всё про всех знает.

Кто когда в сортир ночью сбегал – и то в курсе.

И начинаю догадываться…

Спросил Гирю, тот кивает.

- Набить бы, - говорит, - этому сексоту морду.

Да когда ему морду набивать…

И чего он мне сдался…

Я вот что думаю.

Это красивые места.

Здесь славно охотиться, славно рыбачить и, наверное, хорошо жить с какой-нибудь любящей деревенской бабой далеко от войны.

Но мы сгинем здесь.

Загнёмся.

Помяните моё слово».

Ещё несколько страниц… И везде одно и то же.

Ругает Отто.

Хвалит места.

Сомневается в благополучном исходе.

18. ИСТЕРИКА СРЕДНЕЙ СТЕПЕНИ ТЯЖЕСТИ.
ДНЕВНИК ОТТО

«Она приходит и уходит внезапно, вспыхивает стихийно.

Я видел это раньше. Слава Всевышнему, четвёртый раз в деле! Но никогда это не захлёстывало так, как здесь, в промозглой северной тайге.

Впервые это кольнуло сразу после приземления, когда на новоселье выяснилось, Звездочёт просветил, что залимонили нас на тридцать километров южнее положенного.

Через неделю это кольнуло опять, гораздо глубже.

Мы к тому времени уже успели пресытиться романтическими видами русского севера; говоря определённее, нас от него просто мутило. Мы ускорились по маршруту. И – наказуемая инициатива! – контейнер с продовольствием какой-то мудак сбросил километров на двадцать за нашими спинами. Тогда мы провели нехитрые арифметические расчёты и выяснили, что милостью Таллина протопали пятьдесят лишних километров только за неделю.

Далее ничего такого особенно страшного не произошло, просто Звездочёт начал ныть-не ныть… Поднывать. Этой неизлечимой болезнью заразился Второй Болтун. Через пару дней пришла очередь Стрелка. Правда, клиника там была другая. Стрелок заявил, что я спёр его соль и гороховый концентрат. Я смолчал, но слова эти ему припомню. В своё время.

Что касается меня, сегодня ночью я проснулся в общей палатке, повёл носом – я сделал роковую ошибку и вылез из-под одеяла, в которое был закутан с головой – и подумал, что если бы сейчас русские пристрелили всех присутствующих, кроме, конечно, меня, то я не очень бы огорчился».

Погоди немного. Через два дня на вашу палатку напорются. Все не все, но парочка из вас проснуться так и не успеют.

«Общая брань случилась при переправе.

Не найдя ничего лучшего, мы сами сделали паром.

Оказывается, плотником быть может далеко не всякий.

Паром рассыпался – хорошо хоть у того берега.

Больше всех досталось мне.

Я прыгал у костра в той одежде, которая выше пояса, стараясь подставить ближе к огню и одновременно не опалить мою скукожившуюся морковку…»

Зябличка.

«…Остальные сушили портянки.

Вот тут-то и подрались Червячок и Ушастый.

Безобразно, с визгом, как бабы, а не солдаты вермахта.

Не помню даже, из-за чего началось и было ли из-за чего начаться.

Просто они сцепились и как-то сразу упали.

Я принялся их разнимать.

Второй Болтун хмыкнул.

Да… Мой образ, украшенный синюшным корнеплодом, был, наверно, комичен…»

Зябличком.

«…Однако в тот момент я не осознавал комизма, поэтому зарядил Болтуну в глаз.

Тут все прекратили возню и почему-то накинулись на меня.

Сначала я не понял, отчего стал крайним.

И только после слов:

- Ну, конечно, мы ведь для тебя тупицы…

До меня начало доходить.

Эти мужики просто завидуют, что я проучился два года в университете.

Положению отца моего завидуют.

И ещё чему-нибудь.

Например, тому, что у меня носки синего цвета…

Стоп-стоп. Успокаиваемся. Это болото. Болото засасывает».

Это ещё не болото. Так, русское мелководье.

19. БОЛТУНЫ
ДНЕВНИК ОТТО

«…есть определённая категория людей, про которых, как они попали в разведку, даже предположить невозможно.

Это касается двух наших Болтунов, Первого и Второго…»

Попросту, радистов.

«Притом, что люди они совершенно разные, говорить о них отдельно не представляется возможным.

Во-первых, подходит к концу запас бумаги.

Во-вторых, заканчиваются чернила.

В-третьих, нас опять обложили, пришлось топать по болоту и на литературное сочинительство не остаётся ни сил, ни желания.

Мда… И кому вообще-то надо всё это, что я пишу? И зачем я это пишу? И для кого?..»

Для меня! Для меня! Не ной.

«…В-четвёртых, они и вправду дополняют друг друга.

Когда оказываются рядом, естественно.

Первый Болтун не крепок на слезу.

Он воспитывался в приюте.

От этого у него осталось уважительное отношение к пище.

Несколько выбитых коренных зубов.

И природная слезливость.

Когда он устроился на работу в швейной мастерской (там были сплошь одни женщины), этот малый сумел там всех разжалобить, и они (а было их там человек десять) дали ему в долг деньги, и не малые. Это безо всякой уверенности, что он отдаст. Точнее, с полной уверенностью, что не отдаст…»

Эх, Отто, если бы они отдавали ему только деньги…

«…А малый наш их вдобавок обворовал, да и попался. Но вот феномен. То ли рожа его ублюдочная косоглазая разжалобила полицию. То ли, что вероятнее, добрые женщины написали отказную, только его вместо тюрьмы отправили в солдаты. А тут война… А тут немцы…

Первый Болтун оказался настолько большим энтузиастом в пропаганде идей Рейха, что его заметили и позволили ему принять участие в парочке расстрелов (не удивлюсь, если они там рука об руку с Червячком, мать его, орудовали).

Ну, видимо, он кого-то очаровал из господ офицеров, вроде как тех швей, и его направили в разведшколу. Выбросили куда-то в среднюю полосу. На убой. Он взорвал эшелон с продовольствием и целую зиму прятался у вдовой русской крестьянки. Потом немцы туда пришли. А первый Болтун, такой герой, уже дырочку на тулупе просверлил. И косые глаза горят подобострастным огнём…

Второй Болтун, родись он женщиной, оказался бы меланхолически-глупой бабой, которая вышла бы замуж за Первого Болтуна и неустанно восхищалась его презренными талантами.

Вы знаете, пожалуй, к этому больше нечего добавить.

Хотя нет! Периодически во время соединения групп и рокировок я наговариваю Второму Болтуну на Первого Болтуна. Второй ужасается и начинает сторониться. Меня. Вот так-то.

Оба превосходные спецы, знают рации, умеют находить место для эфира. В работе холодны, энергичны. И так далее…»

При всём лаконизме, Отто, чернил тебе всё-таки не хватило. Впрочем, есть ещё одна приписка, сделанная через день химическим карандашом.

«…нас начали убивать…»

20. ЖРАТЬ ДАВАЙ
ДНЕВНИК ДРАЧУНА

По околице не таясь и пошатываясь от усталости и голода идут несколько оборванцев. От солдат их отличает беспечность. От бродяг – оружие. От нечистой силы - ахи да охи.

«Мы влетим в эту деревню. В эту ханыжную древнюю деревню. В эту продажную древнюю деревню. Подбадривая друг друга. Подмигивая друг другу. Оскаливая зубы. Сплёвывая

бесконечную

слюну.

Этттьфуу!

Мы влетим в эту деревню. Мы расправим усохшие чресла. Вспоминая, что мы ведь мужчины. Что мы ведь, мать твою, мужчины.

Мы войдём в эту деревню. Закудахчут окрестные куры. Закудахчут окрестные куры. Ну а нам-то всё это пох…

- Нам всё «пох», - говорим друг друг другу.

- Нам всё «пох», - говорим волк волк волку.

Мы войдём в эту деревню. Важно, борзо, неторопливо. Напевая нацистские песни. Не от любви к ним, а так, для понта. Ну и что коль слова мы знаем худо.

Нет, придумал! Придумал-придумал!

Мы войдём в эту деревню, точно бедные старые черти. Словно старые-старые черти. Которые рыщут по болотам. Ха-ха-ха – рыщут по болотам. Мы оскалим пасти вурдалачьи. Они ведь не похожи на волчьи. В них зубов у многих не хватает. Рты окисли, как у шакалов. А для упырей, как их тут кличут, – в самый раз. Цинговьи оскалы. От цинги нам квашеной капусты. От цинги нам девку, чтобы в теле. Мы нажрёмся квашеной капусты и закусим дымящимся мясом из разорванных девичьих чресел.

Мы войдём в эту деревню. Выставляя дыры и заплаты. Мы войдём в эту деревню. Мы войдём в эту деревню.

Мы войдём в эту деревню. Будет день, преходящий в вечер. А нам плевать. Всё равно не догонят. Мы войдём в эту деревню мывойдёмвэтудеревню.

Постучим тихонько в окошко. Тёти Мани или как там её, шмару. Или как там её, старую суку. Что жрёт по ночам свиное сало. Замотанное в грязную тряпку. Мы её по матери рявкнем, когда нам она откроет двери.

Мы войдём в эту деревню. В эту Манину вонючую хату. Где ведро с мочой стоит у входа. Где параша в каждом сраном доме.

В этой Маниной вонючей хате отметелим всех её домашних. И сняв с предохранителя шмассер, я заору им в самые уши. Мы заорём им в самые уши. Ты заорать им в самое ухи:

- ЖРАТЬ-ДА-ВАЙ-ЖРАТЬ-ДА-ВАЙ-ЖРАТЬ-ДА-ВАЙ!!!..»

Сухонькая старушка без огляду открывает дверь, видит оборванных людей, крестится и бежит ставить самовар. Оборванцы переглядываются. Передний ставит автомат обратно на предохранитель.

«То ли чокнутые они здесь.

То ли запуганные.

То ли привычные.

Наверное, привычные.

Наверное, здесь всегда так.

Придут, попросят по-хорошему, а если по-хорошему и с улыбкой не дашь, тогда…»

ЖРАТЬ ДАВАЙ.

21. МУШКЕТЁР.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОТТО

Вскоре Отто предстал перед русской контрразведкой.

Именно поэтому характеристики остальных членов группы, которые приводятся здесь и далее вразнобой – ох уж эти бесконечные листочки! – столь лаконичны.

«Артур Муут. 1918 г.р., ветеринарный врач. В 1936-39 служил в эстонской армии в артиллерии. В 1940 сбежал в Швецию».

Грыз ногти, назойливо матерился, толкался во сне, воровал продукты. Да и санинструктором был так себе.

22. РЫБНИК.
ДНЕВНИК ПЕРВОГО БОЛТУНА

Первый Болтун, расположившись в уголке огромного, в полкухни стола, чиркает в дневнике.

«Стрелок сидит в сортире, хоть и зимнем, но приближающем его к цивилизации лет на миллион.

Барон беседует с бабкой, повторяя после каждой фразы, что все здесь разведчики, красные эстонцы. Бабка лукаво улыбается, кивает и всё пытается уяснить, кто такие эстонцы.

Драчун дерётся с рукомойником. Кажется, это приспособление его забавляет, словно погремушка ребёнка.

Бабка кряхтит и поглядывает на Драчуна. Тот понимает (месяц в лесу кого угодно заставит понимать такие взгляды), идёт выносить ведро. Потом отправляется к озеру за водой. Мушкетёр, Гиря и Бомбардир тупо сидят на лавке и смотрят на стену. На стене фотографии. Сын бабки в красноармейской форме. Если бы он оказался теперь здесь, то заколол бы нас штыком или расстрелял из пальца.

Бабка вынимает из русской печки пирог. Называет его по-особому (она говорит «на особицу») – рыбник. Мы сидим и смотрим на него, как бараны. Бабка ещё сильнее укореняется в своих подозрениях. Но режет рыбник. Объясняет: это, мол, верхняя корка, её так едят, вместо хлеба. Дальше – рыба, основное. Под ней самое вкусное – сулой. И пропитанная соком нижняя корка.

У стены кипит самовар. Мы тоже выставили на стол, что было. Консервы, галеты. Я сказал: «трофейное». Одно меня беспокоит… Сейчас спрошу… (не могу оторваться от этого… рыбника… аммм). Ха! Драчун подавился. Надсадно кхекает простуженным горлом, пытаясь испортить нам аппетит. Но это уж дудки. Пожрать хоть между двумя большими неизвестностями. Двумя большими знаками вопроса. Так вот… Спрашиваю:

- Где старик-то твой, бабка? Помер что ли?

Вышло грубо. Бомба морщит нос. Ну да ладно.

- Мой-то блядун? В соседню дерёвню утопал. Т куму…

М-да. Не только немцев бывает сложно понять.

Кто такой блядун? Вроде колдуна? Спрашиваю. Бабка смотрит на меня как на полоумного:

- Совсем вы, робя, в лесу одичали. Может, мово тожо в лес отправить на месяцёк?

Ясно. Блядун – это прорицатель, ведун.

Квашеная капуста тоже ничего себе.

Пованивает, конечно.

С рыбником не сравнить.

Пьём чай.

Где же дед, фантазёр и мистик?..

Тихонько спрашиваю у Бомбы:

- Бабку убьём или так оставим?

Бомба смотрит на меня укоризненно.

Я не унимаюсь:

- Были инструкции всех допрошенных убивать.

- Хрен я положил на эти инструкции, - комментирует Бомба.

- Мы же диверсанты, - настаиваю я.

- Лично я просто усталый путник, стремящийся домой, - качает головой Бомба.

- Ты слуга фатерлянд, - полушутя роняю я.

Но Бомба серьёзен.

Он не принимает игривости моего тона.

- Знаешь, я долго думал, на кой ляд попёрся сюда. И понял.

- ???

- Я больше не слуга фатерялнд. Не хочу больше в компанию этих мальчиков из колледжа. Я сам себе теперь и хозяин и слуга.

Понарошку замечаю, что вынужден буду доложить о его словах Герцогу…»

Ну не так уж и понарошку, милейший. В разведшколе ты ему полгода обо всех понарошку докладывал. Вообще, складывается ощущение, что вы все на всех…

«…Бомба посылает меня в жопу…»

И правильно делает.

«…Продолжаем есть рыбник…»

Не подавитесь.

Эй, а на хрена вы у бабки последнее-то забираете, господа красные эстонцы!

Ушли…

Меня, помню, покоробил рассказ немолодого уже таксиста, который подвозил вашего покорного слугу со станции, когда он, то есть я в начале следующего века и тысячелетия работал корреспондентом.

- Диверсанты? О! Да бабка моя их привечала. Рыбником кормила. Они ей всё заливали, кто да что. А она просто пожалела их.

Полдороги я не разговаривал с потомком изменников родины.

Заговорил он сам, подумав, и, наверное, вспомнив былое (паузы в речи у северян куда как длинны).

- Бабка-то их привечала, а дедка в район скакал – за истребительным батальоном. Успеть наши не успели, но хоть знали, где их потом прижучивать, в каком, как тогда говорили, квадрате

- Бабку-то не тронули?

- Како, ещё сорок лет после войны прокыршала. Вековину спела спраздновать.

23. ГИРЯ.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОТТО

«1918 г.р., мастер спорта по тяжёлой атлетике, младший унтер-офицер эстонской армии, член националистической организации «Кайцелите»».

Добродушный увалень. Вечно пёр за всех боеприпасы. Спецы застрелили его спящего в палатке.

24. ДУРАЧОК.
РАННИЕ СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ОТТО

«Слишком поздно замечаю заброшенную с берега донку…»

Это удочка такая. Леска натянута, грузило тяжёлое. Наживку не сносит по течению.

Драчун вытаскивает из кустов мальчишку.

Приходится писать сценарий по ходу пьесы.

- Тебя как зовут?

- В-в-вася.

Парень-то, кажется, дурак.

- Вася, какой сейчас год?

- Ы?

- Год, спрашиваю, какой?

Обступаем парня кольцом.

Мушкетёр смотрит на Барона.

- Н-не знаю.

- А кто вождь ваш?

- Дяденька председатель.

- Понятно.

Барон мимолётно качает головой.

Мушкетёр отходит в сторону, проверяет донку. На крючке сидит средних размеров окунь.

- Смотри-ка, Вася, рыбка.

- Ры-ыбка…

Снимает окуня с крючка.

Окунь выскальзывает из рук.

Вася вместе с Мушкетёром ловит рыбину в пожухшей прихваченной инеем траве. Мушкетёр хохочет, как будто на минуту снова стал мальчишкой. А было такое? Наконец, окунь пойман. Разговор возвращается на круги своя.

- Вася, мы ищем диверсантов. Ты их здесь не видел?

- Когой-то?

Устало вздыхаю.

- Куришь, Вася?

Кивает, уже тянет ко мне ручонку, всю в цыпках, с обгрызенными ногтями.

- Держи.

Даю Васе папиросу.

Он закладывает её за ухо и опять тянет ручонку. Дурак-дурак, а…

Даю ему вторую папиросу.

Чиркаю спичкой.

Вася глубоко и с удовольствием затягивается…»

Через десять минут его будет неудержимо рвать от первой в жизни затяжки, от ужаса. В школьном драмкружке он занимался не напрасно.

«Слушай, Вася, а ты других красноармейцев не видел? Мы-то из НКВД. Истребительный батальон ищем. Заплутали. Впервые тут у вас.

Вася кивает.

- Тама. Я с-сы-э-лышал.

И машет рукой на восток.

Пожелав мальчику удачной рыбалки, поспешно ретируемся.

Через пару минут действительно слышим собак…»

Через полчаса преследователи выйдут к озеру, и Вася даст детальное описание вашей группы.

Скажет, что на вас нет формы красноармейцев, что все вы заросли бородами до глаз, худы, как скелеты, и глаза у вас злее, чем у овчарок.

«…Итак, у нас остаётся только один путь. Путь к спасению».

25. БОМБАРДИР.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОТТО

«1918 г.р., резчик по металлу, унтер-офицер финской армии, добровольцем воевал на стороне финнов в 1939-40 гг. В феврале 1941 г. бежал из русского плена. Вошёл в контакт с финской разведкой. Окончив разведшколу, в июле 1941 г. забрасывался с диверсионным заданием в тыл советских войск в районе г. Нарва. Специалист-сапёр».

Когда первый раз попадал в плен к русским, пытался подорвать себя гранатой. Взрыв не произошёл по техническим причинам. Когда попадал в плен во второй раз, гранатой подорвать себя не пытался.

26. БАРАК НА БЕРЕГУ ОЗЕРА.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Уже за полчаса дозора Калямин перебрал все способы борьбы со сном.

Отчаявшись, он просто щипал себя под шинелью.

Через неделю в бане остальные будут дивиться и спрашивать, кто же его, Калямина, так напинал под жопу. Уж не диверсанты ли?

Но это будет через неделю.

Через неделю после того, как ему пригрезилось, что старший брат наклоняется над его кроватью и спрашивает:

- Показать тебе, как лошадь кусается?

Маленький Калямин кивает.

И брат больно щиплет его.

Калямин-ребёнок всхлипывает, пинает обидчика и проваливается в бездну.

- Калямин, вставай, сукин кот, - тормошу я его. – Под трибунал пойдёшь, суконец!

Но Калямин улыбается во сне, и слюнка тонкой-претонкой струйкой тянется с его нижней губы.

Чу! Успеваю сгруппироваться и откатиться в сторону.

Появившиеся из темноты не видят меня.

Стрелок жестом показывает Барону на спящего Калямина – кончать его? Барон машет рукой. Дескать, не проснётся.

Осторожно заглядывают в барак.

Барон тихонько присвистывает, считает…

- Рота, - показывает Стрелок.

Барон кивает.

Стрелок снимает с пояса гранату, но Барон останавливает его жестом.

- А когда самолёт прилетит? – знаками спрашивает Барона Стрелок. – Две гранаты и аллес.

Барон морщит свой аристократический нос.

«Недоумок», - думает Стрелок.

«Псих», - думает Барон.

«Через три часа сваливаем отсюда», - думают оба.

Двое отходят от тёмного проёма.

- Может, выход заминировать? – показывает Стрелок на барак.

- А если поссать кто-нибудь раньше времени пойдёт? – раздражается Барон.

Стрелок, подумав, кивает.

Калямин вздрагивает во сне и просыпается.

- Кто здеся? – хрипит он.

Тихо шумят ветви.

Ветер.

Снег.

Когда рассветёт, рядом с тем бревном, на котором задремал Калямин, ещё можно будет различить следы.

Но когда рассветёт, никому до этих следов уже не будет дела.

Так, отметят походя.

И кто-то запишет это в своей памяти для анналов.

Калямина не зря считают везунком.

Его могли бы прирезать спящего. Он мог бы пойти под трибунал.

Да и на фронте. В первом же бою ему оторвёт левую ногу.

И он прослужит ещё десять лет в нестроевой части. Потом будет военруком в школе. «Заснуть на посту – преступление, за которое расстрел на месте!» - будут хором повторять за ним ученики.

27. УШАСТЫЙ.

ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОТТО

«1915 г.р., заведовал инвентарным отделом общества «Динамо» в Таллине. В конце 1941 г. добровольцем вступил в карательный отряд, состоящий из эстонцев. Отряд оперировал на острове Эзель, вылавливая советских активистов и военнослужащих Красной Армии».

А ещё, а ещё – офицер энкавэдэ… Естественно, до войны.

28. ИСТЕРИКА ТАК ИСТЕРИКА.
РАННИЕ СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ОТТО

«Это всегда кажется, когда ты влетаешь, что ты на самом деле не влетишь.

Но сколько ещё можно?

Только что Барон отдал концы прямо у меня на руках.

Лётчик, которого я даже не узнал, как зовут, орёт благим матом, того и гляди потеряет сознание и выпустит штурвал. Вся надежда на второго пилота. Болтун тщетно пытается выйти на связь с Таллинном. Самолёт кренится…

И кажется, что уже достаточно дерьма и что ты уже не влетишь, но ты влетаешь.

В нашем случае влетаешь в прямом смысле слова…

- ТВОЮ МААААААТЬ!!! – орём мы сквозь рёв мотора.

Страшный удар.

Я всем телом хрястаюсь о борт и, кажется, теряю сознание.

Прихожу в себя от крика.

Орёт Стрелок:

- Нам не выбраться с ними… Нам не выбраться с ними…

Раненый лётчик вяло машет рукой. Весельчак без сознания. Ушастый смотрит всем поочерёдно в глаза с видом побитой собаки. Хорошо, что смотрит он, а не Весельчак. Если бы смотрел Весельчак, я бы не смог выстрелить.

Итак, я стреляю в голову Ушастому.

Стрелок добивает лётчика.

Мушкетёр пускает пулю в Весельчака.

Не глядя друг другу в глаза, выбираемся из самолёта.

Как мы не разбились, ума не приложу. Берёзку вон, ту сломало пополам.

Рвём когти.

Через какое-то время, час или десять часов, валимся без сил на землю.

Стрелок пьёт воду из болотной лужи прямо у него перед носом.

На этом самом месте Звездочёт начинает тоненько поскуливать.

Я бью его кулаком в челюсть.

Он падает на мох и начинает биться в истерике.

Его рвёт.

Я понимаю, если бы рвало Стрелка, нахлебавшегося воды из болота.

Но рвёт Звездочёта.

А хрен ли его рвёт? Грязи не пил, своих не добивал. Романтик…

Проблевавшись, он снова начинает скулить.

Тем временем открывается рот у Червячка:

- Грёбаные суки, - орёт он, - грёбаные таллиннские суки…

Я пожимаю плечами.

Они-то здесь при чём?

Сделали что могли. Даже больше. Ну, суки, конечно. Штабные – всегда суки.

- Грёбаная война, - орёт Червячок.

Он достал меня, поэтому я бью его ногой в грудь.

Он падает и уже бесшумно трясётся от рыданий.

Рядом со мной присаживается на корточки лётчик.

- Чё делать будем? – спрашиваю у него по-немецки.

Он пожимает плечами. И длинно сплёвывает кровью.

Самое хреновое, что нет рации. Когда в Барона попали, он уронил её у самого борта.

М-да.

Вот порадовались бы русские, если бы сейчас увидели нас».

Думаю, не порадовались бы.

Тут другое.

29. ДРАЧУН.
ИЗ ПОКАЗАНИЙ ОТТО

«1905 г.р., мастер спорта по боксу…»

Далее неразборчиво.

На этом обрываются и казённые показания Пловца. Впрочем, пару ранних страниц для вящей ясности картины придётся далее привести.

30. ОБОРОНЕЦ.
ДНЕВНИК ДРАЧУНА

А вот как обрывается ещё один дневник.

«Второй самолёт так и не сел.

Первой группе повезло. Нам не повезло.

Добираемся до фронта своим ходом.

Встретили в лесу бабку.

Допрашивать не стали.

Взяли у неё хлеба пожрать.

Встретили в лесу охотника.

Убегал.

Догнали.

Набил ему морду, чтоб не бегал.

Взяли у него хлеба пожрать.

Встретили в лесу лося.

Не попали.

Свой глаз – король.

Руки от голода дрожат.

Жалко.

Пожрали бы.

Вчера парня встретили.

На дороге.

Окрикнули.

Он побежал.

Тогда я ему по ногам вмазал. Парню.

Попал.

Он уползти пытался, но тут уж мы его догнали.

Парня.

Подросток лет четырнадцати.

- Ты почему, - спрашиваю, - бежал?

- Испугался, - отвечает.

- Что убьём?

- Нет, - говорит, - что хлеб отберёте.

Мы и отобрали.

Надо было добить, да неохота.

Катись оно всё.

Сам сдохнет…»

Не сдохнет.

«Или доползёт…»

Доползёт-доползёт.

«Не важно».

Ничего себе… Непрофессионализм, батенька. Добить надо было мальчика-то.

«…Из Таллина спрашивали про погоду.

Болтун им ответил: «Север, хрен ли».

Ну, это неправда. Это ты в сердцах. Болтун передал по уставу.

«Призывали отставить панику.

Да какая там паника.

Просто жрать охота.

Интересно, если сдаться, сразу расстреляют или пожрать дадут?»

Дадут-дадут. Ещё и сфотографируют на память. Вообще кормить будут хорошо. И ты им про всё расскажешь. И про Таллин, и про разведшколу, и про инструктивный лагерь. Чего не сделаешь за тарелку-то жратвы. А ваши вон преследователи, которые взрослые, а не дети, ещё и толкануть успеют кое-что из таллинских посылочек. Эх, лучше бы военным курсантам отдали. Вот кто пожрать толком не успеет, так это они.

Училище. Фронт. Царствие Небесное.

31. СТРАННЫЙ ДЕД
РАССКАЗЫВАЕТ ФРИЦ

- Свалили с дороги, лохи зассатые!

Потрёпанная «Мазда» сердито сигналит двум то ли пьяным, то ли безумным пешеходам, рвётся вперёд и окатывает их веером брызг.

«Дедушка! Я нашёл этого старика в самом неожиданном месте: на перекрёстке, посреди проезжей части. Он почему-то сразу посмотрел на меня и протянул мне свою руку с большой и как будто не старой кистью. Пару минут я не мог вырваться из этого рукопожатия.

- Мы их… - со сдавленной радостью произнёс старик, и я понял, что он сильно пьян.

Светофоров здесь не предвидится, переходить дорогу нужно быстро и вертя головой по сторонам. Мы мешаем движению. Несколько обогнувших нас легковух сердито сигналят. Наконец, я выдираю свою ладонь из рачьей клешни.

- Мы их… - повторяет старик.

Иду рядом с ним в сторону восточной части городка.

Я нашёл его, дедушка. Я нашёл этого человека. Теперь мне остаётся найти тебя, исполняя последнюю волю отца.

- А ты похож на папку! – говорит мне старик.

Я потираю онемевшую правую руку и молчу.

Немеет не только рука. Немеет внутри.

Он узнал меня, дедушка, через шестьдесят лет после страшной встречи с тобой. Узнал даже не меня, а наш общий с тобою образ. Наше подобие.

- Ишь, прикатил! – хохочет старик и толкает меня в плечо так, что я отлетаю в сторону.

- Мы их… - добавляет он через минуту, но уже не ожесточённо, а спокойно и даже лирично.

- Как говоришь твоя фамилия? – интересуется старик ещё через пару минут.

Я снова вздрагиваю. Он трезв как стекло.

Мы подходим к вековому, но крепкому деревянному дому с недавно отстроенной верандой.

У ворот лежит дохлая кошка. Старик страшно ругается и грозит кулаком невидимым соседям, а потом всему белому свету. Исчезает в калитке и возвращается через минуту с мешком и лопатой. Поддевает кошачий труп, бросает его в мешок и кивает мне в сторону дороги.

Мы продолжаем путь.

Метров через двести, на пустыре, старик быстро выкапывает могилку, кидает в неё мешок, присыпает землёй и наваливает сверху гнилой обломок бревна.

Так же, без слов, идём обратно.

Вновь останавливаемся.

- Я всё сказал тогда твоему деду. Добавить нечего. В гости не зову.

Хлопает калитка.

Он растворяется в кустах сирени, скрывающей от постороннего глаза крыльцо.

- Мы их… - слышу я в последний раз.

А потом скрежет ключа, который проворачивается в замке.

«К чему балаган?» - спрашиваю у себя.

И вдруг понимаю, что страшный старик тоже чего-то ждал все эти годы.

И до сих пор продолжает ждать».

32. КРАСНЫЙ ИНФАНТ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Несколько безликих людей в военной форме сидели за столом.

Красный Инфант прохаживался за их спинами. Неспешно. Размеренный ритм его движения отдалённо напоминал маятник. В некотором смысле его шаги и были маятником.

Говорил главный безликий, обретший своим исключительным положением среди других безликих некую безликую неповторимость:

- Есть данные, что чёртова дюжина самых отборных головорезов выброшена к нам в глубокий тыл.

- Не такой уж он и глубокий, - осторожно заметил второй безликий, который всегда и во всех отношениях, кроме прямого, наступал главному безликому на пятки. - Двести пятьдесят километров от линии фронта.

Маятник не замолкал, мерно отсчитывая секунды, которые складывались в медленные минуты.

Главный безликий вернул себе голос:

- Есть предположение, что это первый этап серьёзной операции по прорыву фронта противником. В случае успеха нам придётся ждать массированного десанта…

Маятник остановился. И все замерли.

- Меня интересуют не предположения – предложения, - раздельно выговорил Красный Инфант.

Он всегда раздельно выговаривал целые слова. А иногда разделял даже слоги.

- Пре-дло-же-ни-я, - спокойно повторил он.

Но безликие знали, насколько обманчиво это спокойствие.

- Перебросить с фронта в тыл пару заградительных отрядов? – скорее спросил, чем сказал первый безликий.

- Ни человека, - выговорил Красный Инфант. – На фронт людей нужно, а не с фронта.

- Постойте, - заметил, как будто случайно нашёл, второй безликий. – Там же… Неподалёку. В соседней области военное училище. Курсанты… Тысяча человек народу. Нужно их перебросить.

- Перебросить, - поддержал второй безликий.

Остальные кивнули.

Красный Инфант задумался.

- А что? И перебросить. Пе-ре-бро-сить. Но насколько это целесообразно? Менять шило на мыло. И мальчишки… Против дивизии парашютистов. Например. Как они?

- Наши мальчишки! – вытянул второй безликий, выделив оба слова.

Первый безликий тут же поставил его на место:

- Ещё курсанты помогут фронту. Станут резервом. В случае необходимости поддержат пару операций. А то и проведут одну своими силами.

Красный Инфант кивнул.

- На сегодня всё.

Безликие выходили из его кабинета и сразу обретали образы. Неповторимые. Запоминающиеся. Исторические.

За столом остался один я.

- Поиграть решил, стервец, - вдруг страстно и гневно вскричал Красный Инфант. – Мальчишка… (Он грязно выругался). Играть… Со мной. Ты что думаешь (обратился он ко мне). Это тактика… Операция? Это авантюра. Насмешка. Фарс. Бессмыслица. Вся эта война… Все эти жизни… Он передразнивает… Переиначивает меня. Щенок. Это… Па-ро-ди-я. И здесь ничего, никогда... Ни-че-го. Ни-ко-гда. Не изменить.

- Так вы будете… играть с ним? – поинтересовался я.

Но Красный Инфант не ответил, потому что игра уже началась.

Молчать, не замечать меня и делать вид, что всё не игра было одним из правил.

33. ЗНАКОМСТВО С МОРОЗОВЫМ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

- Морозов Анатолий? – раздаётся из мрака.

- Так точно.

- Морозов Анатолий Васильевич? – повторяет всё тот же голос.

Из темноты появляются контуры человеческой фигуры.

- Так то…

- Да расслабься ты.

Фигура обретает вид сутуловатого и явно не военного человека.

- Закурить не найдётся? – спрашивает Морозов первое, что приходит ему в голову.

- Эх, ну что с тобой поделать. Кури! Присядем?

Человек медленно приближается к Морозову. И смотрит на него странными и страшноватыми из-под круглых очков глазами.

- Никак нет. Постою.

- Угощайся.

- А документики предъявите-ка.

Человек машинально делает шаг назад.

- Толь, ты чего?

- Документы!

Курсант Морозов снимает с плеча винтовку, передёргивает затвор.

- А хрен-то тебя знает…

Бормочет человек и лезет в карман.

Сердце Морозова ухает в пятки. Неожиданно для самого себя он орёт:

- Отставить! Прекратить разговоры. Лечь на землю лицом вниз.

- То-ля! – укоризненно протягивает человек, но руку из кармана убирает.

Курсант вскидывает винтовку. Тоненький голосок соединяется в единое целое с неумолимым предикатом высказывания.

И собеседник лежит в грязи лицом. У церкви Рождества Богородицы, которую сторожит Морозов. Из церкви раздаётся похрапывание-постанывание-попукивание. Это товарищи часового. А курсант Морозов обшаривает карманы лежащего.

- Это что?

- Записная книжка, Толя. Но ты её, пожалуй что, не читай.

- Там разберёмся.

- Эх, То-ля, казённая ты душа. Меня-то не обманывай. Парень ты добрый, деревенский. Парное молоко, наверное, любишь.

- Животом с него маемся…

- Да ну?

- Разговоры! – спохватившись, звенит голосом курсант Морозов.

А потом самым натуральным образом вдавливает лежащего кирзовым сапогом в грязь.

- Голову не поднимать, - заботливо замечает он.

- Э-э…

- Стрелюю, - доверчиво бормочет Морозов.

Через пару минут из церкви выползает заспанная смена.

- Дуб, - не по уставу сам бормочет сменщик, Серебряков.

- Берёза, - бодренько отвечает Морозов.

Да, пацаны, заметно, что старшина у вас казах.

- Вольно. Это кто ещё… Морозов, твввою мать… Товарищ капитан, прощенья просим… - орёт Перов, разводящий.

- Ой, приблазнило, приблазнило мне… - верещит Морозов.

Капитан, сбивая с шинели ошметки грязи, расправляет затекшие ноги.

- Отставить. Курсанту Морозову благодарность. По училищу. И увольнительная.

- Есть!

- Есть!

Два курсанта вытягиваются в струну.

34. ПАТЕФОН СЛОМАЛСЯ, А ГАРМОНИСТ ЗАБОЛЕЛ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

На сороковой секунде увольнительной курсант Морозов стоит возле Церкви Рождества Богородицы и не знает, куда кинуть свои юные кости. А тут и я приспел.

- Здорово, Толя!

- Здравствуйте.

Робеет.

Я как-никак ему в отцы гожусь. Сороковник за плечами.

- Куда пойдёшь?

- Да вот… Не знаю, по правде.

- Приглашаю в гости.

- А вы… кто? Я вас вроде уже где-то видел?

- Да я местный. Мелькнул, видать где-то.

- А-а… Ну не знаю…

- Пойдём!

- Ну пойдёмте.

Шагаем по улице имени Ленина.

Нас обгоняет «Мазда».

Морозов шарахается.

- Машина… того… трофейная. Таких не видел ещё.

- Да понятно. Я и то привыкнуть не могу.

Сворачиваем на улицу Гагарина.

- А кто это – Гагарин?

- Гагарин – герой такой. Космо… В общем, лётчик.

- М-м… А я вроде видел, что улица эта по-другому называлась.

- Не заморачивайся. Город для тебя новый. Ты тут всего сутки. Послезавтра дальше потопаешь.

- А вы почём знаете?

- А я, брат, всё знаю.

- Это же военная тайна.

- Не велика, Толя, тайна. Да брось ты. Весь город диверсантов ловит. Вы к шапочному разбору поспели.

За спиной остаётся дом пионеров.

- Ты Павлику Морозову не родственник? – сурово интересуюсь я.

- Хы-хы, - смущается Морозов. – Не. Однофамильцы мы. С героем пионерии.

Идёи дальше.

- А может, и нет никаких диверсантов? – роняет, наконец, Морозов.

- Есть, Толя, есть.

И хочется соврать. И успокоить. Да только нехорошо это.

Навстречу попадается компания подростков.

Из мр3 плейера читает рэп какой-то недоносок.

Морозов напрягся.

Подростки со знанием дела оглядывают его с головы до ног.

- Рэтро, мля, - роняет один.

Компания идёт дальше.

- Сам дурак, - кричит вслед подростку Морозов.

От греха подальше тащу его за рукав к дому.

Морозов таращится на спутниковую тарелку.

- Чтой-то?

- Антенна такая.

- Радио слушаете?

- Радио – нет. Телик смотрю по ночам.

- А чего это – телик?

- Пойдём, узнаешь.

Заходим в дом. Морозов приглядывается, принюхивается.

Бросаю в микроволновку какую-то еду.

- Печка, - объясняю Толе.

- Эх, всю жизнь в деревне, - в сердцах роняет он.

Мне почему-то не смешно.

Усаживаю гостя на кресло.

Включаю телевизор.

Camedy Club жжот.

Морозов шарахается от экрана.

- Это ж изменники Родины!

Я задумчиво пожимаю плечами.

- А хрен его знает.

- Предатели, - убеждённо кивает Морозов. – Говорят по-русски, а сами – немцы.

- Немцы, немцы.

Звучат фаллические шутки. Звенят фаллические песни

Курсант недоумённо смотрит на меня. В глазах всё то же: «ИЗМЕННИКИ РОДИНЫ».

Мне становится стыдно перед Морозовым. И я выключаю телик.

- Эх, техника, - вздыхает Толя.

- Говно сраное, а не техника. Оккупация.

Морозов с подозрением присматривается ко мне, однако кивает.

Ужинаем на кухне.

- Сами готовили? – спрашивает Морозов про фастфуд.

- Не, магазинное.

- М-м… А у меня мамка стряпает только по праздникам. А так в колхозе занятая.

Курсант рубает со скоростью света, однако от добавки отказывается.

- Я пойду? – спрашивает он после ужина. – Погуляю ещё маля.

- Час у тебя ещё. Где ты тут гулять-то собрался?

- Может, на танцы…

Представляю Морозова на местной дискотеке.

- Знаешь, танцы сегодня отменили. Патефон сломался, а гармонист заболел. Давай в баньку напоследок?

- Это можно. Жалко, что танцы-то…

- Да что, брат, делать.

Отвожу Морозова в душевую кабинку. Минут за пятнадцать он усваивает, что куда поворачивать.

- Не сложнее трёхлинейки, - пробую я шутить.

- У меня автомат, - супит бровь Морозов.

Даю ему полотенце и оставляю в покое.

За пять минут до конца увольнительной привожу курсанта к храму.

- Спасибо, дяденька.

- Да какой я тебе дяденька?

- Спасибо.

- Бывай, курсант…

Грач не может заснуть, ворочается, таращится на иконы, не выдерживает одиночества – и толкает Морозова в бок:

- Что, в увольнение завтра?

Морозов не отвечает, вспоминая странный сон, в котором видел меня.

Повторяет привычное: «Приблазнило». Думает об увольнительной.

Но в увольнение Морозов сходить не успевает.

35. ПИСЬМО МАМЕ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Курсанту хочется спать.

Курсант клюёт носом.

Курсант почти заснул на полу в церкви у входа в алтарь.

- Морозов, не спи.

Это я, аки тать в нощи, подкрадываюсь к молодому, усталому, девятнадцатилетнему.

Толкаю его в бок:

- Мамка ждёт.

Морозов недружелюбно смотрит на меня. Потом понимает, что я говорю ему. Вытаскивает из кармана химический карандаш.

Я сую ему лохматый, вырванный из тетради листок и ухожу почти к самому притвору.

Минут через десять возвращаюсь к Морозову и – эх, знаю ведь, что нехорошо, - читаю милые глупости, которые он вывел на листке и теперь перечитывает с непонятной улыбкой.

«Здраствуйте мама. Всё у меня хорошо. Кушаем хорошо. Только когда маршброски немного нехватает. Завтра тоже маршбросок. Небойтесь учебный».

Врёшь, Морозов, ну да ладно. Нельзя по-другому написать.

«А как вы спитанием? Увас, то всё хорошо? Как вколхози? Костя што пишит изармие? Хорошо, что он поваром. Давно неполучал отвас писим. Жду ответа как соловей летом».

Морозов сворачивает бумагу в треугольник. Выводит адрес. «Вологотская область, Тотемский район…»

Подумав, приписывает: «Ну и всё». Добавляет: «Жду». Не довольствуется этим: «Ну и всё пока». Резюмирует: «Досвидания». И дописывает постскриптум: «Сприветом».

Всё, Морозов, теперь спать. Пара часов крепкого здорового сна.

36. САМОЛЁТ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО.
РАННИЕ СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ОТТО

«Мальчишки прошли так близко от нас, что я подслушал их разговор».

- Да хрена ли мы ищем? – горячо шептал Чегесов Иванову. – Хрена ли мы здесь ищем? Нету тут никаких диверсантов. И никакой самолёт сюда не долетит.

- А кто тогда… того… это всё? - не поверил Иванов, который, чувствовалось, уступал Чегесову в развитии веков десять.

- Кто… Хрен в пальто. Кожаном. Учения это.

- Да не похоже. Вон, говорят, двоих-то укокошили.

- Вот и начали учения из-за этих двоих мудаков, - резюмировал Чегесов.

«Курсанты замолчали, крайне недовольные друг другом, а я не имел счастья дослушать, чем закончился их спор.

Но когда над сараем, в который набились мальчишки…»

Гумном, Отто, гумном.

«…прогрохотал «Хенкель». Они поняли, что если мы и призраки, то эти призраки имеют свойство иногда материализовываться.

Пока мы пробирались через камыши к самолёту, за спиной кто-то, наверно, командир, орал:

- Не стрелять, парни, не стрелять, мать-перемать, у них крупнокалиберный на борту, щас всех здесь уфигачат!

Тут, признаться, мы расслабились.

А делать этого было не надо.

Потому что, когда Барон занёс ногу на поплавок, из-за туч предательски вышла луна.

Я оглянулся и понял, что и крик, и бестолковая беготня были не более чем отвлекающим манёвром.

Берег песчаной косы, которую камыши отделяли от нас метров на пятьдесят, ощетинился штыками допотопных винтовок.

- Быстро на борт – заорал сзади Барон.

Тут по нам дали залп.

Спасла дело луна, которая побоялась окончательно стать изменницей вермахту и снова ушла за тучи.

Впрочем, Барону это оказалось до лампочки.

Всё, что я смог сделать для него через пару минут, это заклеить пластырем рану на спине.

С берега щёлкали одиночные выстрелы.

Казалось бы, всё.

Но в тот момент, когда самолёт стал разворачиваться, сука-луна опять сыграла с нами злую шутку.

С берега холодно, жестоко, расчётливо заработал пулемёт.

Кабина превратилась в решето.

Штурмана срезало первым.

«Хенкель» не огрызнулся ни разу. Да мы уже и отворотились от берега, быстро унося ноги. Или что там ещё от них осталось…»

Кстати, когда самолёт взлетел, те двое курсантов, которые всё спорили, переглянулись и продолжили свой разговор.

- Что, дерёвня, есть диверсанты, на хрен? Есть самолёт, на хрен? – затанцевал на месте Чегесов.

- А только что дак будто бы и были. А теперя снова как будто бы и нет, - пожал плечами Иванов.

Пулемётчик, местный участковый, тем временем с восторгом пересказывал, как он расстреливал самолёт.

Капитан почему-то рассердился и заорал на всех:

- А ну отставить веселье!!!

Словно бы он знал, что назавтра за второй группой с «Хенкелем» прилетят два «Мессера». И будет не до смеха. Не до шуток. Потому что «Хенкель» так и не сядет, а всего лишь послужит приманкой. Потому что расстреливать из пулемёта – никогда не повод для веселья. И чем ты старше, тем в большей степени – не повод.

Вдобавок, вермахт заботится о своих солдатах, а если спасти их невозможно – вермахт мстит. Не от особенной какой-то любви, а скорее, для порядка.

37. СПЛАВЩИЦЫ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

- …А я вам говорю – это немцы в лагере сидят.

- Откуда знашь?

- Говорят не по-нашенски.

- Уж мы-то в дерёвне опилок едим да с голоду пухнем, а оне-то, бедные, как живут?

- Как… хорошо. Я намедни бегала к складАм, выглядела. Ботинки у них. Штаны таки… Для работы. Куртки. И еда.

- Еда-лебеда?

- Шиш с маслом! Морква. Попросила дяденьку повара – он в подол мне насыпал. Следушший раз, говорит, приходи. Привезут эти… Пони…

- Понидоры!

- Ах, девки, кабы понидоры попробовать…

Сплавщицы замолчали, пытаясь представить себе, какие они на вкус – эти «понидоры».

- Ой, девки, самолёт летит! – радостно прокричала Василиса.

Самолёт был красивый, хотя и с трудом угадывался в темноте. Но они сразу все вместе и не сговариваясь решили, что самолёт красивый.

- Германию бонбить ездил, - предположила Лялька.

- На Гитлера бонбу бросил, - хмыкнула Верка.

Надька, самая старшая, ей летом стукнуло четверть века, и она уже была вдовой – мужа убило на фронте – и Любка, самая младшая – ей было четырнадцать, но шестнадцать по паспорту – молчали. Слишком вымотались, чтобы говорить. У одной силёнок было ещё маловато – окатывать лес. Другая надорвалась в слезах. Поэтому Надька и Любка молчали. Просто и даже тупо смотрели на самолёт.

- Как праздник, девки, - простуженным голосом вывела, наконец, Надька.

Любка, не по годам взрослая, вспомнила про костёр, забыла про усталость и заторопилась подкинуть сучьев.

Самолёт начал снижаться.

- Эй! Э-эй! – закричали девки, замахали руками невидимому пилоту.

Любка первой заметила кресты на крыльях.

И присела.

И заголосила.

Остальные изумлённо обернулись на неё.

И тут заржали лошади.

Заржали лошади…

Через минуту штурман помутневшими глазами сказал пилоту: «Готово».

38. ПРЕЛЮДИЯ
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Морозов, шагавший рядом с подводой, на которой лежали мёртвые Верка, Надька и Любка, был угрюм.

- Тяжело? – понимающе спросил я его.

Морозов не ответил.

- Знаете, что давит? – спросил он через пару минут.

- Что?

- Лошади. Двух постреляли, одна ещё живая была. Одна из всех осталась. ТАК смотрела!

- Добили?

- Сам стрельнул. Из автомата в голову.

- Что поделать. Война.

- Да это не война ещё, понятно. Так…

- Прелюдия, - подсказал я.

Морозов кивнул.

- Война дальше будет. Потом, глядишь, и не вспомню, что из-за лошади разнюнился.

Не вспомнишь, Морозов.

Не вспомнишь.

Впереди завыли деревенские бабы.

Лялька и Василиса вернулись домой первыми.

39. ИСТОРИЯ ИСКУПИТЕЛЯ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Незаметно подхожу к Морозову.

Шагает маленький такой, щуплый и в то же время необъятный мальчишка. Того и гляди, с головой в плащ-палатку от озноба залезет.

Шепчу:

- Хенде Хох!

Он устало отмахивается:

- Охота вам шутить.

Видно, переживает первый бой, так что и к моему появлению относится как к должному.

- Вы из истребительного?

- Да вроде того.

Шагаем дальше.

- Как же так? – поднимает на меня Морозов глаза, полные слёз. – Ведь при нас же: сели и полетели. Как дома у себя.

Недалеко они вспорхнули. Грохнулись через тридцать километров. Но об этом, Морозов, знать тебе не положено.

- А я дяденька, особенный, - шепчет мне Морозов.

- Это как?

Прислушиваясь к каждому шороху, Морозов рассказывает мне свою нехитрую и в то же время мудрёную историю. И странно, что нас никто не прерывает, даже командир отделения, который шагает с пистолетом метрах в двадцати и, кажется, весь превратился в слух.

- Со мной… Как бы сказать. С людьми, какие со мной. Случалось что-то. Вот взять мамку. Она ведь у меня ого! Идейная! И раскулачивала. И зуб на неё, чего греха, многие точили. Но ведь как вышло… Работала она в Питере, приехала домой родителей навестить. Батьку моего встретила. Ну и… бес попутал. Так ведь она из-за меня насовсем домой вернулась. Замуж вышла. А тесно ей, дяденька, в нашем колхозе. Ей бы, мамке моей, полком командовать – это да. Самое то.

Ну что там по мелочам не буду.

А отправили меня на лесозАготовки.

И мужичок там один. Из Пензенских, значит, стал меня привечать. А мне егонные же друзья острастку дали. Оне ведь ссыльные все. Он, говорят, нехороший человек. За убийство сидел и в лагере ещё кого-то убил. А мужичок этот, понимашь, ко мне как к сыну. Хлебом последним делится. Фуфайку мне зашил… На сучок я, значит, напоролся. Я молоденький, мужики на меня покрикивать – он защищать меня… Ждал я ждал подвоха… Ждал-ждал. Да й не дождалсЯ. Так и расстались. Он всё рядом с телёгой шёл, провожал меня в деревню и плакал, плакал, сердешный. А чего плакал? Не поняли мы.

Что ещё вам рассказать… Старик у нас один в деревне. Тоже нехороший… Его все стороной обходили. А он меня раз по немощи своей попросил дрОва переколоть. Ну мне что? Долго ли. Хрясь-хрясь. И всё он потом в гости меня зовёт. Мне уж и мамка говорит: ты осторожней, не сболтни лишнего. А уж мамка! Чёрта не боится. А я, понимашь, приду к нему. Он самовар поставит. И всё мне рассказыват, всё рассказыват… Как он за старухой своей, ныне покойной, ухлёстывал. Как парня какого-то на вечёрке ссадил… Как в армии служил и у поляков яблоки воровал. Разное. Так помер – и зла мне не сделал. Ну и я ему подмогнул малость. Сын у него был. Так поругались… Сын в город уехал – и ни ногой в деревню, и ни строчки отцу. А старик неграмотный. Так он письма к сыну мне диктовал, а от сына я сам писал, когда почтальоном работал. И читал ему письма эти. Он плакал. Крепко плакал. Жизнь у него, вишь, не заладилась. Он и стал злым.

Да и тут, в училище, с парнем скорешились. Вон-вон идёт, на грачонка похож. И фамиль – Грач! Со всеми в роте переругался, а ко мне пристал. Понимашь, дяденька? Просто вот – Толька Морозов друг – и всё. Такой я человек, наверно. Особенный.

Он хотел ещё что-то сказать, но тут Грач каркнул вороной, и цепь замерла.

40. В ЦЕПИ НА ЛЕВОМ ФЛАНГЕ.
НЕКТО, В РАССКАЗ КОТОРОГО
ВМЕШИВАЮТСЯ РАННИЕ СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ДРАЧУНА

Морозов идёт крайним.

Повезло парню, нечего сказать.

Кузьмичёвы горы.

Десять кэмэ от Колокола.

Десять кэмэ – излюбленное расстояние драпа, после которого передышка или новый эфир.

Повсюду в радиусе Колокола курсанты прочёсывают лес.

Для этого их сюда и согнали. Чтобы всё везде прочёсывать. Но не абы где, а в месте вероятного появления.

И т.д.

Впереди опушка.

Морозов переглядывается с Петровым и Серебряковым.

По инструкции надо бы сместиться к лесному массиву.

Но это по инструкции.

Пробовали когда-нибудь проходить в темноте через страшную комнату?

Когда есть вероятность, что стальные пальцы вот-вот сожмут ваше горло?

И возникает слепое желание: ближе к свету, ближе к свету.

А свет – это центр опушки.

Идут.

С краю Морозов. Потом через десять метров Петров. После – Серебряков. Далее – Пермилов. Ещё правее – командир отделения Перов.

И тут в тишине ухает очередь. Именно ухает, хотя обычно очередь прошивает тишину.

Падает Морозов. Петров падает. Шатаются Серебряков и Пермилов. Перов твёрдо стоит на ногах и первым начинает отстреливаться.

Через минуту бой уходит в глубину леса.

Через пять минут обрывается.

Ещё полчаса курсанты лупят в лесной мрак. Лупят во мрак, попадая в белый свет как в копеечку…

Морозов лежит на земле.

Голова покоится у меня на руках.

- Как… это…

Да. В жизни герои не всегда выдают напоследок пафосные фразы.

Как это случилось, Морозов? Точно не знаю. Да и никто никогда уже не узнает. Можно лишь предполагать.

Например, они уходили от цепи. Бежали-бежали – и не смогли её обойти.

Это маловероятно. Ты шёл по поляне, следовательно, ты не мог наткнуться на них, если они прятались в лесу.

Ещё могла быть засада. Это в кино несколько человек падает от одной очереди. На войне такого не бывает. А в одного человека надо ещё попасть. Даже из пулемёта. Вы все лупили в диверсантов, когда они садились на самолёт. А попали только двое. И самолёт взлетел. Ох и нагорело же за это вашему начальству.

И я, грустный дух всезнания, предполагаю, что…

«У нас не осталось выбора.

Бой этот должен был случиться уже давно.

И вот он случился.

Сработали чисто.

Цепь курсантов шла прямо на рацию.

И мы не успевали предупредить Болтуна.

Да и эфир был важным.

Нужно было отвлечь.

Рация – наше всё. Рация… Плевать уже на это задание. Рация – билет обратно. Или не билет…»

Пожалуй, что и не билет. И тем, что без рации в тридцати километрах грохнулись – не билет. И вам. Судьба такая.

«Бомба знаками распределяет, кто в кого целится.

По знаку даём залп.

Кажется, парня, который шёл ближе всех, я положил наповал.

Остальные шли дальше.

В них было попасть труднее…»

Передаю Морозова Иванову.

Кажется, Толя не замечает, что на смену одной грубоватой сиделке пришла другая.

Кажется, он ничего уже больше не замечает.

41. РАЗГОВОР В ПОЧЁТНОМ КАРАУЛЕ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Актовый зал педучилища. Первый этаж.

Война. Серость. Окна затемнены.

В гробу лежит осунувшийся и побелевший Морозов.

Народу много.

Люди стоят на крыльце. В коридоре. В зале народу – не протолкнуться.

Но толкаются. Одни входят. Другие выходят.

По проспекту налево и направо от бывшего купеческого дома люди выстроились на тротуарах.

Стоят по обе стороны дороги.

Снег. Ранняя октябрьская метель.

В почётном карауле у гроба двое.

Ночью шли с подводой из леса в город – тридцать километров. Тело друга везли. Торопились сильно. Из сил выбились. А вечером уже обратно двигать.

Но стоят.

Один – Иванов – ничего – держится.

Он до училища повоевать успел. И не такое ещё видал, как прилично прошитый очередью товарищ.

Второй – Чегесов – хлюпает носом.

В толпе шепчутся, многие – плачут.

Незаметно останавливаюсь рядом.

- Чего ты хлюпаешь носом, Чегесов? Ладно бы Иванов хлюпал! Ему ещё жить и детей творить. Не грех и всплакнуть на перепутье. А ты-то чего разнылся?

А, Чегесов?

Тебе и осталось-то полгода.

Через месяц отправят тебя на фронт.

Сразу ранят.

Ты из госпиталя сбежишь обратно в свою часть.

Повоюешь маленько.

Потом контузят тебя.

Очнёшься у немцев.

А немцы злые будут.

Очень злые.

Много их у той высотки ляжет.

И высотку твои бойцы к тому времени оставят.

Ты будешь страшно умирать, Чегесов.

Тебе выколют глаза. Вырвут язык. Потом прикладами будут долго бить по голове, пока череп твой не превратится в осколки.

Что молчишь? Тебе ещё жалко его, Морозова?

Тогда дослушай.

Повар. Представляешь? Твой повар возьмёт остатки людей. Повар… Да потому что не останется ни одного командира и никого другого, кто мог бы стать командиром.

И вместе с горсткой контуженных, раненых, искалеченных, он вышибет немцев с той высотки. И уже не отдаст её обратно. Да и некому будет её отдавать.

А повар, твой повар, Чегесов, найдёт тебя… То, что останется от тебя. И собственноручно, Чегесов. Слушай! Собственноручно расстреляет тринадцать пленных.

За это пойдёт в штрафную.

Страшным калекой вернётся с войны. Поймёт на гражданке, что такое настоящий ужас. Протянет ещё лет двадцать.

И до конца, до самого конца, будет просыпаться по ночам от собственного исполненного жалости, укора и ужаса крика:

- Свои… Свои… Свои…

А вдовая мать, которая переживёт своего так и не женившегося сына – будет гладить его в эти минуты по голове и прижимать к груди.

И всё же не плачь, Чегесов. Живи настоящим. Ещё совсем немного – живи.

42. ПЕРВОЕ ПИСЬМО
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА ТОЛИ МОРОЗОВА

«Благодарим вас и ваших товарищий захорошие похороны нашево любимаго сына как не вилико гори мы всёже не падаем духом и охвачины неновистью к призренным гадам мы удиситирим свои силы на выпалнение хозяйственых ипалитических задачь стоящих перид кол хозом дадимъ болше фронту прадукцие»

43. ВТОРАЯ ГРУППА
РАССКАЗЫВАЕТ КУРСАНТ ИВАНОВ

«На просеке я увидел следы недавно прошедших людей. Через 800-900 метров следы парашюта, некоторые мелкие вещи. У перекрёстка дорог след потерялся. Собаки-ищейки тоже сбились со следа.

Тщательно осмотрели мост. На берегу речонки заметили следы. Очевидно, один из диверсантов отделился и пошёл в район безымянного озера. Я пошёл по следу. И метров через 700 заметил, что кто-то двигается впереди меня по лесу. Уже стемнело. Я осторожно побежал в сторону, скрылся за сосну и дал очередь из автомата. Диверсант упал. На мой выстрел сбежались участники нашей группы. У убитого нашли карты, компас, оружие, патроны и другие вещи.

Ночью продолжили путь. Сильно устали, промокли, промёрзли.

Шли ещё два дня, делая короткие остановки в маленьких селениях. Лишь на 3-й день мы заметили, что группа людей движется по просеке.

Диверсанты, их было 5 человек, тоже заметили нас и подняли руки.

Кто-то из них крикнул: «Не уничтожайте нас».

Через несколько минут оружие у диверсантов было отобрано.

У них оказалось 5 автоматов, снайперская винтовка, пистолет, более 2000 патронов, радиостанция и другое вооружение».

44. ЕЩЁ ОДИН ДНЕВНИК, ЕЩЁ ОДНА ГРАНАТА
РАССКАЗЫВАЕТ КУРСАНТ СЕРЕБРЯКОВ

«Как-то даже не верится, что совсем ещё недавно мы сами ловили диверсантов в северной тайге.

Ловили плохо, непрофессионально.

Нас ведь этому учили уже на месте.

И мне, как и прочим, долго не верилось, что эти вот бородатые не то парни, не то мужики – и есть те самые «духи странствий» или как там они себя ещё называли.

А сейчас вот я сам бреду по лесу средней полосы.

Нас ищут и вероятнее всего, что найдут.

Самолёт за нами не прилетит. У нас ведь нет родственничков там, наверху, в отличие от этих… Один из них проговорился, что его батюшка знается с самим Гиммлером. Наврал, наверно, чтоб не пристрелили, пока вели.

Да и не надо мне таких знакомств. Сами пробьёмся. На этот свет или уж хоть на тот.

Радует, согревает душу только одно.

Задание своё мы выполнили. Пустили под откос фрицевский эшелон.

И значит, всё не зря. Мы – герои. Только вот героям теперь, словами литературного персонажа, «как бы умереть поприличней…»

Мой настоящий герой!

Тот персонаж, о котором ты говоришь, высокомерный тип с губами-полосками, много чего говорил.

Утверждал, что Рафаэль гроша медного не стоит.

И любовь до поры до времени признавал только в её анатомическом варианте.

Как тебе понять его?

Ведь всё, что было у тебя до войны – это школа. Голый идеализм, который в твоё время принято было называть марксизмом-ленинизмом. И не так уж это в конце концов плохо. И не так уж это страшно – как называется, если приводит в мир таких людей как ты и твои товарищи.

Один из них, Перов, уже умер. Но вы с Пермиловым и Петровым, меняясь через каждые пять минут, всё тащите и тащите его на самодельных носилках.

В шести километрах за вами идёт облава.

Через час вы услышите хруст веток под ногами, плохо сдерживаемый рёгот овчарок, немецкую ругань и русский, впрочем, уже нерусский мат.

Через полчаса Пермилов, отдав тебе жерди носилок, скажет: «Догоню».

И вы с Петровым пойдёте дальше, без громких слов и навсегда расставшись со своим другом. А он примет бой, выиграет несколько минут и продлит ваши жизни на несколько часов.

Но закончатся и эти часы.

За секунду до того, как ты подорвёшь себя и своего друга гранатой, тебе нечего будет вспомнить об этой жизни.

Ведь даже тот холодный персонаж, который ближе тем, кто идёт за тобой по следу, чем тебе самому, даже тот персонаж успел полюбить женщину.

А ты?

Или дело совсем не в том, что ты так и не успел полюбить и познать женщину?

А дело в том, что ты стал мужчиной, настоящим мужчиной, который, отбросив лишнее, последнее из которого – жизнь – познал себя – и женщины здесь ни при чём?

«Эта запись будет, наверное, последней.

Мы слышим, как за нами идут.

Андрюха умер. Я взял себе его дневник.

Мы забросали друга ветками, еловыми лапами. Надеюсь, его не найдут и он обретёт уютное пристанище в русском лесу.

А мы…

К чёрту.

Не пристало ныть, когда у тебя есть ещё автомат, два магазина патронов, добрый друг, который прикроет тебя и при необходимости – закроет собой, так же, как ты не задумываясь отдашь свою жизнь за него. Граната. Фляжка с водкой. Дневник. Ещё один дневник. Ещё одна граната…»

45. ВТОРОЕ ПИСЬМО
РАССКАЗЫВАЕТ МАМА ТОЛИ МОРОЗОВА

«Дорогие рибята 7 б класа я очинь рада што вы ухажеваете замогилой моево сына большое вам спасибо всево вам хорошево здаровья и щастья успехов вучебе папа толи умер я жеву в городе Архангельске роделась я в 1904 жила в Ленинграде до 1919 работала на патронном заводи видила В.И. Ленина сичас жеву у сына у нево нет правой руки и наги больше уминя нет никаво лежала в больницы делала операцию наглазу плоховижусостоювобществеслепывмолодосте10днейходилаврядахзасавецкуювлась»

46. ДЕД ДИОНИС.
РАССКАЗЫВАЕТ ФРИЦ

«Мы их… - повторяет страшный дед.

На этот раз я сумел попасть в его дом.

У буфета шумит самовар.

Это только кажется, будто все русские пьют чай из самовара. Самовар теперь пережиток или антиквариат. Однако у деда Диониса на столе шумит именно самовар.

Через десять минут пью крепкий душистый чай, который словно бы противоречит угрюмости хозяина и серости жилища.

- Я был у старика Аполлона, - осторожно начинаю я. – И он рассказал мне про то, как в войну чрез его деревню вели двух диверсантов. И ещё сказал, что вы были среди военных, которые вели тех двоих.

- Мы их… - кивает Дионис. – В первый год войны дело было…

- Во второй… - пытаюсь я возразить.

Но заржавелая разговорная телега катится с горы, с хрустом переезжая веточку моего замечания, и летит дальше.

«Они прятались на Колоколе. Место такое, не деревня. Берег очень большого озера. Говорят, однажды это озеро переплыла лошадь. У ней на шее висел колокольчик. Переплыла. Да и упала замертво. Потому – Колокол. И эти двое прятались именно там.

Их приметил старик Прохор. Жадный был дед. Всё стяжал. Как его не раскулачили – пёс знает. Надо было. Хитрый был, хрыч! Знал, если сразу сообчит, куда нать, ему шиш с маслом. Приедут, постреляют – и хрен возьми. Так он решил их прикормить, сам заарканить, да и привести таким макаром в сельсовет. За беглого причиталось двадцать пять рубчиков с носу.

Там, на Колоколе, гумно было. Эти двое в гумне прятались. Объявилси, значит, Прохор. То сё. Познакомились. Как-то оне его признали. Пообещал он им што-то видать. Да. И Прохор их стал прикармливать, как собак диких. День одно принесёт. День друго. Оне привыкли. А время август. Прохор им и скажи… Чего, мол, вы, робяты, заведёте тут делать дальше. Уборочная начнётся, люди тут появятся. И так цельный день в сене закопамшись. А давай я вас у себя спрячу. Живу один, дом большой… Оне подумали… А, давай. И повёл их Прохор. Но он же не дурак был. Соображал, что одному с двумя здоровыми мужиками не совладать. И подговорил племяша свово. Павел, молодой парень был. Женатый и с робёнком. Мать у него хороша баба! Самолутши рыбники в дерёвне пекла. А батька – второй Прохор, ещё и по бабам ходок. Но ладно. Не о том сейчас… И стал Павел караулить у дядькина дома. Видит, идут оне трое. Прохор впереди. Зашли. А Прохор вороты не запри. Павел следом во двор. Смотрит, сени открыты. А эти двое, видать, что заподозрили. Ну что вороты не закрыты. Заоглядывались. Павел видит, что доле ждать нельзя, и заскочи в сени. Тут один, который за Прохором шёл, пистолет из рукава выдернул, да как даст Прохору напрямки в сердце. Зароботал Прохор четвертной, неча сказать. А со второго разу в Павла. И бежать.

Ну что. Павлу лёгкие пробили. Помню, как его на носилках несли, а кровь с носилок на землю текла. Вылечили ведь! И чего? Из больницы в военкомат. С военкомата – на войну. И убили в первом бою. Тако вот.

А я товды участковым был. Ну мне сказали, что, мол, Прохор на Колокол ходил т кому-то. Я туды. Собачку взял. Не овчару. Лаечка была у меня. Зашёл в гумно. Вроде никово, а собака у меня заливается… Ну, думаю, в сене схоронились. Один туды не полез. В деревню вернулся, вестового в район отправил. На следущий день спецы прикатили. Я с ними на Колокол. Там понятно что никово, но по горячим следам с собачками мы их в тот день и нашли. Оне далёко не уходили. Всё у деревни крутились.

Один молодой. Курносый такой. В красноармейской форме. Солдатика оне что ли где по дороге тюкнули. Второй под деревеншину одет. На ногу хромал. Подранили где-то, видать. Откуда пистолет, не знаю. Спецы допрашивали. Я так, караулил.

Ну чего… Поссать молодого сводил. У нас под горой нужник стоял. Народ смеётся. В нужник под стволом…»

Мою голову пронзает догадка:

- Так это были не диверсанты?

Дионис хохочет:

- Де-вирь-сам-ты… Не-е. Это зека беглые были. Девирьсамтов через год ловили.

- А на кого же я тогда похож?

- А?

- Ну, мы, как встретились, вы сказали, что я – вылитый он.

- Да шут тебя знат, на кого ты похож. На отца, сталбыть.

- А вы что, не знали… Я думал… Я ведь внук одного из… из диверсантов. Вернее, внук одного из лётчиков, что прилетели за ними. Думал… Думал вы их видели, запомнили… И…

- Не видел, не знаю, – роняет Дионис, глядя в сторону.

Я молчу.

Дионис сокрушённо вздыхает, машет рукой и ползёт в буфет за бутылкой…

- Мы их… А я так с пулемёта – тра-та-та… Товды весело было, а щас и вспоминать тьфу…. Но взлетели оне. Взлетели. И низко пошли над озером, пока не пропали из виду…

47. ДОКУМЕНТЫ ДЛЯ КРАЕВЕДА-ЛЮБИТЕЛЯ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

История с диверсантами стала постепенно заглушаться другими буднями Великой войны.

Настала вторая военная холодная и голодная зима. Курсантов пехотного училища срочно бросили в прорыв на Карельском фронте. Половина из них осталась лежать в двух сотнях километров от городка. Половина обмороженных, израненных, вернулась обратно.

Приходили похоронки и на местных мужиков. Болели и умирали бабы и дети. В госпиталь непрерывным потоком шли и шли раненые. И в городке открыли ещё один госпиталь, для инфекционных, которых тиф с туберкулёзом косили не меньше пуль и осколков.

На работу брали и вчерашних девчонок, школьниц, а то и бросивших школу из-за войны. И женщин постарше, на время войны оставшихся без работы.

Вот и Клавдия Петровна, когда-то младший научный сотрудник, вернувшись домой с сестринской смены, обнаружила, что её жилец, капитан, в буквальном смысле сидит на чемоданах.

- Уезжаю, Петровна, - коротко обронил он.

- На фронт? – выдохнула хозяйка.

Капитан кивнул.

Клавдия Петровна всплеснула руками, собралась сказать что-то, да так и замерла с руками, молитвенно сложенными у груди. Ведь сказать-то, по большому счёту, было нечего.

С улицы посигналили.

- Всё, пора.

Капитан обнял Клавдию Петровну. Взял чемодан. Потом спохватился, поставил чемодан на место, взял со стола какую-то папку и протянул хозяйке.

- Война когда-нибудь да закончится. Вернётесь вы в музей. И вспомните через много лет про нас, крыс штабных, про мальчишек, про то, как мы шпионов ловили…

Голос капитана дрогнул так, словно с Клавдией Петровной говорил не военный, разведчик…

- И кто-нибудь захочет про всё это написать…

Тут капитан протянул хозяйке папку.

- Вам, страстному краеведу, оставляю, но с уговором: пока не кончится война, никому не показывать. Здесь хоть и копии, но мне голова с плеч, если кто узнает, что оставил. Пока о папке знаете только вы и я…

Через минуту хлопнула дверца машины и капитан растворился во мраке военной ночи.

Самолёт, в котором капитан вылетит из городка, через час будет сбит в воздушном бою и сгорит в воздухе.

Клавдия Петровна убрала папку с документами от греха подальше в сундук.

Капитан закурил на заднем сиденье трофейного виллиса.

- Папку отдал? – негромко поинтересовались спереди.

Там сидел старше, чем капитан. Он тоже полетит в самолёте.

- Так точно.

- Всё по легенде?

- Всё по легенде.

Так и осталась жить в народе красивая легенда о блестящей спецоперации в северной глуши, где всем народом осенью сорок второго поймали чёртову дюжину фашистских диверсантов – и сделали это так ловко, так бойко, что потеряли живой силы только одного человека – курсанта Морозова, да и того, говорят, сразила шальная пуля.

Легенде верили, особенно ею не интересовались, и лет через двадцать после того, как она появилась, прочно забыли все, кроме старожилов. Да и те умерли.

48. ДЕВОЧКИ НА КЛАДБИЩЕ ИГРАЛИ.
РАССКАЗЫВАЕТ НЕКТО

Честно говоря, мне пришлось довольно долго размышлять по поводу – а стоит ли вообще кому-либо рассказывать эту Богом забытую историю, которая сейчас находится где-то на задворках минувшего века, тем паче – тысячелетия. В зарослях всех отечественных хронологий.

Но жизнь настойчиво, раз за разом швыряла меня к могиле курсанта Морозова, спрятавшейся на окраине сельского кладбища.

Вплотную к его могилке здесь расположена ещё одна.

Девочки лет четырнадцати.

Школьницы, павшей жертвой какого-то шального водителя, который, естественно, был оправдан.

И вот я думаю, что вражеские диверсанты пол с лишним века назад были как-то милосерднее диверсантов сегодняшних. Диверсантов, которым никто не даёт внятного задания. Диверсантов, которые не подчиняются указаниям какого-то разведывательного центра. Кроме того, который у них в головах. И этот центр велит им делать то, что они хотят. А человек, как известно, способен на многое. И неистребим в северных лесах караван вражеских душ.

Мне довелось побывать на том месте, куда прилетал за эстонцами немецкий «Хенкель». В окрестностях Колокола расположена небольшая лесная речка. Так вот, летом её берег покрыт всякой дрянью: банками из-под пива, бутылками из-под водки, обёртками, пачками, банальным дерьмом – настолько, что толщина сраного нароста не позволяет приблизиться к реке.

И это, и это сделали диверсанты. Самые страшные. Современные. Русские. Которые против России. Да они и не против. Им плевать. А это даже хуже, чем против. И никакого самолёта они не ждут. Они здесь – дома.

Но почему? Почему?

Как не позавидовать чёртовой дюжине вражеских разведчиков, за которыми, не выполнившими, по сути, задания, прилетает гидросамолёт, просто чтобы спасти?

Нелюди с другого самолёта расстреливают девчонок-сплавщиц. Но где имена этих девчонок? Они утрачены. Последние из застигнувших войну ещё детьми с сомнением говорят, что, мол, вроде были постреляны девки. Одна в живот, другая – насмерть. А и первая умерла. Но было их, может, и больше…

Воистину царское отношение к смерти, что и сказать!

И даже мальчишки, курсанты военного училища, брошенные в тайге на произвол судьбы – чего уж тут – и ещё до фронта осознавшие, что многое не так в этой жизни – даже они счастливее безвестных сплавщиц.

Память их увековечена улицей Военных Курсантов.

На городском кладбище, возле самых ворот, можно увидеть памятник бойцам, умершим от ран и болезней в местном госпитале.

А безвестные девчонки-сплавщицы?

А стрелочнца, убитая эстонцами?

А машинист, расстрелянный из автомата или заживо сгоревший в сошедшем с путей составе?

Так может быть, всё началось раньше?

Раньше сволочей, которые на дешёвеньких под евростандарт авто безнаказанно сбивают детей?

Раньше варягов, которые только в наших краях убили жизнь нескольких лесных рек?

Может быть, всё началось тогда, когда отскорбив – кто-то искренне, а кто-то не очень – по большинству умерщвлённых «Великой Отечественной» на остальных махнули рукой, списав их в отдающее пренебрежением «меньшинство»: на пропавших без вести, случайные потери и просто: две девки – одну в живот, другу на смерть? Другу на смерть.

А лошади – те и совсем не в счёт…

49. САМОРАЗОБЛАЧЕНИЕ РАССКАЗЧИКА,
КОТОРЫЙ МЕШАЛ ПЛАВНОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ
И БЫЛ РАЗДРАЖАЮЩЕ ВСЕВЕДУЩ

Так кто ж я, наконец…

Чтобы говорить с Морозовым, Отто, Красным Инфантом. Поучать вас…

Часть той самой силы?

Пожалуй, нет.

Всё проще.

Я – кладбищенский сторож. Местечковый алкоголик, который слоняется между оград и крестов, подбирает корки, допивает стопки, подслушивает, подсматривает, грезит. Иногда поёт. Но чаще трясёт кулаком, изрыгая пьяные проклятия кому-то невидимому и могущественному. А в прошлом я был, например, учителем истории.

Поверили?

Нет?

Правильно.

Я – лесной дух, который вселяется во всякого, прямо или косвенно вторгшегося в его, то есть в мою вотчину.

И т.д. и т.п.

Тоже плохо, лживо, хотя, наверное, для кого-то уже интереснее.

Чудом доживший до наших дней участник тех событий, которые описаны в это повести…

Журналист, избравший художественную форму для документального исследования…

Эколог…

Эстонский диверсант…

Компьютерная программа, обрабатывающая базу исторических данных…

Сетевой тролль…

Мистификатор…

Некто…

Никто…

Имхо…

Хоим…

Дух Адольфа Гитлера…

Правнук Иосифа Сталина…

Добропорядочный немецкий бюргер, решивший со скуки освоить русский язык и поупражняться в его художественной разновидности…

Но кто бы я ни был…

На улице.

Не важно какой.

Не важно когда.

Меня тормознул Лёнчик.

Он был не трезв. Я решил, что он хочет сшибить у меня на бутылку и даже приготовил ответ.

В санках ёрзал двухлетний сын. Мы направлялись в аптеку, чтобы купить лекарства.

- Ты, говорят, интересуешься диверсантами? – с места в карьер рванул Лёнчик. – Мне тоже эта тема интересна. Мать помнит, как их выводили с баржи на пристани…

Сын смотрел в другую сторону и не слышал, о чём говорили мы с Лёнчиком. Или только делал вид, что не слышит.

50. УВАЖАЕМЫЙ ФРИЦ!
РАССКАЗЫВАЕТ КУРСАНТ ГРАЧ

Ваш комфортный европейский покой решил-таки побеспокоить Грач. Это не только птица, но и один старпёр в глубокой отставке и на последнем издыхании.

Насчёт отставки я, конечно, загнул для понта. Из-за некоторых особенностей моего характера, в 46-м из армии я ушёл. Впрочем, навыки сапёра-взрывника не пропали даром. Окончив горный институт, четверть века отбарабанил на шахтах под Воркутой. Дабы вы не навыдумывали чего, поясню, что под Воркутой инженер Грач не сидел, а работал и даже какое-то время был женат.

Почти 70 лет никто не интересовался моей службой в армии. Я считал эти годы попавшими коту под хвост, затянутыми склерозом, а вы своим письмом, на которое я имею счастье отвечать, всколыхнули воспоминания, хотя в этих годах нет ни эмоций, ни романтики.

На кой-то чёрт посылаю вам фото из 1942 года. Пять человек, которые стали свидетелями последних минут жизни вашего деда и косвенно причастны к его судьбе. Четверо из них уже «откинули копыта». Один в том же 42-м. Двое в следующем. А военрук по кличке Каляма, год назад.

Слева, остроносый – это как раз я, Грач.

Читайте хоть сначала, хоть с конца. За грамматические ошибки извините…

51. ПЕРВАЯ ГРУППА
РАННИЕ СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА ПЕРОВА

«А наш капитан всё-таки человечище.

Помню, когда он первый раз появился на занятиях, мы над ним смеялись.

Но по-доброму, конечно.

Такой гражданский весь. Форма сидит мешком. Очки эти круглые…

И всё извинялся при каждом случае.

Это потом выяснилось, что он разведчик, а до войны был профессором, в МГУ лекции читал. Математик!

А у меня с математикой лады. Он меня из всей роты на занятиях выделял! Всех по фамилиям, а меня – по имени.

И вот что случилось вчера с нами и капитаном.

Выходим к избушке. Она как-то сама по себе из лесу вывалилась, словно в сказке. Капитан сослепу не сразу заметил, так я его в плечо толкнул. Калямин с Чегесовым подтянулись. За ними Грач. Заняли мы позицию. Смотрим на избушку. А она как чужая. Веет от неё… Нерусским духом. И тут дверца – хлоп. И выходит, значит, по нужде. В форме лётчика.

Нужду справил на угол – и обратно скорее заскочил.

Холодно!

Мы пока шли, ничего ещё. А встали – и задубели.

Тут наш капитан очки протёр и говорит шёпотом, от которого мы и согрелись, и вспотели разом:

- Слушай боевой приказ. Вы, Андрей, остаётесь на месте. В случае чего предпримете усиление огнём. Если нас убьют, успейте отступить и доложить обстановку на сборном пункте. Грач, Калямин, Чегесов – занимаете позицию у окон. Я вбегаю внутрь и приказываю сложить оружие. И сразу стреляю в потолок. По моему выстрелу Грач, Калямин, Чегесов разбивают окна и на пару секунд показывают в проёмах стволы автоматов. Головы в окна не засовывать ни в коем случае. Далее, по ситуации. Вы, Андрей, если всё пойдёт как надо, быстро перемещаетесь к дверям. Я начинаю выпускать их из дома по одному. И тут важно, чтобы первый не успел понять, что нас всего четверо. Валите его на землю. Если что-то пойдёт не так, сразу стреляйте в голову. Только в голову! И ещё, очень важно. Когда вы уложите первого на траву, кричите: «Взвод, цельсь!». Это будет условным сигналом. Как только Андрей укладывает на траву первого и кричит: «Взвод, цельсь!», Калямин, Чегесов – оставляете свои позиции, подбегаете к тому, который лежит, обыскиваете, изымаете оружие. И не даёте поднять головы! Понятно? Потом кричите: «Готов!» Так же и с остальными. Они должны зарыться мордами в землю. И так и лежать. Грач! Вам перебегать от окна к окну, орать, отдавать команды взводам, батальонам, ротам… Хоть армиям! Если полезут, бить короткой в голову. Только в голову! Запомните, каждый из них взвода стоит. Не уповать на чудо. Или мы их, или они нас. Запомните! Если что-то пойдёт не так, убивать их. Только убивать! Не давать ни единого шанса. Готовность…

Лётчик вышел шестым. Пятеро к тому времени лежали колодинами. А мы расслабились. Всё было хорошо. Всё было как-то слишком хорошо.

А потом лётчик резко нагнулся, выхватил из сапога пистолет и пустил себе пулю в висок…

По дороге к пункту сбора один из пятерых, замыкающий в их обвязанной верёвкой колонне, заплакал. Громко, со всхлипами. И пробурчал что-то по-своему.

- Что он сказал? – спросил я у капитана.

- Очкарик и четверо сопляков, - перевёл капитан и впервые за всё время, пока я его знаю, улыбнулся.

- Сами вы суки сопливые! – неожиданно заорал Грач и наподдал замыкающему под зад. – Получи очкарика, падла. Надо было всех вас за Толяна… Чтобы лежали, как этот…»

Поставят и без тебя, Грач. Аккурат через три месяца и поставят. В Москве, на Лубянке. Стенка будет самая обычная, серая, с выбоинами.

А лётчик так и остался лежать у лесной избушки.

Один-одинёшенек.

На белой от раннего снега русской осенней земле.

Без знаков отличия и документов.

И смотрел неподвижными голубыми глазами в пасмурное бегущее небо».

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Киров Александр

Родился в 1978 г. Окончил Вологодский государственный педагогический университет (учитель русского языка и литературы). Кандидат филологических наук. Публиковался в газетах и журналах. Автор книг «Митина ноша», «Последний из миннезингеров», «Русские каприччо Бориса Евсеева», «Полночь во льдах». Лауреат Всероссийской книжной премии «Чеховский Дар» в номинации «Необыкновенный рассказчи...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

КАРАВАН ДУШ. (Проза), 143
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru