Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Александр Евсюков

г. Щёкино (Тульская обл.)

ИЗ ЦИКЛА «БЫЛИНКИ»

Как стать магнатом

- Нам нужен хрен, - слышу я голос жены по телефону. – Здесь такого не купишь, всё с консервантами, уксус один. А там должен быть, точно. И к мясу хорош, и в борщ, и в окрошку. Так что купи, обязательно.

- Хорошо, - отвечаю.

Мы шлём друг другу поцелуи, я обещаю добыть хрен и жму на отбой.

Захожу в ворота рынка. Городок небольшой, день небазарный. Среди нескольких рядов под навесами – редкие очаги вялой торговли. Предлагают овощи, запчасти, мотыль, вьетнамки. Спрашиваю про хрен. Ни у кого нет.

Дохожу до дальнего края предпоследнего ряда. Бабулька в платке, сухая и согнутая, потихоньку снимает непроданные пучки и связки и складывает обратно в ветхий баул. Вижу баночку из-под майонеза, заполненную чем-то густым, светло-жёлтым.

- Это у вас хрен? – показываю.

Она торопливо кивает, даже пододвигает банку в мою сторону, потом вдруг переспрашивает. Повторяю громче.

- На обмен?.. – она озадачивается. – А на шо менять-то?

На помощь приходит дядька с того же ряда, покинувший свои запчасти и сушёные грибы. Подойдя к ней вплотную, он громко повторяет мои вопросы в самое ухо, специально освобожденное из-под платка. Увлекаясь ролью толмача, кричит мне ответы.

Эти вот маленькие – по сорок рублей. Есть большая – та идёт в шестьдесят. Я прошу попробовать. К губам тянется полная ложка. Вспыхнув под нёбом, она огненной лавиной скатывается вниз по горлу, вышибает слезу.

- Годится. Беру.

- Какую завернуть?

- Все.

- Все берёт! - бодро гаркает дядька.

Услыхав, она высвобождает второе ухо:

- Все? три? штуки?

Я подтверждаю:

- Все, мать, три.

Дядька повторяет. Наконец, сообразив, она выставляет и протягивает мне все три банки. Вместо сдачи я беру пучок подвявшей с утра зелени.

Уловив ветер рыночной конъюнктуры, бабка оживляется:

- Если надо, я ещё достану. Завтра прям и принесу. Хороший в том году уродился. Есть у меня, не знала, что так нужен-то. У себя найду. Или вон у Машки напротив. Заходите, если так.

Киваю. На душе тепло. Как-нибудь зайду. Обязательно.

Юрист

На низкой табуретке, не разуваясь, сидел отец. Он снял очки и, как я понимал, видел всё вокруг очень смутно. И то, только с левой стороны.

Я окликнул его.

- Поедем? – встрепенулся он.

- Куда?

- В область. ДорОгой расскажу.

Мы дошли до автовокзала, оттуда поехали на маршрутке.

Отца лишили группы инвалидности. Вместо осмотра спросили, видит ли он одним левым глазом? В очках же видит? Ну, и прекрасно. Нечего государство разорять. Захочешь лечиться – сам сперва на это и заработаешь. Не согласен – жалобу пиши, в соседнем кабинете. А то – много таких дармоедов. «Дармоедов» в тот день собралось десятка четыре. Со всеми поступили сходным образом, кроме одного. Тот один оказался ушлым: был он не только слеп, но и парализован на половину тела.

- Может, денег дать?

- Спрашивал. То на то и выйдет, что и пенсия за год.

- Да, если бы для бизнеса, тогда был бы интерес.

Уже от входа в больницу видна была новая очередь в конце тёмного коридора.

- А давай скажем, что ты – мой юрист, - предлагает отец. – Выглядишь-то вон как…

Я скосил глаза на зеркало. В новой дублёнке и туфлях смотрюсь, правда, солидно. Чем чёрт не шутит.

- А пошли!

Мы, молча, как стражи Тамерлана, стали по сторонам двери в кабинет. На скамейках, обречённо щурясь сквозь толстые наборные стёкла, жались друг к другу сегодняшние проверяемые.

- Что за комиссия, создатель? – саркастически прокашлял кто-то из угла.

Юмора никто не поддержал.

Дождавшись, когда из-за двери, шаркая, с опущенными плечами вышел очередной «исцелённый», а следующий стал медленно приподниматься навстречу судьбе, мы нырнули внутрь.

- Без вызова не входить! – замахал руками маленький седовласый человечек в белом халате из другого конца комнаты. – Что на двери написано?!

- На заборе тоже много чего написано.

Человечек замолк. Тут загалдели три дородных тётки, сидевшие за длинным столом:

- Кого с собой привёл? Что сам тут делаешь? По двое не заходить, сказано же!

- Это мой юрист. Вчера я тут был, а сегодня к нему обратился. Будем разбираться.

- Да, этот господин из моих самых старых клиентов, – подтвердил я.

- А документ у вас есть? С собой? – ожил человечек.

- Понадобится – покажем. Я сегодня неофициально. А в следующий раз - капитальный шмон по всем фактам процессуальных нарушений. Я уже вижу несколько таких.

- Шустрый какой, - вырвалось у одной из тёток. Человечек цыкнул на неё.

Ситуация была исключительной: инвалид ничего не просил и не клянчил, не совал денег. А его представитель выступал с позиции силы.

- Какой статьёй вы вчера руководствовались?

- Шестьсот шестьдесят шестой. Пункты А-Д, - голос его дрогнул.

- Вот с этого и начнём проверку, в случае, если кассация моего клиента не будет рассмотрена в срок. Или по ней не будет получено решения. Адекватного решения. Всё хорошо поняли?

Человечек, а следом и все тетки кивнули.

Открыв дверь, я почтительно пропустил «клиента» и вышел следом, бросив суровый взгляд на комиссию.

- Как думаешь, вернут группу-то? – спросил отец на улице.

- Вернут, - пообещал я, положив руку ему на плечо.

Через месяц с небольшим, из областного центра, действительно, пришёл вызов и, после персональных извинений, в правах его восстановили.

Нечитатель

- Третий день без бабы – яйца пухнут, не могу, - сознаётся Коля, с досадой покачивая большой круглой головой.

- Ага, - киваю.

Мимо по этажам торгового центра фланирует немало красоток занятых шопингом, но охранники вроде нас, их интересуют мало.

- Я уже на таджичек заглядывался. Убираются которые. С ними попроще бывает.

- Не пробовал, - признаюсь я.

- Значит всё впереди, - обнадёживает Коля. – И не курнёшь, в помещении.

- Терпи до улицы. Ещё минут сорок.

- Сорок две. Легко тебе!

На улице, по периметру здания, жарко и пыльно, но можно курить и обходы с провекой там реже.

- А вон та какая, гляди… А эта…

Иногда он забавен, иногда – невыносим. Я прислушиваюсь к рации:

- Плюс второй… Плюс второй. Девятый и семнадцатый ответьте первому… Саня, Коля, приём!

Жму вызов:

- Девятый слушает.

- Подозрительный предмет у бутика. Проверь.

- Принято.

Иду к бутику. Сердце в таких случаях колотится чуть по-другому. Вроде понимаешь, что херь, как обычно, ложная, но иногда всё вдруг случается всерьёз и одного такого раза тебе лично вполне достаточно.

Приближаюсь. Пакет чуть шевелится от сквозняка. Не дотрагиваясь, гляжу. Рукава шмотья. Задняя обложка книги.

- Первый, отбой. Просто вещи забыли. Шмотки.

- Хорошие?

- Сам посмотри.

Коля–семнадцатый подходит ко мне. Кивает на пакет:

- Может, что ценное? Рыжьё там, бабки?

Отпихивает пакет в «мёртвую» для камер зону.

Я достаю книгу, листаю.

- Ни хренА, - Коля разочарован. – А ты чего это?

- Самое ценное – вот. «Братья Кармазовы». Классика.

Коля долго смотрит в меня тем же взглядом, каким я смотрел бы на обычного с виду прохожего, внезапно оказавшегося инопланетным пришельцем.

- Ты ЧТО? – не веря глазам, сглатывает Коля. – Книжки читаешь?

- Со мной такое случается, - признаюсь я.

Пришёл старшой, мимоходом отчитал нас и забрал пакет.

Коля не может придти в себя. Его мир трещит и рушится. Не глядя ни на гламурных дам, ни на сговорчивых такжикских уборщиц, он ходит и встряхивает головой, как будто вода залилась в уши.

Наконец, нас сменяют. Стараясь не глядеть в мою сторону, он говорит только:

- Ну знаешь – не ожидал.

***

После выходных Коля успокоился и даже иногда подходил поговорить. Оттрубив на объекте еще почти месяц, книжек при нём я больше не читал…

Фронт рядом

Наверно, и не спала, раз услышала. Или спала так, как привыкла при внезапных обстрелах и ночных бомбёжках: снов не вспомнить. Ветер выл и скрёбся, набрасывался на хату оголодавшим волчарой. Бился в ставни, с треском сдирал наледь из-под крыши и напрочь выстужал трудно давшееся, накопленное за день тепло.

Из хлева давно не подавала голос Рёва – их корова-трёхлетка. Одна и выжила скотина в хозяйстве. Выйти – глянуть, а то всё равно не уснёшь… И тут же Аля разобрала сторонний, отличный от метельного буйства звук – кто-то негромко стукнул в ставню. Подождал и стукнул ещё раз.

Аля оглянулась на бабку Василису – её сиплое дыхание доносилось от печи всё так же размеренно. Осторожно, не скрипнув половицей, подошла к окну. Знала, где из ставни выпал подгнивший сучок. Напрягая глаз, вгляделась сквозь кружок в снежное крошево. Под яблоней, прямо в сугробе в двух шагах от окошка стоял кто-то в сером. Время от времени крутил головой. Один вроде. Оружия при нём не видно.

Решившись, Аля так же бесшумно прокралась к двери и, откинув крючок, выскользнула наружу. Махнула рукой. Человек в сером приблизился. Он оказался парнем одного с ней роста. Глаза пристально блестели из-под низко надвинутой шапки.

- Ты откуда? – прошептала она.

- С дороги сбился я, – приятный голос, чуть охрипший. – Это что за деревня?

- Тетеево, - назвала Аля.

- Значит, крюк сделал, - вслух прикинул парень, - вёрст на двенадцать. Пришлось. Всё перекрыли.

Аля, ещё привыкнув взглядом к темноте, вгляделась в парня. Совсем пацанёнок ведь. Щёки впали, скулы заострились. Руки прячет от холода. Смотрит.

- Пошли, - позвала она и кивнула на хату.

- Никого там?

- Считай, никого. Я и бабушка.

Он пристукнул валенками друг о друга, стряхнул снег с плеч, ещё раз быстро огляделся и шагнул в хату.

- Только тише, - на всякий случай шепнула Аля

Но сипящее дыхание уже прервалось. Бабка приподнялась на локте:

- Кого привела?

- Свои, баб Вась.

Бабка закашлялась:

- Кто тебе свои?.. А?.. К нам хочет? Уходи!.. Христом-Богом прошу или кем хочешь – уходи только. Не один наш дом, чай? А что крайний возле леса – так здесь же сперва и искать будут …Приходили уже из-за таких вот, в подпол бомбу кидали, не было там никого, а всё разворотили, образ со стены стрясло, и печка треснула. Не простят ей тебя. И мне, старой, тогда сразу в петлю лезть грешным делом. Уходи!..

Даже в темноте её выжидающее лицо бледно белело.

- Ладно. Пойду, что ли, правда.

- Пойдём, провожу, - запахнув ватник, сказала Аля.

Они вышли.

Сквозь метель из-за дальнего поворота дороги мелькнуло пятно света. Фонарь: мощный, армейский.

Ветер взметал над примёрзшей грязью дороги снежную пыль и швырял в глаза идущим.

Они шли по занесённой дороге, как раз мимо старой церкви, в которой давно никто не служил. Там сделали оружейный склад, но недавно его тряхнуло бомбами и оружие на подводах под охраной мотоциклистов перетянули куда-то к городу.

Аля с парнем переглянулись. Она подтолкнула его в сторону хлева.

- Скорей, скорей… - поторапливала она, стараясь наступать след в след за ним.

На входе в хлев под навесом небольшим стожком стояло всё сено для Рёвы. Позавчера Аля сгребла его вместе.

- Залазь давай, - приподняв большую охапку, приказала она. – Там сиди.

Парень неожиданно проворно юркнул внутрь. Не видно его. Аля бегом по тем же следам вернулась в хату.

…А собак с ними нет? А если будут, что тогда?..

Накинула крючок. Сбросила ватник. Меньше, чем через минуту, послышался близкий шум. Несколько отрывистых команд и хриплых криков. Тяжёлые, будто бревном, удары в шаткую дверь.

Аля едва успела откинуть крючок, когда почувствовала резкий толчок повыше груди. Сдавленно, перехваченным дыханием, застонала и свалилась бы на пол, если бы чья-то крепкая лапища с цепкими пальцами её проворно не подхватила бы.

От лапищи сильно воняло табаком и порохом.

- Где он? Мужчина? Диверсант? – Вопросы будто пригоршнями сухого гороха осыпали её. За долгие месяцы войны Аля стала понимать некоторые слова по-немецки, но никому в этом не сознавалась.

- Ты это – аккуратнее. Назад поди! – голос показался Але знакомым. Она очнулась и с усилием приоткрыла глаза, чтобы рассмотреть, убедиться.

Да, табачная лапища с белой повязкой над локтем принадлежала Пахому, старшему полицаю из соседнего села. К немцам он перешёл сразу после начала войны и их стремительного наката на только вчера советские земли; перешёл, не колеблясь, будто давно их ждал. Служил исправно в здешних местах, избегал партизанской пули. Знали или слышали о нём здесь все.

- Чего стал? Шаг назад. Ну! - продолжил Пахом. Автоматчик отступил.

- Ты не пугайся, - по-отечески обратился он к Але и ободряюще улыбнулся. От встречного ветра и снега глаза у него были красные, усы заледенели. Он протянул ей портсигар с дорогими папиросами: - Будешь?

Она мотнула головой:

- Не курю.

Пахом раздумал доставать сигарету себе и сунул портсигар обратно в карман.

- Плохо с хавкой у вас? Верно ведь?

Аля невольно кивнула. Пахом наклонился к ней:

- Хлеба хочешь – шесть булок свежих? Тушёнки? Сахара? – Представив, она сглотнула слюну. - Будет завтра же, с утра.

Наклонился вплотную:

- Где человечек-то?.. В каком углу?.. И не скажу никому про твоего сокола – где он там и как комиссарствует…

Аля поджала и укусила себя за губу, но почувствовала, что левая рука как будто сама готова показать. Пахому этого хватит, он сообразит. Если с собакой, найдут всё одно. Неподалёку со свистом приземлился и рванул снаряд. Пахом и автоматчик вздрогнули.

Старуха, сидевшая на топчане, не спуская ног, вдруг осмелела:

- Гонют вас, – прокаркала она, прибавив что-то невнятное, но задорное, с матюком.

Рука младшего полицая сама дёрнулась к затвору, но Пахом тут же с досадой отвёл её:

- Патроны береги…

И громко:

- Временные трудности. Рейх непобедим. Пускай ещё небо покоптит – сама увидит.

В хату вошёл ещё один немец, судя по выправке, унтер или выше. Уверенным движением он скинул капюшон и привычным голосом отдал команду.

Вбежали ещё четверо автоматчиков. Обшарили углы, осветили подпол, пошерудили ухватом в печи, один влез на чердак. Старуха глядела молча.

- Здесь нет, - объявил младший полицай.

Прихватив Алю, вывалились из хаты. Собак с ними нет, сообразила она. СОБАК НЕТ!

- Чьи следы? – спросил Пахом другим, резким голосом и указал в сторону хлева. Следы почти замело, осталось несколько едва приметных лунок.

- Корову глянуть ночью выхожу.

- Поглядим, что за корова…

Полицаи приблизились к стожку. Автоматчики осветили хлев. Рёва тревожно замычала, но сама тут же осеклась. Пахом быстро обнаружил и сноровисто ухватил вилы. Младший полицай, оглядевшись, приладил штык к своему карабину.

Они пошли вокруг стога, с силой втыкая с противоположных сторон вилы и карабин со штыком. На замахе лезвие мерцало.

Аля опустила глаза под пристальным взглядом унтера и считала удары по стогу. Чаще всего, когда надо было пройти мимо немцев, она мазала лицо сажей и надвигала платок пониже. А сейчас под пристальным сталисто-голубым взглядом, Аля ощутила себя голой и беззащитной. Но это не самое важное.

Полицаи трижды старательно обошли стог, протыкая его, кажется, насквозь. Но ниоткуда не донеслось ни звука.

Младший остановился первым и стряхнул со лба пот.

В этот момент из стога прямо на фонарный свет выскочило что-то стремительное и серое. Автоматчик дал очередь. Пахом повалился в сугроб.

- Мышь, - захохотал унтер. – Мышь! Отставить! Беречь патроны!

Пахом, матюгаясь и стряхивая снег, поднялся.

Бросив ещё один долгий взгляд на бледную Алю, унтер развернулся и указал рукой на дорогу и на лес за ней.


Свет скрылся за другим поворотом. Ветер ослабел. Из-за тучи пробился край луны.

Подождав, пока ни поняла, что сердце не выскочит прямо сейчас, Аля вернулась к хлеву.

Бросившись к стогу, она руками стала разгребать сено. Через минуту наткнулась на грубую ткань.

- Эй! – шёпотом окликнула она.

Не отзывается. Проткнули-таки, значит. А как ещё – весь стог прошли.

Руки опустились. Она наклонилась, до боли сжав веки. И вдруг услышала дыхание. Ровное, чуть посапывающее. Спит! Протянув обе руки, она стала сильно тормошить его за плечо.

Он очнулся и быстро вылез навстречу. Стоя на коленях, она обтрогала его. Ни крови, ни царапины нигде не было. Аля прижала его к себе с материнскими слезами.

- В рубашке родился… В рубашке! – наконец, смогла выговорить она.

- Третьи сутки без сна пошли, навалилось, - стал он оправдываться. – А там тепло – сморило. Ротный бы не узнал.

- Не скажу ему, - против слёз улыбнулась Аля.

- Вот возьми, - она протянула ему сухую горбушку хлеба и молока в железной кружке. – Нет сейчас другого.

Он отхлебнул.

- Но что ж ты сделал-то такого?

- Склад взорвал. Тот, временный.

Прошлой ночью зарево полыхнуло с другой, не фронтовой стороны. Ярко. Несколько раз поднималось над лесом, будто в невиданный костёр подкидывали новое сухое полено.

- Охраняли ж его?

- Было несколько. Больше взвода. Сколько потом осталось – не считал. Дождался только, когда лошадей выпрягли и отвели в сторону. Пора мне.

- Пройди вдоль деревни оврагами, - показала она. - Там к речке выйдешь. И до своих рукой подать.

Он сделал два шага и обернулся:

- Как зовут тебя?

- Алевтина.

- А меня…

- Не говори, - она перебила. – Не говори пока. Придёшь с нашими – тогда и скажешь.

Аля перекрестила его вслед.


Метель понемногу стихла. Скоро утро. В стороне гремят разрывы. В хлеву мычит Рёва. На топчане ворочается бабка Василиса.

Аля успеет вздремнуть час-другой до рассвета. И, кажется, она уже знает, что ей приснится её муж Алексей, усатый и статный. Во всём гражданском. До войны. Аля думает, что и ему удалось ей помочь этой ночью. И снова, удивляясь, повторяет:

- В рубашке точно…

Поезд с юга

- Поезд отправляется с третьего пути! – эхом гудело в висках – Повторяю: С ТРЕТЬЕГО ПУТИ! – этот надтреснутый металлический голос заставлял метаться по переходу, наталкиваться сумкой на чьи-то плечи и животы и, не дослушав ругани, нестись по ступеням вверх с сердцем допрыгивающим до кадыка.

Подхватив разодравшийся пакет с сувенирами под мышку, успеть вскочить в последний вагон. Мотая головой, с шумным дыханием вместо речи, предъявить билет и паспорт полной ворчливой тётке с должностной биркой на груди. И отправиться сквозь пять вагонов к своему купе.

***

Войдя, едва не стукнулся лбом с чубатой головой, свесившейся навстречу с правой верхней полки.

- Павел, - произнёс вполголоса.

Голова ощупала его колючим взглядом и, чеканно отрекомендовавшись: «Майор Рожков», откинулась на подушку.

В багажном проёме над входом на чемодане, действительно, лежала ментовская фуражка.

Внизу у столика сидели ещё двое мужчин. Один был обрит налысо, и на его затылке виднелось несколько широких складок, как у шарпея. У другого были рыжие волосы и простодушное лицо с конопушками. Павел кивнул им и полез на свою, левую верхнюю.

После стука вслед за Павлом вошла девушка. Проводница их вагона. Она держала на руках стопку с бельём для пассажиров. Глянув на неё, майор присвистнул, но от белья отказался. Скоро выходить.

Она двигалась легко и грациозно. Наверное, так движутся пальцы гениального пианиста по клавишам: и чёрным, и белым. Даже на крохотном пространстве купе этого нельзя было не заметить. И форма только приманивала взгляд. Тёмно-русая прядь выбивалась из-под шапочки.

Они встретились взглядами с Павлом. Он увидел себя в её зелёных глазах. Она отвела взгляд и с лёгким целлофанным шорохом наклонилась к нижней полке.

Шарпей что-то горячо шепнул ей на ухо. Она взглянула на него так, что он даже отпрянул.

Спокойным голосом спросив, все ли всё получили, она вышла, не оборачиваясь. Шарпей вынырнул вслед за ней. Минуты через три он вернулся с озадаченным видом. Окинул всех быстрым прищуренным взглядом и сел на место к окну.

…Отпуск не задался. Приходилось это признать. У фирмы, где работал Павел, наступило «сложное время». Товара на складе почти не осталось. Отдел продаж на собрании попросили съездить развеяться на дачи или тёплые моря. Всему отделу пришлось согласиться. Жену – ведущего бухгалтера другой фирмы никто в конце квартала отпускать не собирался. После того, как сорвались две подряд «горящих» путёвки в тропики, Павел психанул, собрался и поехал сюда. Один.

В первые дни он осознавал, как соскучился по морю, даже такому.

- Как моча после пива, - широко зевнул дородный попутчик из пансионата, глядя на разлившуюся по песку пену прибоя.

Павел усмехнулся. Не согласиться было трудно.

После футбольных мучений на большом экране в баре были танцы под резавшую слух музыку. Толстая мулатка, прилипавшая к нему чаще, чем к другим. От употреблённого спиртного она не стала краше. В итоге, Павел показательно опрокинул целый бокал и, изобразив в хлам пьяного, уполз к выходу, держась за край барной стойки.

Утром он увидел ту мулатку с опухшим лицом. Она завязывала «африканские» косички на выходе с пляжа. Отчего-то стало стыдно, он отвёл глаза и стал пристально разглядывать надувные подушки разных цветов.

Экскурсии к водопадам и к древнему святилищу. Что-то колодезно жуткое дохнуло из него. Гид сказал, что на ближайшем к этому месту участке автотрассы несмотря на отсутствие поворотов и хорошую видимость регулярно происходят аварии. «Отрицательная энергетика» - пояснил он.

Однажды сумерки стали сгущаться раньше – начался шторм. Павел запомнил, как порывами продирал ветер, а волны прогретого за день моря хлестали и ошпаривали горячими волнами. И три вечера подряд приходилось накачиваться дрянным пивом, подслащённым вином или поддельной чачей.

После шторма вдоль пляжа с ветром разносилась вонь. Оказалось, что среди стогов морской капусты на берег вынесло полутораметровую дохлую рыбину неопознанного вида.

Хорошо ещё, что загореть всё-таки успел. Только веки и грудь под волосами остались бледными.

Весь отпуск он беспокойно ждал чего-то. Загорая. Напиваясь. Звоня жене. Засыпая. Вспоминая о работе. Ходя из угла в угол в непогоду.

И вот – отпуск кончился. Скоро скудные воспоминания о нём совсем сотрутся привычной рутиной большого города. Не родного, но давшего временное пристанище.

Скоро, совсем скоро.

***

Майор Рожков чёткими движениями скатал матрас, облачился в форму, снял чемодан и вышел на нужной станции.

Попрощался он почему-то с одним Павлом, веско сказал:

- Ну, не хворай.

«Так точно!» - захотелось было козырнуть Павлу, но он сказал вслух:

- Всего доброго.

Вскоре после той станции Павла окликнули.

- Сосед, - донёсся голос Шарпея, - слазь что ли? В картишки перекинем. Чего киснуть?

Павел послушно слез.

- В свару умеешь?

- Играл когда-то.

- Давай напомню, - краем губ улыбнулся Шарпей.

- А ты умеешь, хлопец? – обратился Шарпей к глядевшему в окно конопатому крепышу.

- А покажь, - повернулся тот.

- В двухлистовку проще, - начал Шарпей. – Я раздаю. Запомнить легко: крестей вообще нет… Понятно? Поставим по-маленькой – для интереса?

Конопатому свезло дважды. Видно, загорелся. Потом несколько конов неожиданно выиграл Павел.

Ставки подросли. Перед Павлом оказался пёстрый ворох купюр.

- Дерёт, как липок, - цокает языком Шарпей. – Профи. Правда, не играл по-взрослому никогда?

- Нее, никогда, - едва сдержав довольную ухмылку, ответил Павел.

- Может, хватит? – протянул Конопатый.

- Ну, ещё пару конов, - ответил Шарпей. И, улыбаясь Павлу: - Отыграться хоть дашь?

- Куда там, - взмахнул рукой Конопатый, кивнув на Павла: - прёт ему сегодня.

- Попробуй, - согласился Павел.

Следующий кон взял Конопатый

- Не всё коту масленица, - отсчитал он выигрыш.

Кучка купюр перед Павлом резко уменьшилась. Затем повезло Шарпею. Павлу каждый раз казалось, что у него хорошие карты, но у одного из соперников они почему-то оказывались чуть лучше.

Павел достал ещё денег. Они улетели тут же.

- Ставить нечего?

Деньги кончились.

Но то, с какой издёвкой глядел Шарпей, заставило Павла подняться, раскрыть пакет с сувенирами, достать акварельный пейзаж.

- Пойдёт на ставку? – хрипло спросил он.

- Я в мазне не шарю, - отозвался Шарпей.- Что скажешь, Серы…то есть сосед?

Сосед взял у Павла картину, поднёс к окну и с минуту разглядывал на свету.

- Не Айвазовский. Не Куинджи. Но авансом пойдёт. В три штуки оценю по большой дружбе.

- За десять брал, - вырвалось у Павла.

- Загибаешь, брателло, - ласково улыбнулся Шарпей и сдал карты.

Картина ушла Конопатому.

Дальнейшие полчаса Павел припоминал с трудом. Как будто в лихорадке он выставил часы. Мобильник. Снял с шеи цепочку с крестом. Последним пошло обручальное кольцо.

Больше ставить нечего.

Всё, что было ценного с собой у Павла лежало горками на столе перед Шарпеем и Конопатым.

Лёгкий стук в дверь.

- У вас всё в порядке? – донёсся из тамбура мелодичный голос проводницы. – Ничего заказывать не будете?

- Нее. Всё хорошо. Чайку попозже, - ответил за всех Шарпей.

Павел сидел, понурив чугунную голову.

- Может, на паспорт? – вдруг предложил он.

- А потом? …Кредит взять на тебя?

- А что делать?

Шарпей поскрёб складки на темени.

- Чёрт с тобой. Праздник у меня на душе сегодня. Есть один вариант. Особый. Проводницу здешнюю разглядел?

- Ну и…

- Сможешь её вот так, без копья в койку уложить, и всё твоё – опять твоё. И бабе своей кольцо предъявишь, и попу – крест. Нет – разойдёмся краями. Свечку мы держать не будем, а трусы с неё, если выгорит, сюда приташишь. Всё понял?

Обозначив согласие, Павел мотнул головой. Вниз-вверх.

- Действуй. А нам пусть чая занесёт. Коньяк свой есть.

***

Павел вышел в тамбур. За окнами смеркалось. Проносились огни города. Поезд стал притормаживать. Она вышла из своего купе. Взглянула на него.

- Добрый вечер. Вам чаю?

- Да-а. Только, - он хлопнул себя по карману. – Я денег не взял, потом занесу.

- Хорошо, - спокойно сказала она.

- А где мы сейчас?

Она ответила.

- Уже далеко.

- До чего?

- Далеко заехали.

За окнами мелькнуло название вокзала.

Слова должны были стать тягостными, а разговор беспредметным. Но тёмные искры, мелькавшие в зелёных глазах, заставили его выйти вслед за ней на платформу. Пахло недавним дождём и, сквозь запах мазута и сгоревших масел, неизвестными цветами.

Он сдул с её щеки нахального комара. Она улыбнулась.

- Что это за цветы?

- Которые пахнут? Там?

Она кивнула.

- Не знаю. А сколько стоИм?

- Четырнадцать минут.

Что-то подстегнуло его:

- Мне хватит.

И пошёл, ускоряясь, побежал, перепрыгивая рельсы, через пути к сиреневому облаку. Подтянувшись, оказался за бетонной оградой, и терпкий нежный запах ударил и растворился в нём. Он замер на несколько секунд, а затем принялся за дело. Нарвал целую охапку.

Обернувшись, Павел увидел, как по путям катится и уже тормозит длинный товарняк.

Он снова перемахнул через бетон. Состав шатко застыл, готовый сдвинуться в ту или другую сторону. Павел нырнул с цветущей охапкой под огромное нависающее сцепление между гигантских неподвижных колёс, молясь, чтобы ни одно из них вдруг не дёрнулось.

Выбравшись из-под состава, он, спотыкаясь, побежал дальше. Впрыгнул в свой вагон.

Она взмахнула флажком и поезд тут же тронулся.

- Не хватило, - серьёзно, без насмешки произнесла она. – Ещё бы чуть и пришлось бы ехать без вас… без тебя…

Он отдал ей букет.

Они зашли к ней. Она приготовила чай и протянула ему.

- Ты просил.

- Да?

***

- Что это было?

- Ты и я.

- Всё, что должно быть в жизни. Самое- самое.

Лунный свет сквозь занавески выхватывал и освещал изгибы их голых тел. Потом, когда поезд чуть менял напрвление и свет падал на стену или на дверь.

Он дотрагивался до неё, и она казалась ещё более хрупой и недостижимой, чем полтора часа назад. «Я здесь, рядом с такой жещиной, - проносилось в его голове. – Но ведь только с ней, с ней одной и возможно быть и как только я мог не знать этого раньше».

«Но согласилась так быстро и легко из-за какого-то, да красивого, но веника. И, может быть, она вот так же соглашалась ещё, соглашается часто? В каждый свой рейс?» - вползали, вкрадывались в него мысли. Он увидел небольшой светлый комок на освещённом косым лучом лунного света полу. Протянув руку, он подтолкнул его к своим лежавшим неподалёку летним брюкам и заткнул пальцами внутрь кармана.

- Дай мне сигарету, - сказала она.

- Ты куришь?

- Иногда. Там на полке.

Он нащупал тонкую узкую пачку, рядом зажигалку.

Она закурила:

- Ты думаешь, часто ли со мной так бывает, верно?.. и если бы сказала, что в кждом рейсе, ты бы поверил?

Он едва не застонал. Боль, поднявшись снизу, ударила в оба виска. Захотелось прямо как есть, голым, сорваться с этого дивана, выскочить из этого вагона, из этого поезда и пропасть без вести в ночной степи.

- А никогда так не было, - помедлив, возразила она себе. – Только сегодня. Один раз. Я не знаю. Пожалела. Полюбила. Провалилась.

Она как-то яростно затушила сигарету об стол. Он почувствовал, как она с вызовом смотрит на него в темноте.

Он прижался ней весь и неожиданно вместился в одно слово:

- Прости…

Кто-то постучал в дверь. Они лежали тихо. Кто-то ушёл по тамбуру обратно.

…Прижавшись от ступней до губ, он вновь ощутил, как растёт желание. Яркие цвета плыли перед глазами. Так узкий ручеёк в сухом каменистом русле, разлившийся после ливня в горах до мощной бурлящей реки, затопляющей и сметающей всё, что оказалось рядом. А затем, обессилев, он, казалось, готов был свалиться к её ногам.

***

Они взглянули на время.

- Скоро большая станция, - сказала она, - Нам пора.

Ему не верилось, что можно сдвинуться и уйти с этого места. Но всё-таки он оделся и вышел.

Тусклый тамбурный свет его ослепил. Он шёл, шатаясь.

Из его купе в ночной тишине доносились голоса:

- Под Армавиром хорошо того лошка распотрошили… - послышалось Павлу.

- Да-а…

Павел дёрнул дверь и вошёл. Шарпей метнул на него тревожный взгляд и спросил:

- Ну, как успехи у ходока нашего?

Павел дотронулся локтем до кармана брюк, где лежала его добыча, но вдруг решительно приподнял голову. А затем развёл руками:

- Проиграл…

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Евсюков Александр

Родился в 1982 г. Окончил Литературный институт им.Горького. Публиковался в альманахах «Тула», «Парадоксы чувств», «Михайловские чтения»; на литпортале «Точка. Зрения», а также в тульской периодической печати. Участник VI и VII Форумов молодых писателей России. Дипломант областных литературных семинаров молодых и начинающих авторов. Победитель конкурса «Ступени». Живет в г. Щёкино (Т...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ИЗ ЦИКЛА "БЫЛИНКИ". (Проза), 143
ЗВЁЗДНЫЙ ДЕСАНТ (Проза), 142
ДЕНЬ ПАЛАЧА. (Проза), 113
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru