Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Алексей Зайцев

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

г. Москва

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

Пирога

Облако, белое, словно из сахарной ваты, распалось надвое и обе половинки, похожие на пуховые шарики, поплыли увлекаемые ветром, одна за другой, растягиваясь, превращаясь в плоские монеты, а из монет становясь колючими как ежи. Солнце, спрятавшееся за еще одно облако, будто огромный спрут, светило так ярко, что казалось, с неба течет расплавленное золото, горячими каплями падая нам на головы, на тела, на пирогу.

- Что ты там все высматриваешь? – спросил мой долговязый спутник, которого я никак не мог вспомнить. Откровенно говоря, он действовал мне на нервы, но поскольку кроме него в пироге никого не было, а пирога находилась посреди океана, приходилось терпеть.

- Облака. Очень красивое зрелище. Видишь вон то, справа? Мне кажется оно похоже на дракона.

Его худое морщинистое лицо, вытянулось еще больше, когда он поднял голову.

- Дракона мы возможно еще увидим. Только настоящего. Я слышал, он живет как раз посреди океана.

Я лег и снова уставился в облака.

- Драконов не существует.

Он рассмеялся. Смех был противный – хриплый и какой-то больной, казалось, что он не смеется, а кашляет.

- Не бывает? Вот погоди, когда он всплывет со дна и ухватит когтями за края нашу пирогу, тогда ты ему об этом и скажешь.

Облако растаяло, и солнце теперь светило во всю мощь, ослепляя так, что пришлось закрыть глаза.

- Ухватит нашу пирогу? А как, черт возьми, мы вообще оказались в этой пироге посреди океана? И кто ты, в конце концов, такой?

Я уже спрашивал его об этом, но он молчит. Либо отвечает какую-то чушь, которую и понять невозможно. Вот и на этот раз он пробормотал нечто неопределенное.

- Оказались, как два птенца в гнезде. Что об этом теперь говорить? А я…мне и самому неизвестно кто я такой. Наверное, человек.

Я прикрыл ладонью глаза, чтобы укрыться от солнца.

- Надо же, как проницательно! Че-ло-век! А может быть ты бес, который забросил меня в океан, чтобы мучить пустыми никчемными разговорами?

- Нет, наверное, все-таки человек.

Я ухватился за край пироги и, подтянувшись, сел.

- Мерзавец ты. Вот кто. Видишь же, что я потерял память. Так неужели трудно рассказать, что с нами случилось?

Он достал из-за пояса кожаную флягу с изображением открытого глаза, сделал два больших глотка, поморщился и вытер губы тыльной стороной ладони.

- Не спрашивай. Океан все сам тебе расскажет, когда придет время.

- Когда оно придет мы оба уже сдохнем от жары и жажды, а чайки выклюют нам глаза.

- Нет, мы просто претворимся мертвыми. Чайки станут подлетать к нам, а мы будем хватать их за шеи и жрать. У чаек очень вкусное мясо. Оно не даст нам умереть с голода. А пить будем их кровь.

- То что, ты говоришь это мерзость. Лучше уж умереть, чем пить чью-то кровь.

- Не чью-то, чайкину.

Я отмахнулся от него как от кошмарного сна и стал смотреть на воду. Берега было не видно. Казалось, что океану нет конца. Казалось, что он заполнил собой всю планету, и в мире не осталось ничего кроме нашей крошечной пироги.

- Ты думал, что я растаю, но так бывает только во снах.

- Что? – я посмотрел на него с нескрываемой злобой. Может сбросить его за борт и утопить?

- Махнув на меня ладонью, ты думал, что я растаю. Но так бывает только во снах.

- Ты и есть мой сон. Отвратительный, мерзкий кошмар.

- Надо же, как ты быстро нашел ответ!

- Что?

- Ты спрашивал меня кто я такой, и я ответил тебе, что, наверное, человек, а вот теперь ты сказал, что я сон. И ты знаешь, я думаю, это правда. Должно быть, я именно сон.

- Слушай, замолчи, пожалуйста!

- Все верно. Я твой сон, а ты мой.

Я начал искать свою флягу, но не нашел.

- Тьфу ты, черт!

Он вытянул шею.

- Что такое?

- Фляга пропала.

- Это я украл ее у тебя.

- Ты?

- Да. Пока ты спал.

- Какого черта?

- Вода самое драгоценное, что может быть в нашей ситуации.

- Это мне и без тебя прекрасно известно.

Беззубый рот скривился в усмешке.

- Если бы ты об этом знал, ты бы ее берег. А если бы ты ее берег, я бы ее у тебя не украл.

- Послушай, - рассердился я, - если ты не отдашь мне флягу, я сброшу тебя в воду, и буду бить веслом, пока ты не утонешь.

- Ладно, ладно, не кипятись!

Он протянул мне флягу. Моя фляга была железной, с выгравированной ладонью. Я схватил ее, открыл и сделал три глотка. Вкус у воды был какой-то странный. Горький словно у таблетки. Внезапно голова закружилась, и облака в небе слились в огромную белую паутину.

- Мне плохо, - сказал я. – У меня болит голова.

Он опять рассмеялся.

- Дело в том, что я подсыпал тебе туда кое-каких растений.

Я потянулся за веслом, чтобы ударить его, но почувствовал такую сильную слабость, что бросил эту затею и просто улегся на деревянное дно пироги.

- Ты меня отравил?

- Нет, это целебные травы. Они тебя вылечат.

- От чего? Я был абсолютно здоров, пока ты не украл у меня флягу.

- От снов. От меня, от пироги.

- Мерзавец.

- Тихо, не шуми, он уже рядом.

- Кто рядом?

- Дракон.

Я закрыл глаза. Мне было очень жарко. Судя по всему, у меня поднялась температура. Перед глазами бегали красные точки. Я дотронулся ладонью до лба и вскрикнул, настолько он был горячим.

Тут я услышал какой-то скрежет, какую-то возню под нашей пирогой. Я повернул голову и увидел перед собой страшную драконью морду. Она была черной и скользкой, как змеиная кожа. Два глаза, каждый размером с тарелку глядели на меня в упор.

- Самое время посмотреть на самого себя со стороны, - усмехнулся мой спутник.

Я повернулся в другую сторону, но драконья морда оказалась и там.

- У него что, две головы? – спросил я.

- У него их тысячи.

Я закрыл глаза и все равно передо мной чернела скользкая морда рептилии.

- Куда бы ты не убегал, он везде тебя отыщет. Всегда будет с тобой рядом. Плечо к плечу.

- Тогда я его убью.

- Попробуй.

Я схватил дракона за шею и принялся его душить. Пальцы скользили и обрезались об острые чешуйки. Пахло сырой рыбой. Я сжимал ладони, что было силы, но все напрасно, - казалось, он даже стал улыбаться. Острые белые зубы блестели на солнце, ослепляя.

Я приподнялся, взял весло и с размаху ударил дракона по голове. Потом еще раз, еще! Безрезультатно. Дракон держался когтистыми лапами за край пироги и внимательно меня разглядывал. Тогда я ощупал пояс и достал из ножен кинжал с изображенным на нем крестом. Я решил действовать жестоко. Замахнувшись, я ударил дракона в глаз. Но глаз оказался прочнее стали. Лезвие обломилось, а желтые зрачки продолжали взирать на меня, как ни в чем не бывало.

- Он же сожрет нас! – в ужасе закричал я. – Почему ты ничего не делаешь?

- Я еще не решил сон я или человек. Наверное, все-таки человек. Че-ло-век! А может, все-таки сон?

- Придурок!

Я принялся в ярости колотить дракона руками, но только посдирал кожу с кулаков и отбил пальцы. Обессиленный я упал на дно пироги.

- Ну и черт с ним, пусть сидит здесь, сколько ему вздумается. Не буду обращать на него никакого внимания.

В ту же секунду дракон исчез. Я лежал, глядя в небо, и дышал как выброшенная на берег рыба. Глотал воздух, словно воду из фляги.

- Он снова погрузился в пучину, - проговорил мой спутник.

- Черт с ним, пусть возвращается, если хочет, - прохрипел я, - пусть хоть всегда здесь сидит.

- Он и сидит.

Я оглянулся по сторонам.

- Что ты выдумываешь? Никого здесь нет.

- Здесь он, здесь. Он просто больше не держится за края пироги, но все еще здесь и теперь уже никуда не уйдет.

- Что за чушь?

- Он будет вечно сидеть у тебя в голове. Что бы ты ни делал, куда бы ни плыл.

- Дай мне напиться, - сказал я.

Он протянул мне флягу, но я выбил ее у него из рук.

- Ну уж нет, это я больше пить не стану. Дай мне свою.

- Как скажешь.

- Противно конечно пить после тебя, но что делать? – сказал я, отпивая из кожаной фляги с открытым глазом. – Зачем ты подмешал мне этой гадости?

Он пожал худыми плечами.

- Хотел, чтобы ты исцелился.

- Отчего исцелился, если я не болел?

- От здоровья. От жизни.

- Очень смешно.

Внезапно я увидел остров. Он находился прямо посреди воды. Совсем крошечный, размером с двух лежащих людей. Никаких растений. Только желтый песок и камни.

- Плывем к этому острову! – сказал я.

Мой спутник почесал обломанным ногтем черную щетину на подбородке.

- Вот еще! С какой это стати?

- Я хочу сойти. Это земля! Понимаешь? Земля!

Когда он тер ногтем щетину, она скрипела как сырая рыба в руках.

- Что ты там будешь делать? Выращивать пшено?

Он рассмеялся.

- Не твое дело.

- Все это пустое. Нам надо плыть дальше. Нечего цепляться за всякие островки.

- Если ты не дашь мне сойти…

- Да брось ты…ерунду городишь. Пойми, нам уже поздно останавливаться. Ну, допустим, поселишься ты на этом острове, а дальше что? Через день сдохнешь от жажды.

- Ничего. Буду отлавливать твоих чаек.

- А питаться сырой рыбой?

- Можно подумать, на пироге мы питаемся чем-то другим.

- Слушай, а если я тебе скажу, что это не просто остров, а скажем, твой дом, что тогда?

- Какой еще дом?

Океан становился неспокойным. Усилившийся ветер создавал волны, и пирогу качало из стороны в сторону. Мой спутник взял весло и стал грести. От напряжения на его худых похожих на кости руках, возникли крошечные бугорки мышц.

- Тот, где ты жил раньше. Ну, до того, как попал на пирогу.

- Ты хочешь сказать, я жил на этом холмике?

- Нет. Раньше это был большой остров. Даже огромный. Тут жило множество людей, стояли дома, росли деревья. В одном из домов жил ты. Это был пятиэтажный дом синего цвета. У тебя имелась своя комната, в которой ты любил читать книги, лежа на кровати. Больше всего тебе нравились книги о религии. Ты всегда интересовался тем, что происходит с человеком после смерти. За окном стояла школа, куда ты ходил, когда был маленьким. Там ты впервые влюбился и завел друзей. Девочка, которую ты полюбил, носила два ярко-красных банта и порой заплетала волосы в косу. Дружил ты с щупленьким мальчиком в очках, чьи оценки всегда были выше твоих и с добродушным толстым пареньком из старшего класса.

- Откуда ты все это знаешь?

- Просто предположение. Возможно, все было совсем не так.

Он передал мне весло, и я стал грести, с тоской глядя, на удаляющийся остров. После этих историй, мне еще больше хотелось там остаться. Вода стала какого-то нежно бирюзового цвета. Волны усиливались.

- И что же было дальше?

- Ты женился. У тебя родились двое замечательных деток. Мальчик и девочка. У мальчика глаза были голубые, как у твоей жены, а у девочки – зеленые, как у тебя. Твоя жена – редкостная красавица, писала маслом удивительные картины. И на одной из них изобразила пирогу, на которой мы теперь вместе плывем.

- А сама она куда делась?

- Утонула. Все утонули. Все и всё. И дом утонул, и комната, и книги о религии, и школа, и девочка с красными бантами, и щупленький мальчик в очках, и толстый паренек из старшего класса.

- Прекрати!

- От твоего мира ничего не осталось. Только вот эта пирога с холста твоей жены.

Я смотрел на него в упор и чувствовал, как по щекам бегут слезы, рисуя дорожки от глаз к скулам. Он улыбался беззубой улыбкой, но взгляд его источал грусть. Черные всклокоченные волосы блестели на солнце. Волны трясли пирогу все сильнее.

- Ну ладно, не принимай это всерьез, я просто пошутил, - сказал он.

- Если бы моя жена нарисовала эту пирогу…

- Да, она, понятное дело, посадила бы с тобой детей, а не меня. Но я же сказал, что это всего лишь шутка.

Остров превратился в темную точку на горизонте, а потом совсем растаял.

- А на самом деле ты знаешь, что со мной случилось?

- На самом деле, я только что объяснил тебе, что думать об этом нечего. Все это осталось в прошлом. Теперь об этом следует забыть. Навечно. Нечего цепляться за каждый островок посреди океана. Все что тебе осталось это пирога. Пирога и…

- И ужасный спутник.

Он улыбнулся.

- Пить не хочешь?

- Нет.

- Хорошо. Воды почти не осталось.

- Похоже, скоро придется либо подыхать, либо пить кровь твоих чаек.

- Рыбьей кровью тоже можно напиться.

- Ну уж нет.

- Расслабься. Так давно заведено. Еще наши предки так поступали. Это поможет нам доплыть раньше.

- Доплыть куда? Можно подумать, у нас есть какая-то конкретная цель.

Солнце, еще недавно такое жаркое и огромное, стало маленьким, словно блюдце и спряталось за похожее на бегемота облако. Спустилась прохлада.

- Ты когда-нибудь вглядывался внутрь самого себя?

- Каким это образом?

- Ну, видел свою истинную природу? Каков ты на самом деле?

- Ну вот, опять ты завел эти дурацкие разговоры!

Я отложил весло и улегся на дно пироги. Оно было таким жестким, что постоянно приходилось вертеться, чтобы устроиться поудобней. Но удобства достичь не удавалось. Дерево больно врезалось в спину. Я закрыл глаза и попытался не обращать внимания на своего назойливого спутника. Лежа на неровной поверхности, я представлял женщину с голубыми глазами, рисующую пирогу и двух милых детишек. Когда я открыл глаза, солнце сменила луна. Огромный серебряный шар, покрытый кратерами и рытвинами, светился в непроглядной черноте ночи. Казалось, от него веяло холодом. Казалось, что он сделан из снега. Свет от луны падал на воду, и становилось видно, как скрываясь в глубине, плавают бирюзовые рыбы и гигантские черепахи с каменными панцирями. А вокруг снежного шара сверкали звезды. Такие же холодные и печальные. С острыми стеклянными кончиками, об которые легко можно было обрезаться. Одна звезда вдруг погасла и упала в воду, скрывшись в волнах. Я протянул руку, пытаясь дотянуться до тех, что еще горели, но мой бесцеремонный спутник помешал мне это сделать. Он схватил меня за ладонь и с силой прижал ее к дну пироги.

- Это чужое. Нельзя. Твое уже утонуло. Смирись с этим.

- Но послушай…

- Тихо, - перебил он меня, - сейчас из воды поднимется мертвое дерево и ты, наконец, увидишь свою истинную природу.

Я присмотрелся к воде, на которой вдруг появилась рябь. С каждой секундой она усиливалась. И вот, на поверхность и впрямь поднялся черный обглоданный ствол, горелого дерева.

- Прикоснись к нему.

Я протянул руку и дотронулся до шершавого ствола. В тот же миг из воды появилось еще одно дерево. Это была тонкая рябина. Как только она всплыла, поднялся страшный ветер, который начал трепать ее, скручивая ветки, ломая их, бросая из стороны в сторону. При этом наша пирога даже не покачнулась.

- Вот так и ты жил, как эта рябина… - проговорил мой спутник.

Когда деревья ушли под воду, я увидел вдалеке огромный костер. Его пламя поднималось до самого неба, расплавив и снежную луну, и холодные звезды. Мой спутник, молча, передал мне весло и я начал грести. Я не спешил, но и не пытался повернуть обратно. Цель нашего путешествия, наконец-то стала мне ясна.

Философия казни

Тебе развязывают глаза, и ты видишь перед собой гадко улыбающегося человека. Этот человек одет в военную форму. Однако, как ты не стараешься, тебе не удается понять, к каким именно войскам он относится и какое носит звание. Не сказать, что ты хорошо разбираешься в знаках воинского отличия и в военной форме, но его форма кажется тебе особенно странной. Пиджак черный, на плечах нашивки. На первой изображен большой золотистый скорпион, вонзающий жало в крошечного человечка, на второй - шесть звездочек. Брюки – черные с такими же нашивками на коленях. Под пиджаком - красная рубашка. На голове - фуражка с эмблемой скорпиона. Все это кажется тебе незнакомым: и эмблема, и форма, и гадко улыбающееся лицо. И тем не менее, ты чувствуешь, что теперь эти предметы займут очень важное место в твоей жизни. Постепенно ты начинаешь различать и другие объекты: свет лампы, висящей за головой военного, длинный коридор, который тянется у него за спиной, черные кирзовые сапоги военного, мокрый и грязноватый каменный пол, на котором он стоит. Внезапно ты понимаешь, что и сам стоишь на этом полу, причем руки у тебя связаны. Губы военного раздвигаются, и улыбка становится еще более гадкой. Ты ждешь, когда он заговорит. Проходит несколько минут, но он продолжает молчать. Тогда ты открываешь рот и берешь инициативу в свои руки.

- Где я? – спрашиваешь ты, глядя на отвратительные губы военного.

- В гостевом зале.

Голос его еще более омерзителен, чем улыбка. Это сладкий, тихий голосок, обладателем которого вполне мог бы быть научившийся говорить тарантул.

- Что я здесь делаю? – ты смотришь в холодные, подернутые слизью, рыбьи глаза, коим чуждо всякое выражение.

- Готовитесь к вводной экскурсии.

- Как я здесь оказался?

Говорящий тарантул некоторое время молчит, и это дает тебе возможность напрячь память и попытаться выудить ответ самому. Но ничего не выходит: в голове лишь смутные картинки, вспышки, как на экранах игровых автоматов.

- Вы правда желаете это узнать? – не переставая улыбаться, произносит наконец военный.

- Конечно. Я ничего не помню. Что со мной произошло? Что это за помещение?

Ты осматриваешься. То, что ты видишь, похоже на длинный подвал. Подвал, в котором сыро, ободрано и убого.

- Есть два пути, - говорит военный. – В первом случае я ознакомлю вас с ожидающими мероприятиями, не раскрывая секретов. Этот путь менее болезнен для вас и более прост. Он создан в качестве своеобразной формы жалости по отношению к людям, подобным вам. Во втором случае все секреты, или скорее, вопросы, которые у вас появятся, будут удовлетворены. Этот путь значительно труднее. Впрочем, не скрою, для общества предпочтительней, чтобы вы выбрали второй путь. Общество, на мой взгляд, не может позволить себе роскошь жалости по отношению к таким людям, как вы. Тем более, что жалось в этом случае будет противоречить смыслу назначенных вам процедур. Но, к сожалению, в наших рядах еще встречаются гуманисты, переходящие в своем гуманизме все разумные границы, именно им мы обязаны существованием первого пути и состояния беспамятства, в котором вы сейчас пребываете.

- Что ж, тогда я выбираю второй путь. Я хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы.

- Прекрасно! – военный складывает ладони вместе, будто восторженный драматург, наблюдающий за тем, как играют его пьесу. – Я крайне тронут вашим правосознанием! Все-таки, ужасно приятно, когда субъектов, вроде вас, посещает чувство ответственности перед обществом и готовность понести заслуженное наказание.

- Заметьте, я все еще не понимаю, о чем вы говорите.

- Это не страшно. Раз уж вы выбрали второй путь, эта деталь легко устранима. Впрочем, вам сперва придется подписать документ, подтверждающий желание вернуть память. Ведь к нам вполне могут нагрянуть ревизоры, и в этом случае не хотелось бы, чтобы они подумали, будто вы отвергли первый путь не по собственной воле.

- Что я должен подписать?

- Пройдемте, - военный поворачивается к тебе спиной и идет по длинному коридору. Ты идешь за ним и думаешь, что, если бы руки не были связаны, ты, наверное постарался бы его задушить. Этот тип тебе отвратителен. Но руки связаны длинными белыми шнурами. Ты силишься их разорвать. Ничего не выходит, - шнуры очень крепкие и все, чего тебе удается добиться, - лишь режущая боль в связанных запястьях. Коридор оказывается длиннее, чем ты ожидал, вы идете уже минут пять, но конца не видно. Всю дорогу вам попадаются валяющиеся на полу старые коробки, ржавые трубы, длинные куски порванных резиновых шлангов. Все стены обшарпанные, освещение - ужасное, с потолка льется вода.

Наконец военный останавливается у желтой ободранной двери и, постучав по ней трижды костяшками пальцев, входит внутрь. Ты молча следуешь за ним. Внутри оказывается небольшой кабинет с несколькими столами, заваленными бумагой. Кабинет выглядит чуть более ухоженным, чем подвал, но все равно вызывает отвращение. Ты не можешь смотреть без содрогания на выкрашенные зеленой краской стены, потрескавшийся потолок и безвкусные плакаты, висящие тут и там. Ты внимательно присматриваешься к одному плакату и тут же отворачиваешься, содрогнувшись от омерзения. Нарисованная на нем женщина в красной рубашке улыбается так жутко, будто ее нервная система только что завершила распад.

- Что, главного нет? – произносит военный.

Ты с недоумением глядишь на него, потом ловишь взгляд и понимаешь, что обращался он не к тебе. Зарывшись в документы, почти невидимый за одним из столов сидит маленький сморщенный человечек в сером свитере и огромных очках. От голоса военного человечек вздрагивает, но потом, опознав говорящего расплывается, в широкой улыбке. Теперь вздрагиваешь ты: улыбка точная копия той, которую ты видел только что на плакате. Ты отворачиваешься.

- Ни-ка-ко-го, - по слогам отвечает сморщенный человечек и начинает громко смеяться. Смех его хлюпающий, чавкающий, нервный.

- Дурак, - говорит военный.

- Ага, - отвечает сморщенный, продолжая смеяться.

- Где у тебя бумага об избрании второго пути? – резко произносит военный.

- Второго? – сморщенный на мгновение замолкает.

- Да, второго. Какое слово тебе непонятно?

- Он решил…

- Это тебя не касается, - произносит военный, и ты видишь, что он с трудом сдерживает смех.

Зато начинает смеяться сморщенный.

- Заткнись, придурок! – говорит военный, но видно, что это не всерьез. Он улыбается.

- Щас! – сморщенный некоторое время капается в бумагах, шелестит ими.

- Ну? – нетерпеливо произносит военный.

- Нашел! – сморщенный протягивает военному затребованный документ.

Военный подходит к тебе вплотную.

- Готовы? - спрашивает он, помолчав минуту.

- Я должен подписать? – спрашиваешь ты.

- Да, - говорит военный и, не сдержавшись, начинает смеяться. В ту же секунду к нему присоединяется сморщенный. Если военный смеется приглушенно, то сморщенный хохочет так, будто его щекочут гусиными перьями.

- Так дайте мне тогда ручку, черт вас возьми вместе с вашими смешками! – взрываешься ты наконец.

- Извините, - военный вытирает ладонью выступившие у него на глазах слезы, - не положено.

Новый взрыв хохота. Сморщенный падает со стула на пол и смеется, подергивая толстыми, обутыми в валенки ногами.

Это приводит тебя в ярость. Не желая больше терпеть, ты выходишь из кабинета. Военный тут же бросается за тобой. В правой руке у него зажат документ, в левой - ручка.

- Извините нас ради Бога, - торопливо говорит он, - это все нервные нагрузки. Не всегда удается держать себя под контролем.

- Старайтесь. Все-таки у вас такая ответственная должность, насколько я понимаю, - произносишь ты.

- Не вам это говорить, - улыбается он, - вот сейчас вернете память и сами поймете. Уж я бы такого никогда не совершил.

- Так давайте не будем мешкать! – срываешься ты.

- Давайте! – он протягивает документ, и ты связанными руками кое-как ставишь кривую подпись в указанном месте.

- Ну вот и славно! – произносит он, убирая документ в карман пиджака.

- И что теперь?

- А вот… - он резким движением извлекает из второго кармана маленький шприц и ловко снимая с него защитный колпачок, вкалывает тебе в плечо иглу.

- Вы носите в пиджаке шприцы? – спрашиваешь ты прежде, чем потерять сознание.

***

Ты открываешь глаза и видишь перед собой военного. Он сидит на полу и читает газету. Ты тянешь руки к лицу, чтобы протереть глаза, но руки связаны, и сделать этого не удается.

- Проснулись? – спрашивает военный, отбрасывая газету в сторону.

- Да, - с трудом размыкая губы, говоришь ты.

- Вспомнили?

Некоторое время ты собираешься с мыслями и вдруг действительно вспоминаешь. Эти воспоминания вызывают у тебя гнев.

- Мерзавцы! – говоришь ты, пытаясь подняться с пола.

- Что вы имеете в виду?

- На каком основании вы держите меня в этом подвале?

- Я думал: вы вспомнили. Вы совершили преступление. Подвал является частью будущих наказаний.

- Какое преступление?!! Вы меня похитили!

- Вы вспомнили, какое вам было предъявлено обвинение?

- Вспомнил! Самое идиотское, какое можно придумать! Меня обвинили в дезертирстве! И за что? За то, что я отказался идти служить в армию и подыхать за те сомнительные ценности, в которые так верит наше правительство!

- Совершенно верно. За это преступление вас приговорили к казни.

- Да вы с ума сошли?! Какое преступление, какой приговор?!! Я не помню даже суда!

- Суда не было.

- Как же, черт возьми, без суда можно вынести приговор?

- Очень просто. Суд ведь, откровенно говоря, - пустая формальность. Приговор, как правило, выносится еще до начала разбирательства. А все, что происходит дальше, лишь некая игра, сродни театральной, понимаете?

Опираясь на ободранную стену, ты наконец встаешь, хотя ноги подгибаются, а в глазах темнеет.

- Я не намерен ничего понимать. Немедленно отпустите меня!

- Боюсь, это невозможно, - произносит военный как ни в чем не бывало, продолжая сидеть на полу.

- Ваши действия противозаконны! Вы не имеете права!

- Ошибаетесь. Это вы не имеете никаких прав.

Ты молча борешься с подступающей тошнотой.

- С того момента, как вы нарушили закон, отказавшись идти на войну, вы автоматически лишились всех прав.

Военный некоторое время молчит, потом продолжает вновь.

- Ведь вы не просто отказались служить в армии, как выразились. Вы отказались защищать собственную страну, родину. И нет ничего удивительного в том, что после подобных действий родина перестала относиться к вам как к своему гражданину. А поскольку вы больше не являетесь ее гражданином, то не обладаете и теми правами, которыми обладают граждане. Понимаете?

Ты смотришь на него исподлобья. В глазах твоих горит ненависть.

- Вы дезертир, - произносит военный, поднимаясь наконец с пола.

- А вы - негодяй! – сквозь зубы отвечаешь ты.

- Разве я отказался защищать собственное отечество? – на лице военного появляется все та же отвратительная улыбочка.

- То, что делает правительство, не защита отечества. Это его уничтожение!

- Все дезертиры так говорят!

- Идиот. Я просто не хочу участвовать в убийстве ни в чем не повинных людей. Не хочу делать то, что чуждо моей природе. И если к власти пришли убийцы, я не желаю безропотно исполнять их поручения. Понимаешь?

- Не волнуйтесь. Ничьих поручений вам исполнять теперь не придется. Ваша жизнь, в сущности, уже закончена. А следовательно, закончены и все дела, обязанности и необходимость исполнения каких бы то ни было поручений. Теперь вы на пути к смерти. Сосредоточьтесь на этой дороге.

- Что за чушь вы болтаете? – тебе наконец удается справиться с собственным телом, и ты продолжаешь стоять, не держась за стену. Ты выпрямляешься во весь рост.

- Как я уже сказал, - произносит военный, - вас приговорили к смерти. Закон. Смерть ваша будет нелегкой, ибо смерть дезертира не может быть легкой по определению. Перед смертью к вам будет применен ряд пыток. Моя задача рассказать вам, что именно вас ожидает и познакомить с философией казни. Понятно?

- Понятно, - ты осторожно оглядываешься назад в поисках выхода.

- Бегство бесполезно. Любая попытка будет тут же пресечена. На выходе стоит шесть человек охранников. В случае встречи с вами они тут же переломают вам ноги. Смысла в подобных действиях, как понимаете, нет никакого. Вы не сможете передвигаться, а мне придется ждать, пока для вас изготовят коляску и можно будет возобновить нашу экскурсию. Если же вы последуете за мной прямо сейчас безо всяких глупостей, нам не придется тратить время на пустые хлопоты. Да и ноги вам еще пригодятся. Для ног у нас имеются особенные задачи.

Некоторое время ты раздумываешь над его словами. Соблазн наброситься на этого уродца и стереть с его лица улыбку очень силен, как силен и соблазн сбежать. Но, если он сказал правду и на выходе ждут охранники, делать этого не следует. К тому же ты не знаешь, где именно находится выход и куда надо бежать. Взвесив все за и против, ты произносишь:

- Хорошо, будь по-вашему.

- Прекрасно! Тогда следуйте за мной, - улыбается военный.

- Куда именно мы идем?

- Мы называем это место «Зал справедливости», хотя в простонародье оно известно как «Камера пыток».

- Вы собираетесь меня пытать? – ты чувствуешь, как непроизвольно сжимается желудок.

- Конечно.

- Но за что? Я же ничего не сделал!

- Вы отказались защищать собственное отечество, отказались взять в руки оружие, чтобы прогнать нашего общего врага.

- Вашего врага, но не моего.

- Вот видите, вы сами разъединили себя с гражданами нашего государства. Стало быть, автоматически становитесь нашим общим врагом.

- Но даже если так. Даже если рассматривать меня как человека отказавшегося вставать на защиту дела, которое я не считаю справедливым и за которое не желаю умирать, разве же это повод для казни? Повод для применения пыток?

- Я же предупреждал, что второй путь пройти будет гораздо труднее. Если бы вы не пожелали вернуть память, то думали бы о том, что вас лишают жизни по справедливым причинам, предполагали бы, что действительно совершили серьезное преступление, которое просто не помните. Но вы выбрали второй путь. Вы вернули память, и теперь вам кажется, что в совершенном деянии нет ничего противозаконного. Вам кажется, что вы приговорены к смерти несправедливо. Что ж, в этом и есть сложность второго пути.

- Но я действительно приговорен несправедливо!

- Это заблуждение. Просто ваше понятие справедливости отличается от того, которое принято в нашей стране.

- И вы всерьез собираетесь меня пытать? Всего лишь за то, что я отказался брать в руки оружие?

- Пытать вас будет палач. Моя задача сопроводить вас в Зал справедливости и раскрыть философию казни.

- Будете рассказывать, пока мы идем к месту пыток?

- Совершенно верно.

Некоторое время ты идешь молча. У тебя в голове крутится лишь одна мысль: нужно дойти до камеры пыток, придушить этого мерзкого военного, найти какое-нибудь оружие (ведь в таком месте обязательно должно быть оружие) и отправиться на поиски выхода. Эта мысль кажется тебе странной иронией судьбы: отказавшись брать в руки оружие для защиты государства, ты вынужден теперь брать его для своей собственной защиты.

- Сколько палачей работает в камере пыток? – спрашиваешь ты, чтобы понять, есть ли у тебя шанс на побег.

- Всего один.

«Уже неплохо», - думаешь ты.

- Странно, я раньше ничего не слышал про ваше учреждение. И про камеру пыток в том числе. Насколько я знаю, смертная казнь не практикуется в нашей стране уже несколько лет. А от пыток вообще отказались давным-давно. Как же вы можете объяснить существование этих вещей?

- Очень просто. Государство не желает пугать своих граждан и раскрываться перед потенциальными преступниками, поэтому официально все выглядит именно так, как вы сказали. И явное законодательство действительно основывается на так называемом гуманизме, милосердии и помиловании. Это его основные принципы. Соответственно они же доносятся до населения посредством прессы и телевидения. Это не позволяет потенциальным преступникам сгруппироваться для контратаки, ибо они не видят для себя серьезной опасности, и дает спокойствие добропорядочным гражданам.

- Что значит «явное законодательство»?

- Так называется официальное законодательство, доступное для ознакомления граждан и зарубежных стран, с которыми мы поддерживаем дружественные отношения, ведь в подобных контактах очень важно выглядеть гуманным государством.

- То есть в нашей стране есть еще и тайное законодательство?

- Безусловно. Именно по тайному законодательству вы и приговорены к смертной казни.

- Но я никогда о нем не слышал.

- В этом нет ничего удивительного. О существовании тайного законодательства знают только военные и государственные чиновники.

- И что же, в тайном законодательстве разрешены пытки?

- Не просто разрешены, а выведены на первое место.

- Безумие!

- Вам этого не понять. Впрочем, не будем отвлекаться на посторонние вещи. До Зала справедливости идти осталось недолго, а мне еще надо рассказать вам о философии казни.

- Ну что же, я вас слушаю, - говоришь ты, ощутив вдруг сильную сухость во рту и быстрое, почти невыносимое сердцебиение.

- Если говорить кратко, а на основательный, полноценный рассказ времени у нас уже не осталось, то суть казни сводится к восстановлению справедливости.

Ты пробуешь возразить, но военный быстрым повелительным взмахом руки тебя останавливает.

- В данном случае речь идет о справедливости в государственном понимании, а не в вашем.

Ты молча глядишь себе под ноги.

- Итак, казнь есть акт, направленный на восстановление справедливости, ибо совершивший преступление должен быть наказан. Но как наказать того, кто совершил слишком вопиющее преступление? Согласитесь, что просто лишить его жизни было бы довольно глупым решением. Нужна куда более серьезная мера. Мера, которая бы действительно позволила преступнику в полной мере искупить совершенное преступление. Именно для этого разработаны пытки.

- Но это же бесчеловечно!

- Отчего же? Напротив, это, как раз очень даже человечно, ведь пытки были изобретены именно человечеством. Причем, заметьте, что разрабатывались они веками, совершенствуясь и отрабатывая все новые механизмы мучения. Нельзя также сказать, что пытки характерны для какого-то определенного сообщества людей, поскольку применялись они в разных странах. Таким образом, можно смело утверждать, что пытки - это изобретение человечества, нашедшее свое применение в разные времена и у разных народов, а, стало быть, пытки - это человечно!

- Что ж, в таком случае я не хочу иметь с этим человечеством ничего общего!

- Ну вот видите, вы продолжаете придерживаться все той же линии поведения! Сперва вы не желали иметь ничего общего с войной, объявленной вашим отечеством, потом с всеобщей демобилизацией, теперь вот вообще дошли до человечества. Ваша политика, сводящаяся к отрицанию общих правил поведения и противостоянию обществу, не приведет вас ни к чему хорошему. Уже не привела.

- Мне отвратительно такое общество.

- Но я ведь привел вам исторические сведения, сравнительную характеристику, во все времена во всех странах…

- Вы искажаете и уродуете саму сущность природы!

- Боюсь, вы и здесь неправы. Именно природа дает человечеству богатейший материал для пыток! Именно природа раньше всего стала истязать человека. Возьмите любую болезнь: отравление, зубная боль, перелом руки - разве это не пытка? Даже самый банальный голод - всего лишь подарок природы. Нет, человек не искажал природу, природа есть величайший учитель человека в изобретении пыток.

Сжав зубы, ты молча идешь вперед.

- Ну что, теперь вы скажете, что и с природой тоже не желаете иметь ничего общего? – улыбается военный.

- Не желаю! – говоришь ты, пристально глядя ему в лицо.

- Ваша позиция - это позиция самоуничтожения!

- Хотя бы и так. Лучше не существовать, чем жить по таким законам.

- Что ж, такая возможность ждет вас уже через мгновение.

Военный останавливается и указывает рукой на дверь.

- Мы пришли. Это Зал справедливости.

Вы делаете еще несколько шагов и подходите к двери вплотную. Военный медленно ее открывает. Ты видишь перед собой широкое помещение, заставленное ужасными смертоносными машинами. В помещении нет ни одного охранника, лишь на скамейке вдалеке сидит тощий палач, которого ты способен уложить одним ударом. У самого входа лежит несколько топоров и мечей. Тебя отделяет от них всего лишь четыре шага, или один быстрый прыжок. Тело уже восстановилось после укола и слушается, как следует. Этот прыжок тебе по силам. Ты бросаешь взгляд на ближайший меч. Длинный и острый. Способный за секунду отрубить человеку голову. Военный перехватывает твой взгляд. На лице его, сохранявшем последние пару минут беспристрастность, вновь появляется знакомая гаденькая улыбочка.

- Ну что, - говорит он, - попробуете убежать или до конца будете придерживаться своего мировоззрения?

Ты молча отсчитываешь секунды.

Мышиный хвостик

Вчера я проглотил розовый мышиный хвостик. Мышь застряла в земле и никуда не могла убежать. Я протянул к ней дрожащие пальцы, поднял за шкурку, после чего откусил и проглотил хвост. Он проскользнул мне в горло, и я замер от удовольствия. Мой желудок так давно не получал никакой пищи, что наверное подумал будто его хозяин мертв. Теперь ему предстояло сменить убеждение.

К сожалению, пока я предавался охватившему меня наслаждению, мышь выскочила из рук и убежала. Но я не стал себя ругать, я знал, что слишком слаб, чтобы ее удержать. Вместо этого я перевернулся на тот бок, который кровоточил меньше и попытался уснуть.

Мне снилось, будто я сижу под солнцем и греюсь. Солнечные лучи бегают по моей грязной сморщенной коже и наполняют меня силой и оптимизмом. Последнее время мне часто снился этот сон.

Проснувшись, я снова обнаружил себя в темной и мрачной норе, в которой прожил уже тридцать лет, и в которой мне предстояло умереть. На душе стало гнусно и захотелось плакать. Но слез не было, - видимо организму не хватало воды, поскольку я уже два дня ничего не пил.

Снаружи послышался шум и я, встав на четвереньки, выполз посмотреть, откуда он взялся. Оказалось, что шумел Лин. Его небритая физиономия скалилась в темноте. Желтые зубы скривились в усмешке.

- Привет, Аллис, - сказал он.

- Здравствуй, - проговорил я, чувствуя, как изо рта сыпется песок, похоже, съеденный хвост был не чистым.

- Что делаешь?

- Пытался уснуть.

- Уснуть? – лицо Лина вытянулось от удивления.

- Да, уснуть, - сказал я, - а что тут странного?

Лин помолчал секунд двадцать, после чего низким задушевным голосом сказал:

- Ты же понимаешь, что тебе после этой драки не выжить. Вон у тебя как бок кровоточит. Даже рубашка из черной в красную превратилась. Да и охотиться ты с такой раной не сможешь.

- И что же? – проговорил я.

- Отдай мне свою нору.

Я промолчал.

- Все равно тебе подыхать. Ты вон, уже с трудом языком ворочаешь, а мне твоя нора всегда нравилась.

- Ладно, там посмотрим, - сказал я.

- Чего уж там смотреть? – возмутился Лин. – Сейчас все надо решать, потом поздно будет. Потом еще кто-нибудь набежит. И как я им докажу, что свою нору покойник обещал мне?

- Как-нибудь да докажешь, - сказал я, чувствуя как снова начинает болеть едва накормленный желудок.

- И еще я хотел бы забрать твой камень.

- Что?

- Камень. Тот, что светится по ночам.

От его слов меня передернуло.

- Этому не бывать! – сказал я.

- Почему?

- Камень останется со мной.

- Вот чудак! Как же он останется с тобой, если ты скоро окочуришься?

- Камень все равно останется со мной.

- Да зачем он тебе сдался?

- Он напоминает мне солнце.

- Солнце? – Лин рассмеялся. – Как он может напоминать тебе то, чего ты никогда не видел?

- Я видел его во сне, - сказал я.

- Вот чудак! Ты же прекрасно знаешь, что солнце не для нас. Солнце создано для Венценосных! Так что отдай-ка мне камень, а я тебе взамен могу принести несколько дождевых червей. Пожаришь их и протянешь еще пару часиков.

- Нет, - сказал я, - камень останется у меня. Это мое маленькое солнце.

- Маленькое солнце! – Лин расхохотался. – Видимо у тебя уже перед смертью совсем крыша поехала!

- Почему же? – спросил я, чувствуя, как во мне закипает злость.

- Такие как мы не имеем права на солнце!

- Почему же? – повторил я

- Потому что мы отбросы, ничтожества. А солнцем могут пользоваться лишь Венценосные.

- Я сегодня же выползу на поверхность и стану греться под солнцем, - сквозь зубы проговорил я.

- Давай, рассказывай! – хохотал Лин.

Внезапно смех его оборвался. Видимо лицо у меня перекосило от гнева.

- Ты что это серьезно, что ли? – проговорил он.

- Да.

С минуту мы оба молчали.

- Ладно, загляну вечером, когда ты уже сыграешь в ящик, - проговорил Лин, и торопливо пополз в свою нору.

Я медленно вернулся в свою. У меня сильно болел бок. Кроме того очень хотелось есть. Видимо, Лин был прав, после драки мне уже не подняться. Я лег на кровать и попытался уснуть. Но бок пульсировал болью и непрестанно кровоточил. Я вспотел, грудь сдавило. Лоб был таким горячим, что обжигал пальцы, когда я его щупал. Меня знобило. Перед глазами возникали оранжевые кружки. Эти кружки превращались в различные картинки.

Я лежал и злился на Лина. «Мы отбросы, ничтожества. А солнцем могут пользоваться лишь Венценосные» – слышал я его голос.

Эти слова выводили меня из себя. Почему жизнь так несправедлива? Почему она заранее определяет кому пользоваться солнцем, а кому нет? Эх, если бы только не эта рана…уж я обязательно выполз бы на поверхность и потребовал бы у Венценосных права на свою частичку солнца.

Внезапно я услышал снаружи громкий скрип. С трудом поднявшись на ноги, я встал с кровати и вылез из норы. Там, скользя по земле, ползла длинная-предлинная змея. Не теряя ни секунды, я бросился к ней и убил ее ударом кулака. Потом развел небольшой костер, пожарил ее и съел. Сытное змеиное мясо тут же придало мне сил. Я почувствовал себя лучше.

Потом я снова лег на кровать и, прижав к себе светящийся камень, который так хотел заполучить Лин, уснул. Я спал очень недолго – минут десять, наверное. Но когда проснулся, то обнаружил удивительную вещь – рана моя заросла и бок больше не кровоточил.

«Это знак, - решил я, - надо идти наверх, к солнцу!»

Я выбрался из норы и пополз вверх, к четвертому слою. Сердце мое горело, разум пылал – я еще никогда там не был.

Примерно через час я выбрался из норы в тоннель четвертого слоя. Там было гораздо светлее, чем в пятом, где я прожил все свои тридцать лет.

В тоннеле я увидел множество Работяг, которые ломали кирками камень. Они дробили огромные булыжники в мелкую крошку, потом собирали ее и на тачанках отвозили в ржавую башню.

Работяги были одеты гораздо лучше, чем мы, - их штаны и рубашки были не черными, а серыми, а на лицах лежала не грязь, а пыль.

Спустя несколько минут Работяги отложили кирки в сторону и подоставали из сумок хлеб и фляги с водой. Они начали пить и есть.

Я подошел к одному из них. Он смотрел на меня испуганно и враждебно.

- Что тебе надо? – спросил он, когда понял, что уходить я не собираюсь.

- Хотел взглянуть на жителя четвертого слоя, - сказал я.

- А ты сам откуда?

- Из пятого.

- А зачем поднялся?

- Хочу увидеть солнце.

- Солнце? – глаза Работяги буквально на лоб вылезли от удивления.

- Да. Хочу посмотреть, как оно светит. Погреться под его лучами.

Работяга только головой покачал от изумления.

- А разве ты сам никогда не хотел его увидеть? – спросил я.

- Зачем оно мне? Я колю камень и получаю за это хлеб и воду. Благодаря этому у меня есть чистая одежда и хижина. А если я не буду этого делать, мне придется жить как ты, внизу. Питаться змеями и червяками, спать в норе и ходить в лохмотьях.

- И тебе этого достаточно? – спросил я. – Разве тебе не хочется увидеть солнце? Посмотреть, как оно сияет? Почувствовать теплоту его лучей?

- Нет, не хочется. Солнце создано для Венценосных и поэтому соваться туда нечего. И тебе бы я посоветовал вернуться в свой слой и не забивать голову этой чепухой. Как тебе вообще пришла такая нелепая мысль? Выползти и посмотреть на солнце! Надо же!

- Понимаешь, - сказал я, - года два назад, я нашел в грязи светящийся камень. Такой красивый…прежде я никогда таких не видел. Не знаю почему, но мне вдруг подумалось, что он, наверное, похож на солнце. А потом мне стали сниться сны. В этих снах я поднимался наверх и грелся под солнцем.

- Ты шутишь?

- Нет. Хочешь, я тебе его покажу? – я вытащил камень и показал его Работяге.

В серой тьме четвертого слоя камень сверкал не менее ярко, чем у нас на пятом.

От его яркости серое лицо Работяги дернулось в страшной судороге, а сам он попятился назад.

- Убери его, - испуганно сказал он.

- Почему? Разве он тебе не нравится?

- Я колю киркой камень и за это получаю воду и хлеб, - мертвым голосом сказал житель четвертого слоя, - благодаря этому я имею хижину и чистую одежду.

- Но послушай…

Однако Работяга не хотел ничего слушать. Побледнев, он бросился бежать. Другие Работяги смотрели на меня также испуганно. Их длинные худые шеи вытянулись как черви, а серые водянистые глаза источали страх.

Я взял кирку и снова пополз вверх, к третьему слою. Меня ждало солнце, и некогда было здесь прохлаждаться.

Я разгребал киркой землю и полз все выше и выше. Третий слой был для меня загадкой. Я даже понятия не имел с кем там можно столкнуться.

Когда же я, наконец, выполз, то увидел чистых людей в белых рубашках, неспешно шагающих из стороны в сторону. В их слое было гораздо светлее, чем в четвертом. Не желая терять времени, я подошел к одному из жителей.

- Здравствуйте, - сказал я.

- Откуда ты такой взялся? – удивился он, глядя на меня во все глаза.

- Из пятого слоя.

- Из пятого слоя? – повторил он, присвистнув. – Надо же, вы там видать не шикуете!

- Нет, - улыбнулся я. – А вы здесь, чем занимаетесь? Я вас не отвлекаю?

- Не, у меня выходной сегодня.

- Как это?

- Можно ничего не делать целый день.

- Вот это да, - удивился я.

- А так-то я целыми днями деньги считаю.

- Понятно.

- А ты тут как оказался?

- Хочу увидеть солнце, - сказал я.

- Надо же…

- А вы разве не хотите?

- Некогда, - сказал житель третьего слоя. – У меня целыми днями расчеты, балансы, прибыли, вычеты, доходы, расходы. Потом еще детей в школу завезти, забрать, накормить, уложить…какое уж тут солнце?

- Ясно, - сказал я и, попрощавшись, пополз ко второму слою.

На втором слое я встретил колонну людей в одинаковой форме. Они держали в руках деревянные дубинки и преграждали путь наверх.

- Что вы делаете? – спросил я, подойдя к одному из них.

- Охраняю вход на первый слой.

- Зачем?

- Это моя работа.

- Могу ли я пройти?

- Если не боишься, что я расшибу тебе голову.

Люди в колонне стояли не двигаясь. Их ничего не выражающие лица напоминали кирпичи.

- А вы никогда не хотели увидеть солнце? – спросил я еще одного жителя второго слоя.

- Моя работа охранять вход на первый слой, - монотонным голосом ответил он.

Я ждал несколько часов, пока люди-кирпичи отвернутся и, улучив момент, проскочил мимо них и поднялся наверх.

Там, красивое и восхитительное сияло солнце. Оно было лучше, чем я мог себе представить. Я грелся и наслаждался его лучами и чистым воздухом первого слоя.

Внезапно я увидел жирных гигантских крыс, которые ползли мне навстречу.

- Что ты тут делаешь? – прошипела одна из них.

- Греюсь, - сказал я.

- Убирайся немедленно, откуда пришел! – прошипела другая.

- Вот еще! – сказал я. – Да кто вы вообще такие, чтобы я вас слушал?

- Мы жители первого слоя, - прошипела третья крыса, приблизившись ко мне почти вплотную.

И тут я понял, что это и есть Венценосные. Оказывается, солнце присвоили себе наглые жирные крысы, а мы должны были гнить в грязных норах и жрать дождевых червей.

Неожиданно подкравшаяся крыса сильно ударила меня когтистой лапой в бок. От боли и ужаса, я сразу же начал копать ход вниз на второй слой. Потом на третий, на четвертый. В один миг я проделал всю дорогу обратно. И снова опустившись на самое дно, раненый и испуганный вбежал в свою нору.

Я лег на кровать и попытался уснуть. Но бок пульсировал болью и непрестанно кровоточил. Я вспотел, грудь сдавило. Лоб был таким горячим, что обжигал пальцы, когда я его щупал. Меня знобило. Перед глазами возникали оранжевые кружки. Эти кружки превращались в различные картинки.

Внезапно я услышал какой-то скрип снаружи. Приглядевшись, я увидел Лина, который согнувшись, вползал в мою нору.

- А, Лин, - проговорил я, - это ты…

- Я, - сказал Лин.

- Похоже, эти венценосные крысы сильно меня ранили. Кстати, что ты тут делаешь?

- Я же говорил тебе, что зайду чуть позже.

- Разве?

- Да.

- Постой…но ведь это было…дай-ка вспомнить…

- Это было три часа назад Аллис. Тебя, я вижу, тут здорово лихорадит…

- Ерунда, - сказал я. – Крыса ударила меня лапой. А у нее когти острые, будто гвозди.

- Ладно, я зайду еще, через час. Может, все-таки, отдашь мне камень?

- Нет, Лин…я должен…я хочу снова подняться к солнцу. Понимаешь? Я рано отступил. Я не должен был убегать. Мы все…все должны бороться за свою каплю солнечного света.

Лин, молча, покинул нору.

Я полежал еще минут пять. Потом упал с кровати и, оставляя на земле кровавый след, пополз к выходу. Я твердо решил снова доползти до солнца и дать крысам решительный бой.

Выходные у Шаровой Молнии

Мама посмотрела на Славу, когда он нехотя доедал макароны по-флотски, гоняя их вилкой по тарелке. Он подумал о полученной в школе тройке по истории и вырванной из дневника странице, о том, что его не так-то просто поймать на этом маленьком мошенничестве и страница, брошенная в лужу, должно быть, давно уже промокла, превратив красную тройку в расплывшееся пятно.

— Я говорила с папой, — сказала мама. — Он, в принципе, не против, чтобы ты провел выходные у Бори.

Слава даже подпрыгнул от этой новости. Выходные у Шаровой Молнии! Именно так Боря сам себя называл в честь гонщика из американского мультфильма. Игра в машинки, игрушечная железная дорога, вертолетики, стройка космодрома, отправка солдатиков в космос — всё, о чем они говорили прошедшую неделю. Да, тройка могла бы помешать этому мероприятию, но улика уничтожена, и теперь папа «в принципе, не против», и, значит, можно уже собирать в сумочку солдатиков, которых нужно взять с собой. Прежде он заходил к Шаровой Молнии только после школы, но этого было мало. Разве можно наиграться за три часа? А там уже пора домой, уже звонит мама и надо делать уроки. У Шаровой Молнии была отдельная большая комната, где они обычно играли в машинки, представляя себя гонщиками, Слава звался Быстрокрылым, а Борька, Борька понятно как звался.

А мама у Шаровой Молнии очень добрая, никогда не отвлекающая их от игры, ну, разве только затем, чтобы спросить, будут ли мальчики чай с клубничным вареньем. Но мальчики не будут, мальчикам некогда, им еще надо успеть доехать до финиша, а времени совсем нет, уроки уже стоят молчаливым укором, возникая в памяти в виде строгой учительницы, в виде очков на кончике острого носа и собранных в хвост русых волос.

Папу Шаровой Молнии Слава ни разу не видел: когда они играли, он все время работал. И что у взрослых за жизнь такая? Работа, работа, работа, а потом выходные — и телевизор. Выходные — и чаепития с утра до вечера. Но теперь выходные удастся провести у Шаровой Молнии и можно будет всласть наиграться, ведь Шаровая Молния — отличный малый, у него превосходно работает фантазия, и он вечно придумывает какие-нибудь интересные игры.

Утром в субботу Слава позвонил Шаровой Молнии и сказал, что скоро придет. Он пожал руку отцу, поцеловал маму в щеку, взял свою походную сумку с солдатиками и вышел из дому. А на улице весна — шумит сотнями ручьев, светит десятками лучей, кричит вернувшимися из жарких стран птицами.

У самого подъезда Шаровой Молнии Слава столкнулся со сгорбившейся старухой. А старуха — ну прямо ведьма, глаза навыкат, в руке деревянная клюка и смотрит так злобно-злобно, будто знает о том, что он страницу из дневника вырвал. А в лифте у Шаровой Молнии пахнет конфетами.

Слава вышел на десятом этаже, подошел к железной двери коричневого цвета с красивой металлической ручкой в виде орлиного клюва и нажал на плоскую кнопочку звонка, тут же запевшего как соловей.

Шаровая Молния открыл сам, одетый в синие джинсовые шорты и белую футболку с ниндзя-черепашками.

— Солдатиков взял?

Голос у Шаровой Молнии взрослый, будто ему не десять, а все двадцать пять. Это даже мама признаёт.

— Взял.

— Проходи.

Слава прошел, снял теплые ботинки (скорее бы уже снова начать носить кроссовки), синюю куртку с теплой меховой подкладкой, шапку с помпончиком и, надев тапочки, которые всегда надевал в этом доме, отправился в комнату Шаровой Молнии.

В комнате стояли два больших книжных шкафа, заставленных книгами, среди них — несколько журналов-комиксов про ниндзя-черепашек (месяц назад, когда Слава пришел в гости к Шаровой Молнии после уроков и увидел их, то не успокоился, пока все не перечитал). А рядом со шкафами располагалась желтая пластмассовая коробка, полная всяких игрушек (особенно Славе нравился большой робот-трансформер, умевший превращаться в крокодила). В комнате пахло миндальным печеньем, и вообще Шаровая Молния очень любил печенье, он грыз его пачками, и миндальное, и не миндальное. Как-то раз в школе Шаровая Молния во время перемены съел целый пакет курабье.

Они сели на большой красно-зеленый ковер с непонятными узорами, и Слава высыпал из сумки солдатиков и машинку. Машинка у него была небольшая, но очень красивая — розовый гоночный автомобиль. А Шаровая Молния достал из желтой коробки свою машинку, в два раза больше, но не такую красивую, зато с гонщиком за рулем. Обычно Боря говорил, что он и есть этот гонщик и зовут его Шаровая Молния. Но только он совсем не был похож на героя американского мультфильма, который ему так нравился, и машина у героя мультфильма другая, больше на Славкину похожа.

Они поставили свои машинки на стартовую линию, которая начиналась у двери в комнату, а на ковре Шаровая Молния построил всякие заграждения из книг и комиксов, финишем договорились считать желтую коробку. Вокруг коробки были расставлены солдатики, сторожившие дорогу. Как только машины Шаровой Молнии и Быстрокрылого попадали в их поле зрения, солдатики должны были вскидывать ружья и стрелять в гонщиков, мешая им добраться до финиша. Но, поскольку солдатики стояли смирно, стрелял за них обычно Шаровая Молния. Он хватал ластики либо карандаши и швырял их в машины, изображая голосом выстрелы. «Тщ-щ-щ», — приговаривал Шаровая Молния, кидая очередной ластик. И если машина в результате переворачивалась, ее срочно следовало чинить, а гонщика — лечить специально налитой в пузырек из-под зеленки водой.

Но и гонщики могли кидать ластиками и карандашами в солдатиков и тоже говорить «Тщ-щ-щ». И если солдатики падали, то никто их уже не лечил и можно было ехать дальше к финишу.

— Кто доберется первый, получит лазерную пушку, — сказал Шаровая Молния, раскрасневшийся от ковровой гонки.

А лазерная пушка очень полезная вещь! Ведь это самая настоящая линейка на двадцать сантиметров, которая настолько длинная, что, если ее бросить, может сбить с ног сразу десять солдатиков.

Слава очень старается добраться до финиша, так старается, что вот он уже и не Слава вовсе, а Быстрокрылый, такой же гонщик, как и Шаровая Молния. И вообще, эти дурацкие детские имена им совсем не подходят. Лучше бы их все так и называли: Быстрокрылый и Шаровая Молния.

Быстрокрылый везет машину осторожно, держа ее большим и указательным пальцами правой руки. Когда солдатики (Шаровая Молния) стреляют в него ракетами (запускают карандашами), он тщательно уворачивается, но тут входит Борькина мама и предлагает чай с клубничным вареньем. И непонятно, как объяснить ей, что клубничное варенье очень вкусное, а чай вообще замечательный, ведь он не просто чай, а чай с мятой, но сейчас им не до того, сейчас ведется борьба за лазерную пушку и нужно уворачиваться от снарядов (ластиков) и, преодолевая препятствия, ехать к финишу. Но мама вроде бы и сама все понимает (и почему у Славы мама не такая понятливая?) и уходит, не настаивая на клубничном варенье. Да, не настаивая. А вот чай на мяте именно настаивают! Слава никак не может сосредоточиться на объезде сооружения из комиксов. Тут Шаровая Молния подбивает его карандашом-ракетой. Розовая гоночная машина переворачивается, и Слава начинает в экстренном темпе ее ремонтировать, а потом лечит гонщика, поливая его лекарством-водой из пузырька. А Шаровая Молния в это время приближается к финишу. Тогда Быстрокрылый хватает ластик и от лица всех оставшихся в живых солдатиков швыряет его в машину Шаровой Молнии. Но мимо — тот успел увернуться. Еще один ластик — и снова мимо! Шаровая Молния ставит свою машину у финиша и выигрывает, после чего начинает сам себе аплодировать, встает с ковра и раскланивается.

Перед тем как начать игру в вертолетики (здесь обычно выигрывает Слава), они все же решают выпить чаю и съесть клубничного варенья. Они садятся за большой деревянный стол с круглыми витыми ножками и ждут, когда мама Шаровой Молнии поставит перед каждым пиалу с вареньем и чашку с чаем, но мама замешкалась: она не может найти банку — и приходится вставать ей помогать. В холодильнике банки нет, на столе нет, на другом столе тоже нет, на тумбе ее и быть не может, ах вот же она — в ящике.

Варенье струится, словно весенний ручей на улице, в пиалы, чай льется в чашки, на столе появляется вазочка с миндальным печеньем, которое тут же макается в варенье и съедается. Да, спасибо большое, очень вкусно! И вот они уже снова в комнате, достают вертолетики.

А мама у Шаровой Молнии красивая, хоть и взрослая. А еще она все время грустит. Но ведь не подойдешь так просто и не спросишь: «Эй, Шаровая Молния, о чем грустит твоя мама?» Ведь это, в конце концов, неприлично.

Шаровая Молния достает из желтой коробки два вертолета, каждый с ладонь. Оба болотного цвета с американским флагом. Каждый берет свой вертолет в ладонь и встает в полный рост, чтобы вертолет, зажатый в руке, как можно выше как будто бы летел по воздуху. Вертолет должен долететь до лежащей на кровати шапки-ушанки. Слава выше и руки у него длиннее, поэтому он обычно выигрывает. Вертолеты как будто летят, и Шаровая Молния уже отстает. Еще мгновение — и вот Слава опять выиграл, его вертолет уже в ушанке.

А дальше — железная дорога. Тут уж они заодно. Тут уж они по очереди везут поезд по рельсам, а за ними гонятся все те же кровожадные солдатики, все так же швыряя вслед поезду ластики-бомбы и ракеты-карандаши.

В коридоре слышится звонок. Это, должно быть, пришел папа Шаровой Молнии. Скрипит дверь, и кто-то возится, наверно, снимая пальто. А потом вдруг начинается ругань, и Славе становится страшно. От страха он не понимает слов, произносимых в полный голос, но зато почему-то слышит, как мама Шаровой Молнии шепчет:

— Тихо, у нас Борин одноклассник.

— А мне плевать! — раздается вдруг грубый мужской голос. — Хоть тысяча одноклассников!

И слышится возня, и мама Шаровой Молнии вскрикивает, а сам Шаровая Молния бросает поезд и мчится в коридор быстрее всяких мультипликационных гонщиков. Слава осторожно выглядывает за дверь и видит, как толстый невысокий мужчина с размаху хлещет Шаровую Молнию по лицу. Мама Шаровой Молнии, та самая дивная, грустная мама, которая только что накладывала в пиалу клубничное варенье, кричит мужчине, что лишит его родительских прав.

И вот уже родители уводят Славу домой. А перед глазами у него Шаровая Молния, прижавший руку к ударенной отцом щеке.

За шторами

- То о чем ты рассказываешь, это обыкновенный страх. Фобия, - сказал Игорь. - Думаю, она выросла из твоего детства. Скажи, ты ведь наверняка в детстве был пугливым мальчишкой?

Пугливым! Когда приходила ночь, я трясся от ужаса, забираясь под одеяло. В каждом углу мне мерещились чудища. Я крепко-накрепко закрывал глаза, чтобы их не видеть и считал до двадцати. Мне почему-то казалось, что чудищам неприятна эта цифра и когда я до нее добираюсь, они съеживаются и исчезают. Но так было не всегда. Иногда чудища обзаводились магическим иммунитетом и оставались на месте. Их не пугало, когда я досчитывал до двадцати. Тогда я повторял процедуру заново. Но чудища лишь смеялись надо мной. Мне приходилось засыпать сквозь этот невыносимый гул.

- Тебе ведь уже двадцать пять. В этом возрасте люди не боятся темноты. В конце-концов, то о чем ты говоришь просто смешно! Нельзя настолько поддаваться страху. Слишком ты мнительный. Хорошо еще, что ты мне, наконец, обо всем рассказал. Теперь, я думаю, твой страх быстро улетучится. Жаль только, что так поздно. Надо было рассказать раньше. Пять лет страдать от подобной чепухи! Расскажи ты мне об этом сразу, все эти годы прошли бы для тебя как в сладком сне.

- Скажи я тебе раньше, он бы от меня и следа не оставил. Поверь, едва бы я открыл рот, как ему все тут же стало известно. Понимаю, в это трудно поверить, но он обладает даром читать мысли, - попробовал оправдаться я.

- Пять лет псу под хвост! Если бы ты не боялся, я бы давно уже все уладил.

- Это тебе только кажется.

- Где именно он живет? На кухне, в коридоре, в ванной?

- В комнате. Прячется за шторами. А когда я ложусь спать, начинает шуметь как ненормальный. Именно поэтому я уже давно не высыпаюсь, как следует.

Я закрыл глаза и вспомнил его черную тень, которая становится видна каждый раз, когда солнце яичным желтком ложится на стену. Огромная горбатая тень, занимающая треть комнаты. И как только он помещается за шторами? Такой большой, он давно бы уже должен был их прорвать.

Днем он, как правило, не двигается. Лежит словно камень. Я вижу лишь очертания панциря и клешней. Возможно, в это время он спит. Мне никогда не хватало смелости, чтобы заглянуть за шторы. Поэтому я даже не знаю наверняка, как он выглядит. Думаю, что он красный как вареный рак. Это конечно абсурдно, поскольку, во-первых, он краб, а во-вторых, живой и по всей вероятности должен быть черным, но когда я о нем думаю, когда представляю его, то всегда вижу именно красным.

Даже если он и спит днем, этого не узнать. Краб не издает не единого звука. Словно мертвец он тих и спокоен. А вот ночью, он начинает оживать. Каждый раз, когда я ложусь спать, он шевелится, клацает клешнями, елозит по полу мерзкими лапками. И все это сопровождается противным свистом, словно его бросили в кастрюлю и варят. Впрочем, в кастрюлю бы он не поместился. Краб, который живет у меня за шторами размером с лошадь.

Каждый раз, укладываясь спать, я боюсь, что он разрежет шторы клешнями и выползет наружу. Много раз я прокручивал в голове сценарий собственной смерти, представляя, как гигантская клешня хватает меня за горло и, сомкнувшись, отрезает голову. Было время, когда я даже пытался напугать краба. Я покупал в магазине крабовые палочки и как только ложился в кровать, начинал их поедать, громко при этом чавкая. Мне казалось, что если краб увидит, как я поедаю его сородичей, то решит, что лучше держаться от меня подальше. Но краба это не испугало.

- Неужели за пять лет ты так ни разу и не заглянул за шторы? – спросил Игорь, допивая пиво, желтеющее в прозрачной кружке.

- Нет, - вздохнул я.

- Как же можно быть таким мнительным. Ведь у тебя было на это столько времени! Пять лет на то, чтобы подойти и распахнуть шторы.

- Работа отнимала много сил, - попробовал отвертеться я.

- Работа! Скажешь тоже! А выходные? Почему ты не мог открыть шторы в выходные?

- Потому что, если бы я их открыл, краб набросился бы на меня и уничтожил!

- Надо было обратиться ко мне. Уж я бы задал жару этому твоему крабу!

- Я и обратился.

- Да, но сколько лет ты терпел его. Сколько лет страдал из-за пустяка! А достаточно было просто открыть шторы! Р-раз! И ты бы увидел, что никакого краба там нет и в помине. Ты бы увидел, что за шторами окно, а за окном небо, солнце и красивые девушки.

- Ладно, теперь уже поздно об этом говорить. Время упущено, - сказал я, чтобы прекратить его нападки.

- Ну ничего, сегодня я обязательно пойду туда вместе с тобой. Скажи, у тебя давно не было дома гостей?

- Все пять лет, которые краб прожил у меня за шторами, я жил один. Никого не приглашал. Боялся, что краб нападет на них и расправится.

- Жуть! Тебе надо было обратиться к психологу!

- Я обращался. Но этот болван сказал, что я все выдумал и у меня за шторами не может быть никакого краба!

- Он был прав.

- Перестань, он просто посмеялся надо мной. Говорю тебе, краб есть и если ты так уж твердо решил пойти сегодня на него посмотреть, то скоро сам в этом убедишься.

- Краб это твой страх, - сказал Игорь, допив пиво, - он живет не за шторами, а у тебя в голове и как только ты его оттуда прогонишь, за шторами его тоже не будет.

- Посмотрим, - скептически проговорил я.

- Скажи, а как он впервые появился в твоем доме?

- Пять лет назад, мои сокурсники хотели, чтобы я устроил у себя дома вечеринку. Пиво, пицца, танцы, рок музыка. Я согласился. Мне нравилась мысль, что у меня дома будет танцевать так много красивых девушек. Я шел по улице и представлял, как все это будет происходить. На улице стояла ранняя весна. Светило солнце. Легкий ветер приятно дул мне в лицо.

- А краб? Ты забыл про краба.

- Когда я вернулся домой, то почувствовал соленый запах моря. Я удивился, поскольку не держал дома ни ракушек, ни кораллов, ни иссохшихся морских звезд. Запах шел из комнаты. Я вошел туда и увидел за шторами черную сгорбленную тень. По очертаниям я догадался, что это панцирь и клешни. Я тут же понял, что за шторами спрятался гигантский краб. К тому же он вдруг начал дико свистеть, словно его бросили в кастрюлю с горячей водой.

- Но послушай, ты же говорил, что днем краб ведет себя смирно и не шумит.

- Только последние три года. А тогда он свистел. И этот свист настолько меня напугал, что я мигом забыл о девушках и вечеринке.

- Неужели тебя не удивило, что краб такой большой?

- Удивило. Но что я мог поделать? Большой и большой!

- А ты не думал, как он пролез к тебе в квартиру? Такой огромный. Ведь ты живешь на десятом этаже.

- Не знаю, как пролез. Конечно, вряд ли ему удалось проползти незамеченным, но соседи никогда не спрашивали меня о крабе.

- А вечеринка? Ты сказал сокурсникам про краба?

- Нет, соврал, что приезжают родители, поэтому все отменяется.

- Но почему ты не захотел им сказать?

- Они бы решили, что я сумасшедший.

- Может они бы захотели посмотреть на этого краба и помогли бы тебе от него избавиться.

- Теперь уже глупо об этом думать. Что было, то прошло, - вздохнул я.

- Ты прав. Теперь пришла пора выкинуть этого краба вон. Прогнать его взашей из твоей квартиры!

Игорь сдвинул брови и грозно на меня посмотрел.

- Пойдем, избавим тебя от этого краба!

Мы медленно двинулись к моему дому. Игорь постоянно твердил о то же, о чем говорил психолог: что краб это фобия, которую я себе выдумал, когда испугался пригласить домой хорошеньких девушек и организовать вечеринку, что живет он только у меня в голове и прочую чепуху. Все мои попытки доказать ему, что краб настоящий ни к чему не приводили.

«Я выведу этого краба на чистую воду» - только и повторял он.

- Вот мой дом, - сказал я, когда мы подошли к зеленому двадцатиэтажному зданию.

- Отлично, - кивнул Игорь, - сегодня краб покинет его навсегда.

Мы поднялись на десятый этаж, я достал из кармана ключи, открыл дверь и впустил Игоря в квартиру.

- Действительно пахнет морем, - сказал он.

Я только грустно усмехнулся.

- Где там твоя комната? Веди!

Я осторожно повел его в комнату. Это был поворотный день в моей жизни, ведь за последние пять лет я никого не приглашал в свою квартиру. Чем ближе мы подходили к шторам, тем труднее мне становилось идти. Игорь же был тверд как скала.

- Видишь тень, - спросил я, когда мы подошли уже совсем близко.

- Так ведь это от кресла, - рассмеялся Игорь, - вот смотри!

И он раздвинул шторы, которые не раскрывались уже пять лет.

Мне бы очень хотелось сказать, что все закончилось хорошо, но это было бы неправдой. Как только Игорь распахнул шторы, в воздух поднялась огромная красная клешня и перекусила ему горло. Голова Игоря покатилась по полу и выкатилась за дверь (как выяснилось, мы позабыли ее закрыть). В коридоре послышались истошные крики соседей.

Я стоял и глядел на краба. Он был именно таким, каким я его себе и представлял: размером с лошадь, красный, будто вареный рак, большие черные глаза выпучены и чем-то похожи на тарелки. Краб стоял на всех своих многочисленных ножках и щелкал клешнями в воздухе.

Внезапно он увидел заглянувшего в дверь соседа и бросился за ним. Он бежал так быстро, что оставалось лишь удивляться, как ему это удается. Спустя мгновение в коридоре послышались жуткие крики. Даже более жуткие, чем когда туда выкатилась голова.

Я бросился к двери и поспешил ее закрыть. Пусть теперь делают, что хотят. Главное, что я, наконец, избавился от краба.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Зайцев Алексей

Родился в 1982 г. в Краснодаре. Окончил юридический факультет Института экономики и предпринимательства. Работает юристом. Публиковался в газетах «Вечерний Петербург», «Наша Канада», «Наша Гавань», «Наш Техас» и др.; в журналах «Сибирские огни», «Бельские просторы», «Кольцо «А», «Юный техник», «Реальность фантастики», «Чудеса и приключения», «Очевидное и невероятное», «Фантаскоп», «Р...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

БЛИСТАТЕЛЬНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ. (Драматургия), 152
КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ. (Проза), 143
СЕМЕН СУСЛИКОВ. (Проза), 118
ХАРАКИРИ ДЛЯ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ. (Проза), 081
СОБАКА. (Проза), 079
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru