Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Федор Ермошин

г. Одинцово

ПИКАССО И ОПАСНОСТИ

Побывали с Дарьей на выставке Пикассо в Пушкинском.

Возле музея – внушительная очередь.

Чем ближе вы подходите к воротам, тем чаще перед вашим носом оказываются новые охотники до прекрасного. Эстеты разрывают скотч, который скрепляет заграждения, нервно куря, протискиваются вперед изящным тихим сапом: а? что? да я уже посмотрел, я просто спросить... Затем изумленная публика видит их уже впереди. Картина маслом: из цикла про акробатов.


Пикассо привлекает и отталкивает.

Он будто хотел заставить весь мир своими картинами, занять как можно больше места, всё заполонить собой. «Искусство – это секс», «Искусство – это разрушение», «Я враждебен буквально всему», – это не эпатаж, а реальная стратегия весьма успешного господина.

Пикассо побеждает стихийностью, свободой и плодовитостью. Художник как бык-производитель. Но именно поэтому он и не может вызвать окончательной человеческой симпатии, этим же и противен.

В бесконечном танце стилей, фактур ощущается африканское исступление, страшное расходование средств. Но здесь нет жертвы – т.е. высшей цели. Как коррида – давно не жертвоприношение, а убийство ради зрелища, забавы для. Возникает ощущение мощи бессмысленной, неосознанной, рваческой по отношению к людям, животным, вещам.

В то же время, Пикассо весьма изобретателен и умен. По части ноу-хау, различных художественных гаджетов ему нет равных.

Огромная пастель «Деревенский танец (Танцующая пара)» (1921). Создать такую гигантскую округлую пастельную работу на холсте только он мог додуматься. (Кстати, эффект грубости полотна и нежности пастели, на него наносимой, совершенно не передается на репродукциях; невозможно на картинке пошшупать глазом эту асфальтовую поверхность, и понять замысел до конца: непритязательный, деревенский – но танец).

Или – «Студия в "Калифорнии"» (1956). Интерьер, окнами глядящий в даль сада, с пальмами и тенью. Дарье вообще очень приглянулась сама перспектива выйти к пальмам! А в середине комнаты – чистый холст. И этот холст оказывается реальным незакрашенным квадратиком того холста, на котором написана вся работа. (Опять же, эффект неуловимый, если видеть лишь репродукцию на бумаге).

Кислотные цвета, флюоресцирующие краски – уже в 37-ом году.

Коллажные «Этюды» (1921-1922) с ячейками, которые можно долго разглядывать, – то, что сейчас стало общим местом журнального дизайна.

Балетные костюмы и декорации – ещё одна феерия взаимодействия с реальностью, с человеком-артистом, вписанным в нее.

Да, мимо не пройдешь. Остановишься: на тебя напали. Взгляд вслушивается в крики линий, повороты свободы, глядит на терзания материала…

У Пикассо взгляд хищника, совершающего «естественный отбор». Кошка жует птицу, любовники жрут друг друга, быка убивают матадоры, матадора убивает бык. Есть фотопортрет, где у Пикассо толстые пальцы, сделанные из хлеба, будто руки, высовывающиеся из-под стола. В ресторанчике барселонского музея Пикассо развешаны картинки, где он так и эдак поедает рыбу-дорадо.

Реальность для Пикассо – всегда форма, с которой нужно что-то вытворить. Любимую – разделать, как гитару. Картины Эль Греко, Ренуара, Мане – ухайдокать так, что отец родной не узнал бы. Из кожаного седла и велосипедного руля соорудить голову быка (и кожа жестоко напомнит о настоящем быке, как изображаемый холст – о холсте настоящем).

Пикассо властно хватает, присваивает, бурлит и несется дальше.

Но его главные шедевры (10% удач на 90% хлама, что очень много, ведь общая сумма – около 70 тыс. работ) возникали лишь в случаях, когда не только глазу, но и душе есть, за что зацепиться. Когда не тела, а люди.

В голубом периоде – «Девочка и голубь», трепетная, неправильная, ранящая.

В розовом – «Два брата», «Девочка на шаре», где так прекрасна граница между размытым фоном (нежностью) и охристым, резким абрисом человеческой фигуры (жестом): ломкие руки девочки – чёткое лицо и бугристая спина мужика. Правда, Дарья считает, что это картина «советско-столовская».

Весь период кубизма – это всего лишь, как бизнесмены говорят, пример удачного «брендования». У Пикассо никогда не было цели показать суть предмета, его дух. Он не созерцатель, а сокрушитель. В результате получается задачка с готовым ответом, ходкая головоломка. Дано: крышка, изуродованная банка, этикетка. Сложили. Получили «Пиво Басс». Ну – и? Это и есть эстетическое «итого»?

А вот академический период, который последовал за этим, – своего рода квинтэссенция величия Пикассо: «Портрет Ольги Хохловой», «Сюита Волллара», «Бег» – победительно-свободные вещи.

В «сюрреалистических» работах в сознание нагло западают картинки про игру в мяч. Здесь якобы нет прямой эротики: не женщины, а какие-то ходячие кубики Рубика. Но само иносказание сокрушительно, тлетворно. «Купальщица, открывающая душевую кабинку» – своей амебной распущенностью страшна. «Большая купальщица с книгой» (1937) – по крайней мере, человечней как-то...

В «ангажированном», политическом периоде совершенно гнетущее впечатление производит «Резня в Корее» (1951). Разветвленные ружья военных наставлены на беззащитных голых людей, детей, за которыми зияет котлован. На репродукциях эта работа кажется проходной, почти незаметной. На выставке же ужасает своей силой воздействия, будто сталкивает в серую яму.

Поздний Пикассо – это стрижка купонов, хитрейший декор с имитацией безумия (когда до конца непонятно, то ли это крик раненого страдальца, то ли удачливого торгаша). Мне нравится здесь, пожалуй, «Рисующий Клод, Франсуаза и Палома» (1954), тут он умелец и острогляд. В «Молодом художнике» (1972), умиляющем многих своей детскостью и ювенильностью, всё же чего-то недостает. Будто хищник намеренно спрятал клыки, чтобы казаться белым и пушистым.

Если я какие-то периоды перепутал, не судите строго. Пикассо и вправду очень быстро менялся – будто обходил стороной все кризисы, переломы, долгие раздумья: «а хорошо ли?». И всегда, пока дышал, опережал время.

Его искусство рыгает войной и дразнит эротикой, раздеванием вещи. Он скручивает реальность в бараний рог, выворачивает, как мяч, хочет изнасиловать её. Где здесь вина художника, где времени? Или, это не соблазны, не опасности, а разрушительная «красота», так сказать, смачное поедание рыбы-дорадо мира?..

После Пикассо мы заглянули в зал, где жило искусство «прошлых» веков – итальянская живопись на евангельские сюжеты, русская иконопись.

Ныне и то, и это – обрело одинаковое право на выставление в одном музее, в соседних его крыльях. Зритель может «выбрать».

Здесь безлюдно. Многие авторы анонимны. От них не осталось набросков и фото.

Будто мы удалились с рыночной площади в переулок – в гулкий собор, в недостижимую тишину.

А потом вернулись в город.

Очередь у входа росла и росла…

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ермошин Федор

Родился в 1984 году в пос. Томилино Московской области. Окончил филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, кандидат наук (диссертация по истории русской литературы на тему «Автор и читатель в публицистике Ф.М. Достоевского 70-х гг. XIX в.». Работает преподавателем английского языка, журналистом. Участник 12 Форума молодых писателей в Липках. Первая публикация (2006) в журнале ...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ОПЫТ ОЗВЕРЕНИЯ. (Критика), 152
АРХИТЕКТОР ПЯТКИН. (Проза), 144
ПИКАССО И ОПАСНОСТИ. (Критика), 143
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru