Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Сергей Авилов

г. Санкт-Петербург

ТАКАЯ ДЛИННАЯ ЭТА СМЕРТЬ

(Повесть)

В наследство от моего дяди мне достались две вещи. Дубленка с тяжёлой меховой подкладкой и чересчур короткими для меня рукавами не характеризует дядю никак – дублёнка и дублёнка, разве что тёплая и импортная. Вещь же вторая каким-то образом смогла отразить дядину жизнь, если хотите - стать символом всей дядиной жизни. Эта вещь – барабанная палочка. И не просто палочка. Это палочка легендарного Ринго Старра – великолепного барабанщика the Beatles!

Лёгенькая и гладкая, она почётно лежала на двух корявых гвоздях, непрочно забитых в стену его комнаты. На её боку, стершаяся впоследствии, тогда ещё бледнела надпись – «Symon Kirk». «Это мой иконостас», - обронил как-то дядя в разговоре со мной, даже не подозревая, что я внутренне высмеял эту его фразу. Он не подозревал, что племянники имеют свойство вырастать и тоже умнеть. Я к тому времени набрал ещё порцию необходимой злости. Мне было девятнадцать лет.

«Иконостас» включал в себя ещё и фотографию Леннона в круглых своих очках, но по случаю соседства со знаменитой палочкой снимок обесценивался.

Вся эта ситуация случилась ближе к концу, я же хочу рассказать историю с самого начала, хотя её начало отражено лишь на многочисленных фотографиях. Все её главные действующие лица мертвы… У меня из головы не выходит бессмысленное звукосочетание: «Saymon Kirk» - как пинг-понг , Kirk - как короткое имя немецкого шпиона, какого-нибудь Штольца… «Saymon Kirk» - вертится, а значит не забыть, написать значит. Отстанет!

Жёлтые, они во множестве сохранились в дядиной квартире. Фотографии хранились в картонных коробках, между книгами. Попадались мне на дне ящиков письменного стола. Например такая: на обороте «Тише три месяца» - далее дата: год шестидесятый, по-моему. Чёрно-белый белый котёнок на чёрной траве… Вот: «Тише три месяца»… Ни Тиши, ни дяди, никого. Кому-то писалось это, кем-то хранилось… Зачем-то хранилось… Даже ком какой-то непрошенный к горлу подкатил с этим вечным «зачем»… А правда, зачем?

Судя по фотокарточкам, дядя был ребенком серьёзным. Его детские фотографии даже несколько вычурны: постоянное соседство с глобусами, книжными шкафами, везде – белая рубашка… Задумчивая неулыбка. Взгляд упрямый.

Снимки из Анапы, где он отдыхал каждый год с мамой – моей двоюродной бабушкой (структура словосочетания несколько неудобоварима). Для полноты психологического портрета поясню – отдыхали совместно они лет двадцать подряд…

С перерывом то ли на свинку, то ли корь. На что-то не страшное в детстве…

«Володечка» хорошо учился, что выгодно отличало его от большинства детей той поры… Теперь я понимаю, что хорошие оценки и уменьшительно-ласкательный суффикс в имени оказались для него в своем роде приговором… Увы, быть не таким как все и позиционировать себя так – вещи разных порядков… «Володечка» невольно выбрал второе, вернее второе выбрали ему – мягкий отец и немягкая моя двоюродная бабушка. Справедливости ради надо отметить, что первого не существует вообще… Все мы не такие… И все одинаковые. Лень рассуждать на эту тему – к делу не относиться…

О, я видел его школьные тетради! Буквы одинаковей и стройней кремлевских курсантов. Точнее тех же курантов… Написанные пером – они были бы безупречны и вырубленные топором. Притом, что у нас с братом наличие клякс – фамильное. По крайней мере, так говорят…

«Володечка» продолжал хорошо учится, но, к сожалению, продолжал быть «Володечкой». Строгое «Володя» появлялось в интонациях редко, хотя… Ну да, по поговорке… Крайняя степень возмущения. Что-то типа невымытых после уборной рук в гостях. Володя!

Двоюродной бабушке мы всё таки дадим имя, а? Людмила Васильевна. Мать моей матери была ее родной сестрой…

Людмила Васильевна любила сына до крайности. Одевала в лучшие наряды. Прививала любовь к дорогим вещам, хотя семья была не настолько богатой. Чтобы покупать дешёвые… Кроме обязательного английского в школе, Володя учил немецкий… Причем небезуспешно.

Отец его всю войну прослужил в разведке. Имел серьёзные боевые награды, при этом так и остался на всю жизнь мягким человеком. Сына он почти не воспитывал. Этому способствовала его мягкость. Сына он любил. Иным отцам можно записать такую позицию в плюс… Да и пройдя все ужасы войны, ему казалось странным кем-то командовать в мирное время. Зарабатывал он всё же немного больше других. Хотя где он учился и почему сделался начальником, я не знаю… Может быть военные подвиги подготовили какую-то почву? Так, или иначе, Людмила Васильевна не работала, посвятив свободное время воспитанию сына. И всё же семья была не настолько богатой…

Володя много читал (об этом мне рассказывали все, живые и покойные родственники). Разбирая книги, не одну сотню, может тысячу книг, оставшиеся после его смерти, я обратил внимание на одну особенность… Дефицитные детские издания шестидесятых на книжных полках соседствовали с современными уже, постперестроечными книгами. Носовский «Незнайка» и толстенный, так и нечитанный мною Умберто Эко… Первые публикации Бродского и Довлатова… Алый том Ахмадуллиной… Между ними – провал… Где непременные Куперы и Майн Риды? Где «Пятнадцатилетний капитан» и чудесные приключения капитана Немо? Где то, что захватывало умы обычных советских детей? Пираты и индейцы… Создавалось ощущение, будто кто-то вырвал этот период чтения из жизни моего дяди. Как страничку с двойкой из дневника… И не верьте словам, верьте фактам… Читал он, как и большинство ребят постольку поскольку… Людмила Васильевна ловко подогревала мнение о сыне читающем. И, надо сказать, своего добилась. Нахватанность, так искусно подменившая начитанность, помогла Володе поступить в ЛГУ, да не куда-нибудь, а на престижный факультет журналистики. Но это будет позже, вернемся на книжные полки с детскими пока, драгоценными книгами.

Несколько книг врезались в мою память с детства моего. Особенно – «Незнайка». Был выдан нашей семье для меня лично с жесткими условиями аренды – вернуть через месяц (длительность аренды я, признаться, сочинил произвольно, но это была именно аренда, пусть и безвозмездная). На третий день, оставленного на письменном столе, «Незнайку» несколько потрепала и обслюнявила наша собака. Сам главный герой, крупно изображённый на картинке с лихой челочкой под всем известной шляпой, лишился ноги. Родители искали переплетчика, аренда книги затянулась. Нервничали все… Как закончилась эта история – я не знаю, только безногий Незнайка стоит на полке покойного дяди, соседствуя с Умберто Эко… Цвета полиняли совсем… Стоило ли нервничать, если даже дядя превратился в пыль. И мне грустно думать, что он не мог и предположить, что его переживет глупый Незнайка с лихой челочкой.

Незаметно для всех дядя вырос. Тихий, неожиданно закончил школу с золотой медалью, что было удивительным для большинства его учителей, ведь в отличии от явных отличников, дядины пятерки были бледными. Не проявляя особых знаний, он получал отметку потому, что придраться в общем то было не к чему. Он никогда не был выскочкой. Не тянул руки. Но и кремлёвские его курсанты никогда не прогибали безупречных спин. Даже домашнее задание он записывал почерком каллиграфа.

Ещё он писал стихи… Спустя много лет я высмеял его за «Иконостас». В тот же день на кухне, прокуренной до жёлтого налёта на всём, к чему прикасалась рука, он, пьяненький и какой-то безнадёжный, читал мне что-то из этого. Снисходительно я слушал минуту-другую… Дальше стихи мне понравились.

Золотая медаль и, соответственно, прощание со школой, омрачилось шампанским. Не пивший до этого случая алкоголь, дядя не рассчитал, ну да и как он мог рассчитать... Так выяснилось, что ему нравилась девушка из параллельного класса. Без алкоголя он намеренно не смотрел в её сторону, хотя намеренность в действиях обычно бывает замечена. Скорее всего, он даже боялся посмотреть на предмет симпатии. После третьего же бокала дядя, предварительно закурив (надо сказать, что по каким-то причинам эту его привычку Людмила Васильевна приняла, как должное), сообщил Зое, что она ему нравится. Он сказал это спокойно и очень по взрослому. Зоя впервые посмотрела на него с интересом. Дядя не испугался поймать её взгляд, отметив, что по своим качествам в вопросах стрессоустойчивости алкоголь сильно опережает валериановые капли.

Над Невой стояло пепельное ленинградское утро, когда ещё недавние одноклассники, выпускники теперь, притащили Володю домой. Его пиджак был застёгнут по диагонали, полы белой рубашки выбились из-под ремня. Дядю тошнило. Друзья уложили Володю на диван. Людмила Васильевна принесла эмалированный таз. Одноклассников сдержанно поблагодарила. Сдержанности в голосе было куда больше, нежели благодарности. На сына её гнев, странное дело, не распространился.

Проспавшись и протрезвев, дядя сделал из всей этой истории неправильный вывод, а именно: алкоголь помогает ему расслабиться. Не чувствовать себя зажатым. Внутренне повзрослеть. И ещё сквозь хмельную пелену воспоминаний он вспомнил суховатые и шершавые Зоины губы на своей щеке. Лёгкий запах шампанского с её дыханием...

Зою он не видел больше никогда. Она осталась в памяти шампанским поцелуем... Трогательно-детским, но первым уже взрослым поцелуем... Запах шампанского, дразнящего юного вина, дядя полюбил на всю жизнь. После этого случая дядя начал писать какие-то стихи. И стал ещё более замкнут, в то время как очередная Анапа уже раскрывала свои приевшиеся объятия.

Когда-то тогда в его жизни появились «Beatles»! И эти четыре парня заняли место новых, не приобретённых ещё друзей и сделали его и вовсе одиноким.

Эта музыка заворожила его. Она так отличалась от всего, слышанного им из радиоприёмников и репродукторов, непременных в каждой советской семье проигрывателей со стандартным набором грампластинок, где, вожделенная миллионами советских мужчин, Эдита Пьеха была мерой вкуса и голосом эпохи... От музыки «Битлз» веяло духом Запада, и дух этот, вопреки газетной информации, гнильцой не отдавал. С упорством отличника дядя принялся собирать редкие в те времена записи. В кругу его знакомых появились мелкие фарцовщики, хотя он сам не совершил ни одной противозаконной сделки, исключая может быть покупку на чёрном рынке полиэтиленового пакета с цветной рекламой «Мальборо»... Тогда эти пакеты были в моде. Курил же он по-прежнему ТУ-134...

Окончание школы предполагало выбор дальнейшей профессии, но делать этот выбор дядя не спешил. Он боялся совершить ошибку. Этому способствовала отягощённость льготами, которые давала золотая медаль. В отличии от обычных абитуриентов, медалистам нужно было сдать только один экзамен. В последний момент он подал документы в ЛИТМО... И... не смог написать единственный экзамен. В списках с результатами экзаменов, вывешенных на первом этаже прохладного в июньский день холла института, напротив дядиной фамилии стоял «неуд.».

В коридорах института гостила гулкая тишина. Дядя ещё раз взглянул на список, нашёл свою фамилию, понимая, что не ошибся. Выходя из дверей института, он закурил, решив, что больше он сюда не вернётся.

Через две недели, уже на побережье Чёрного моря, они с Людмилой Васильевной решили, что в следующий раз поступать он будет в ЛГУ. На престижный факультет журналистики. Но сперва он, Володя, должен был отслужить в армии. Володя покивал матери головой и убежал на пляж, смотреть на зелёное, бескрайнее море и мечтать о том, как он вернётся в Ленинград и будет слушать «Битлз» у себя в комнате.

А потом дядя ушёл в армию. Людмила Васильевна не находила себе места, когда Володя на удивление равнодушно собирал вещички в потрёпанный черный чемодан. Клал чистую общую тетрадь для стихов между сменой белья и «Человеком-Амфибией» Беляева. Такой повзрослевший, курил на балконе. Накануне отъезда пил разливное пиво, принесённое в алюминиевом бидоне... По-взрослому отвергал предлагаемую отцом рюмку. Наутро собрался, чистенький, миниатюрный даже... Запретил матери его провожать, проронив:

- Не надо, мамуля...

Когда Людмила Васильевна попыталась протестовать, сказал внятно и холодно, раскладывая по слогам:

– Не не-до.

Людмила Васильевна с опаской поцеловала сына на прощанье, весёлый отец потряс дядину маленькую, мягкую руку.

Дядя прикрыл за собой дверь, слышно было, как на лестнице затихали его шаги. Потом он вышел на улицу. Людмила Васильевна беспомощно махала ему с балкона. Он же даже не обернулся.

Он не был маменькиным сынком, он им казался. И такое положение вещей, думаю я, тяготило его, но воспитание, принимаемое другими за бесхарактерность, не позволяло ему необдуманных, дерзких шагов.

Отличная учёба и неплохое знание иностранного языка в школе, где таковым языком был немецкий, послужила ему и в рядах вооруженных сил. Дядя был отправлен служить в Германию. Эта часть его биографии остается для меня тайной. Есть несколько фотографий на фоне домиков с немецкими названиями, есть парадный китель, который дядя, скорее всего, так и не надевал после службы... и есть письма. Те письма, которые я не прочёл.

В нижнем ящике письменного стола их была целая пачка, перехваченная бечёвкой. Плотненькая пачка с истрепанными этой бечёвкой краями. Осенняя, пожелтевшая бумага. Я разрезал бечёвку ножницами. Кремлёвские курсанты с оттенком фельдфебельской выправки маршировали по нелинованным листам. Письма начинались одинаково. «Дорогая мамуля». И тут я подумал, что мне не стоит их читать, хотя вряд ли в этих письмах было что-то сокровенное. Войсковую цензуру тогда никто не отменял. Просто мне не захотелось ворошить прошлое, зная, как печально и глупо оно продолжилось и закончилось в настоящем. Вернее уже тоже в прошлом... Я не мог радоваться за дядю, если в Германии ему понравилось. Не мог переживать, если что-то не получилось... Это — как читать захватывающий детектив, зная его финал. Не каждый, да и более того, не многие возьмутся за это... Я отыскал другую капроновую верёвочку и связал письма снова. «Дорогие мамули» стояли перед глазами... Почему?

Написав десятки писем и изрядно потоптав бусурманскую землю, дядя вернулся. Военная форма была ему к лицу. Дядина фигура приобрела характерную выправку. Он бросил на диван новенький кожаный чемодан, снял китель, форменные брюки... Остался в трикотажной майке и длинных сатиновых трусах. Прошёл на кухню, закурил, открыл банку привезённого оттуда немецкого пива. Налил полстакана не пьющей пива Людмиле Васильевне. Однако на его замечание о разнице в качестве пива отечественного и заграничного та с готовностью закивала головой. Ей очень хотелось разделять вкусы сына во всём.

– Володя, ну как там? - аккуратно спрашивала она, опуская в воду целлофановые сосиски.

– Нормально, мамуля, нормально... - отвечал он, с удовольствием делая глоток прямо из банки.

– Володя, возьми стакан...

– Там все так пьют.

Он допил банку, встал и вышел в коридор. Когда он вернулся, в руках его была пластинка. На цветном поле обложки чётко выделялось «the Beatles”. Также на обложке значилось — Amiga. Die DDR. Непонятное DDR переводилось, как можно догадаться, ГДР. Держал дядя пластинку в руках так, как держал бы редкую и дорогую книгу. Хотя цена этой пластинки в Союзе превысила бы цену, как мне кажется, любой редкой и дорогой книги.

– Мамуль, смотри...

Маленькая, она умещалась почти что в ладони, но дядя держал её, повторяю, двумя руками.

Людмила Васильевна вытерла руки полотенцем. В интеллигентной семье не пристало вытирать грубые руки о передник. Взяла пластинку. Внимательно повертела её в руках.

– Почему же наши не выпускают? - вырвалось у неё. Она не удивилась. Её муж занимал высокий пост на заводе и она была осведомлена о том, что не всё советское самое лучшее.

Так ей пришлось полюбить «Битлз»... Ведь «Битлз» любил её драгоценный Володечка. К пиву же она сохранила уважение на всю жизнь, не считая его за алкоголь...

Володина комната ожила. Любовь к порядку, помноженная на армейскую необходимость творили чудеса и радовали Людмилу Васильевну. Пустые окна Володиной комнаты обрели веки в виде занавесочек. Ненужные учебники и старые книги перекочевали на антресоли. Стены заполнились заграничными плакатами, среди которых выделялась загорелая девица в купальнике. Стесняясь, Володя повесил её на видное место, тем самым регламентируя взрослость. Людмила Васильевна обстановку одобрила, девицу же вежливо не заметила, что от неё и требовалось.

Зубная щётка и пепельница вернулись на свои законные места.

Сам Володя тоже вернулся, в этом не было сомнений. Из его комнаты доносился «Битлз», а сам он лежал на диване, заложив за голову маленькие руки. Заботливая, дымилась в пепельнице немецкая сигарета... Глаза его были закрыты...

Людмила Васильевна попыталась заговорить о будущем, он же, хрустнув суставами, уютно потянувшись, пробормотал:

– Завтра, мамуля... Завтра.

Конечно, пусть казённая и казарменная, служба сыграла роль в мироощущениях дяди. Равнодушие к политическим строям и лозунгам в дяде замечалось и раньше, теперь же оно стало принимать агрессивный характер, если вообще равнодушие может быть агрессивным. Дядя стал модно одеваться. Со стороны он вполне мог сойти за киношного американского шпиона. Затемнённые очки с зеленоватыми стёклами, тоже привезённые оттуда (дядя был близорук с детства, но после Германии близорукость перестала быть тягостной и очки он носил едва ли не с удовольствием), чехословацкий кремовый плащ. Немецкие сигареты придавали его облику и вовсе загадочность... Пока не кончились, правда... Что ещё? Ах, кожаная папка вместо дерматинового портфеля советского служащего. Пусть она и напоминала планшеты тех, с кем пришлось воевать его родителям... Но ведь удобство и качества — понятия интернациональные.

До вступительных экзаменов оставалось ещё полгода... Наверное он мог и даже хотел лениво готовиться к экзаменам, пить разбавленное пиво из бидона, слушать пожелания Леннона “Let it be”, глядеть на тёплые коленки девушек из под тёмных очков... Мог. Но это шло вразрез с отцовскими взглядами и тихое недовольство Людмилы Васильевны этим разрезом оказалось последней каплей. Ближайшие полгода, не выкидывая из жизни пиво и, уж конечно, коленки, дядя устроился на службу.

Кораблестроительный завод имени Жданова равнодушно принял ещё один винтик в свою систему, а по протекции отца - почётного работника и, повторюсь, начальника - дядя сделался винтиком, не допускаемым к маслу и смазке. Он, тяготясь бездельем, сидел в прокуренном кабинете с 8-ми до 4-х, прерываясь лишь на обеденный перерыв, где он без аппетита и чуждый всеобщему оживлению принимал советскую пищу в отравленный чужеземным изобилием желудок.

Он не понимал главного - «зачем»? Одно большое «зачем» рассыпалось на десятки маленьких, хотя тоже очень значимых «зачем». Для чего, например, появляться на службе надо было непременно в восемь утра, когда фактически его работа начиналась с десяти? Зачем он разбирает в кабинете какие-то бумаги, которые вполне могут разобрать и без него... И за что он получает тогда заработанные деньги, которые он и не заработал? Но несомненные деньги выдавались в кассе два раза в месяц. Проще говоря, он ставил под сомнение тождество усилий и результата. Иногда, по дороге к проходной, закончив работу, он подолгу оставался стоять возле пристани, где огромные, в разной стадии готовности, тосковали по морю военные корабли. Он закуривал ядовитую «Ту-134» из серебряного отцовского портсигара с дарственной надписью. Перекладывать отечественные сигареты в немецкие пачки он стеснялся, хотя многие его сослуживцы грешили этим годами. Будучи разоблачёнными, краснели, словно уличенные в онанизме подростки. Дядя не мог допустить, чтобы его уличили, хотя аккуратные немецкие пачки обладали необъяснимой притягательностью для женщин. Как и пакеты «Мальборо» впрочем. Не говоря о зеленоватых очках и чехословацких кремовых плащах. В наше время таким магнетизмом владели мобильные телефоны в первые годы их появления.

Дядя закуривал и мечтал. Я могу только предположить, о чём были эти мечты... Дядя мечтал о хорошей жизни: дальних путешествиях, красивых женщинах, изысканной кухне... В общем-то нормальные, человеческие мечты. Только в отличии от других он не мог смириться с реальностью.

По выходным он выходил из дома с тускло позвякивающим алюминиевым бидоном и шёл через квартал покупать тоскливое пиво, слабо пахнущее ячменем и водой из-под крана. Вернувшись, ставил пластинку, закуривал, отхлёбывал пива из стакана, ждал, когда захмелеет... Потом, нацепив цветастый передник, шёл готовить завтрак себе и мамуле... Отцовское положение начальника предполагало его отсутствие и по выходным дням.

Всё его опьянение выражалось в чрезмерной болтливости. Наверное, это и есть обратная сторона человека молчаливого. И одинокого. Разбивая на сковороду белые яйца со следами куриного помета, рассуждал о своих коллегах по работе. О поздней поэзии Блока. О преимуществах шариковой ручки над перьевой. Людмила Васильевна же, довольная тем, что сын не несётся из дому сломя голову, поддерживала словоохотливость красноречивыми междометиями. Потом они вместе смотрели телевизор. Нередко ходили в театр. Преимущество раз и навсегда было отдано БДТ. Если погода была подходящая — гуляли вдоль Фонтанки после спектакля вдвоем.

С понедельника начиналось то же самое. Растерянный дядя занимал свое рабочее место в восемь утра и был этим жутко не доволен. До десяти, когда работа действительно начиналась, он успевал выкурить шесть-семь сигарет.

Он надеялся на журналистику. Своего поступления он ждал, как ждут выхода из мест заключения. С непременной надеждой начать новую жизнь. Как атрибуты новой жизни в голове всплывали горячие репортажи, заграничные командировки... Или заграничные репортажи и горячие командировки. Хотя здесь дядя всё же был реалистом — в это игольное ушко пролезали только маститые верблюды со связями и безупречной репутацией. Но отчего же было не помечтать с 8-ми до 10-ти... Между третьей и пятой «тушкой»...

Собрав все льготы, возможные в советской стране - к золотой медали присовокупилась служба, по прохождении которой в ВУЗах страны тоже делались поблажки - дядя, конечно же, поступил. Месяцем ранее с торжеством уволился с завода. «Проставляться», как водилось в те времена, коллегам по работе он не стал. Получив зарплату, последнюю, он это знал, зарплату на этом заводе, дядя выпил купленную поллитровку у себя в комнате. Четыре незримых собутыльника ублажали его слух, теребя струны. Ох, “Norvegian Wood”, ла-ла-ла-ла...

В такие моменты он был немного ближе к той, другой жизни... Четыре стены и алкоголь надежно упрятывали его от тревоги извне. Внутри же четырех этих стен жила музыкальная гармония... Приглушённый абажуром свет желтого торшера, мерно крутящийся винил, лёгкое потрескивание в колонках от соприкосновения капризной иглы с чёрной глянцевой поверхностью...

На этот раз дядя готовился к поступлению по-настоящему. Сгорбившись, сидел над тетрадями. Сверяясь с учебником, писал длинные диктанты. «Она с трудом узнала в оборванце Корчагина. В рваной, истрёпанной одежде...» - писал дядя, равнодушно замечая, что вместо «Корчагина» независимая рука выводила «Кочергина». Это было не главным — главным было то, что в словах «рваный» и «истрепанный» все буквы «н» стояли на своих, отведенных им правилами орфографии, местах.

О кей!, - произносил дядя и позволял себе перекур. Через несколько минут, давя «тушкин» окурок, возвращался к тетрадям.

Сочинение он написал с лёгкостью. Более того — на «отлично». Дежурные билеты в Анапу на два лица поджидали новоявленного студента в ящике письменного стола.

В этот раз та же Анапа оказалась для дяди совсем другой. Ванильные девушки с кукурузными чёлками пили игривое вино лёгкого поведения. Белокожие ленинградки на их фоне казались дурнушками. И если раньше дядя девушек просто не замечал, теперь он с лёгкостью перестал замечать всё остальное.

По утрам они с Людмилой Васильевной ходили на пляж. Лазурное вдалеке и прозрачное вблизи, пенилось у их ног Чёрное море. Вызывающе блестели обнаженные части тел, намазанные кремом для загара. Без плаща худенькая дядина фигура проигрывала местным здоровякам. В брюках и рубашке с коротким рукавом, в тёмных, скрывающих пол лица очках, он по-прежнему был загадкой. Поэтому, отлежав дежурные два часа на пляже, подождав, когда Людмила Васильевна отправлялась отдыхать, дядя одевался и уходил в город.

Молодой организм заводился, как хороший немецкий мотоцикл, когда дядя, выпив стакан-другой молодого, пенящегося вина, нырял в обеденную пустоту приморского города. Архитектура его не интересовала. За многие лета он к ней привык. Погода тоже не приносила сюрпризов — каждый год она была безупречно одинаковой. Вдалеке же от Людмилы Васильевны его интересовали в первую очередь девушки.

Маска американского шпиона давалась ему с легкостью, он был обучен хорошим манерам, к тому же немного заграничности его виду придавала желтоватая татарская кожа, неизвестно как доставшаяся от неизвестно каких предков. Главное, даже не известно, по какой линии.

С неспешностью, дающейся с трудом - молодое вино плюс молодой организм требуют других скоростей — дядя прогуливался по городу, медленно обедал в ресторане, хотя жара и не способствовала аппетиту. Уверенно пользовался ножом и салфеткой. За обедом баловал себя вином марочным. После второго стакана заговаривал с другими отдыхающими. И если в течении часа ничего не происходило, погрустневший, он шел гулять дальше.

Под его напором Анапа устояла три дня. Не каждый год её посещают американские шпионы, пусть даже с нашей, советской начинкой. Галина и Лариса подсели к нему не просто так. Ещё вчера они заметили интересного (дяде подходило именно это слово) мужчину с тёмной, спадающей на глаза, челочкой. Вернее не на глаза — даже в ресторане дядя не снимал тёмных шпионских очков.

Он сидел, употребляя по назначению второй стакан марочного, сосиски с зелёным горошком были съедены, в тарелке с несколькими оставшимися горошинами оставалась скомканная салфетка. На столе лежал серебряный портсигар. В пальцах дядя держал незажжёную сигарету. Откуда девицы могли знать, как ловко можно замаскировать «ту-134»... На вопрос «извините, у Вас свободно?» он сделал кончиком сигареты разрешающий жест. Не забывайте — дядя уже выпил необходимой уверенности. Так же он заметил, что совсем свободна была половина ресторана.

- Простите, а Вы не из Вильнюса? - одна из девушек поставила жестяной поднос на стол. Села вполоборота, невольно демонстрируя хорошенькие ножки.

- Из Ленинграда, - поправил дядя и закурил.

Возникла пауза — девушки и так позволили себе заговорить первыми. Дядя же не дал этой паузе перезреть. Какие-то навыки в общении с женщинами Германия ему преподнесла.

- Почему из Вильнюса? – спросил он, выпуская из носа две ленивые струи дыма.

- Одеты так… - беленькая Галина сделала комплимент не только дяде, но и всей Прибалтике.

- Служил в Германии, - скромно выложил дядя ещё один несомненный козырь. Следующий и главный – журфак ЛГУ, даже и не потребовался.

Дядя заказал шампанского. Девушки, оказавшиеся студентками-заочницами из Свердловска закусывали шампанское холодным борщом. Когда дядя заказал вторую – запивали этот же борщ шампанским. Когда с борщом было покончено а расклёванные котлеты по-киевски разверзли свои внутренности в тарелках, дядя предложил ресторан и коньяк.

Ну и какая же студентка заочница… Конечно, они согласились!

К их чести надо сказать, что дядя им и вправду понравился.

Дяде они – соответственно. Причём обе. Расстояние, разделяющее знакомство от, пусть и не брачного, ложа, в те времена было несколько длиннее нынешнего. Я не ханжа – это констатация факта, тем более я не знаю, что и лучше… Короче, времени выбирать у дяди было предостаточно. Тем более, что денег, отложенных на как раз такой вот случай, хватало.

Из многих заведений на почерневший пляж выливалась музыка. Тяжелые, словно нефтяные, покачивались волны и в такт им, а может, напротив, с диссонансом, немного покачивались три фигуры, идущие по пляжу. В темноте весело подмигивал сигаретный огонёк. Доносился смех.

- Ну, вот мы и пришли, - сквозь общий смех разнёсся по пляжу женский голос.

- Спасибо, Володя… - вторил другой.

- А поцелуй? – неловко пошутил дядя.

Разгорячённые и алкоголем и знакомством, девушки наградили дядю сразу двумя – слева и справа… Сделали сказку былью, удвоив её…

Они договорились встретиться завтра вечером. Гостиницы девушек и дядина находились практически рядом.

Тем временем, опьяненный ещё и удачей, дядя возвращался к себе.

Людмила Васильевна ждала его внизу, у главного входа, на скамеечке под фонарями. Увидев её издалека, дядя почувствовал себя мотыльком, неотвратимо летящим на смертоносную лампу. Функцию лампы, строго говоря, отводились не фонарю.

К тому же усилия казаться трезвым привели к противоположному результату.

- Володя! – полузабытым детством повеяло от этого возгласа. Не мытые руки после уборной и всё такое…

- Мама! – ответил он, слишком несмело пытаясь обрубить разговор… Кучка трусливых вариантов ответа собралась в тугую коротенькую косичку из двух слогов… Он шёл к себе, он хотел поделиться с мамой произошедшим и даже объяснить свою нетрезвость… Мамуля поняла бы… Ох, когда б не этот «Володя». Дядя был унижен до того, как заговорить. Уничтожен ещё до дуэли. Опровергнут до вступительного слова…

- Где ты был? – а я до сих пор не могу понять, какая разница, где он, дядя, был! Даже кажущееся не менее глупым «с кем ты был» подразумевает под собой хоть какой-то не дежурный интерес.

- Где, где… - пробормотал дядя, то и дело теряя точку опоры и тут же находя её снова.

Он умел закрываться. До того, как совсем сломаться, дядя закрывался так, как закрывается заведомо слабый боксер в желании довести бой до спасительной ничьей. Нередко ему это удавалось.

Рассерженная, Людмила Васильевна закругляла разговор, предпочитая беседовать с сыном с утра, когда он проспится. Ах, если бы она выслушала его, приняла бы всерьёз всё то, что он хотел ей сказать, может тогда бы…

Их номера находились рядом… Она поднялась в его номер, нарушая коридорную тишину цоканьем каблуков. Дядя покорно шёл за ней следом. Под мощным напором алкоголя молодой организм стал сдавать. Войдя, он упал на кровать, не снимая ботинок.

Людмила Васильевна развязала аккуратные узелки. Сначала один, потом другой, сняла с его ног ботинки, оставив дядю в белоснежных носках. Поставила ботинки возле кровати. Погасила свет и тихонечко вышла. Её Володечка должен спать спокойно, даже тогда, когда она немного утратила контроль.

Дядя же, засыпая, думал о том, какими глупыми всего через несколько слов кажутся поступки, казавшиеся подвигом…

Проснулся дядя раньше обычного. Болела голова. Попил из-под крана облегчающей воды, поколебавшись, сунулся в душ. Когда в дверь постучали, он обернувшись полотенцем, побежал открывать, оставляя на полу мокрые следы.

- Мамуля, я сейчас, - автоматически, занятый своим туалетом более, нежели вчерашней обидой, прокричал он открывая.

- Я подожду, - Людмила Васильевна приняла обычную занятость за приветливость. Вдобавок к приветливости напроказивший сын уже смывал остатки вчерашней вины и с фырканьем, она это слышала, чистит зубы.

Царственная, дорого одетая, Людмила Васильевна взирала на комнату дяди с удовольствием. Всё уже было на своих местах. Постель – прибрана. Вещи – развешены. Даже виноватые во вчерашнем ботинки были спрятаны под кровать.

Людмила Васильевна уже не держала зла на Володечку. А он, миновав объяснений, которые в состоянии трезвости были ему в тягость, как мог, заминал конфликт.

Вот уже он стоял перед ней, зачёсывая мокрые волосы на пробор… В спортивных брюках, с юрким в его маленькой руке гребешком, взмахами устраивавшим упорядоченность чёрной его чёлке… Обыденные слова. Обеденный стол после с разнообразием однообразных каш на завтрак.

- Володь, ну какое пиво с утра…

- Ах, да. Конечно.

И вот уже он – в непременных очках, она – с пляжной сумкой и в соломенной шляпе, выходят из прохладного холла гостиницы. Автомат с газированной водой сглатывает три копейки, помолчав, разражается хрипами и словно плюёт в стакан тёплой воды с сиропом. Дядя пьёт залпом, кадык его гуляет по шее, выбритой второпях. Коньячная дрожь затихает до первой сигареты… Утренняя Анапа ещё прозрачна, и в воздухе пронзительно пахнет водорослями.

Девушки, по законам жанра, в этот момент двигались им навстречу. На утренний пляж их выгоняло многообразие дел: ещё немножечко загореть, капельку пообедать, чуточку подкраситься… Встреча с Володей была назначена на семь.

Конечно, дядя им не сказал истинную природу своего приезда. В легенде фигурировали тёмные, как очки, дела в Анапе и гостиница закрытого типа. На его месте так поступил бы каждый. Но осторожный дядя неосторожно забыл одну существенную деталь – море в Анапе одно и все отдыхающие так или иначе возле него оказываются.

- Володя, - закричала Галя, увидеть его издалека ей позволяло зрение. По чёлке и очкам дядю узнавали сразу.

- Володь, - повторила она тише, заметив, что дядя не один.

Тут, внимательная ко всему происходящему, на голос обернулась Людмила Васильевна. Осмотрела девушек из-под ладони, произнесла:

- Володь, а это не тебя? – её лицо выразило интерес, и она продолжала смотреть в сторону дам.

Дядя растерялся. Ситуацию ещё можно было спасти, но для этого нужно было быстро соображать. Как известно, похмелье этому не способствует. Он обернувшись на голос и узнав в его источнике вчерашнюю собутыльницу… Глупо помахал обеим девицам рукой, зачем-то улыбаясь при этом… Вожделенная встреча ведь была назначена на вечер.

Дядя понял свою ошибку через несколько десятков драгоценных секунд, когда вместо того, чтобы бежать к девушкам по выцветшему песку сломя голову, попытаться объясниться, он поместился на лежак и подставил спину утреннему солнцу. Подставил спину для того, чтобы спрятать пылавшее досадой и стыдом лицо, что при его татарской коже – большая редкость.

- Вчера познакомились… - делано равнодушно отдал на растерзание молчаливым догадкам матери фразу…

- Наверное, не очень понравились, - заключила Людмила Васильевна. А какие ещё выводы она могла сделать? Её-то вина здесь была косвенной. Или всё таки явной при глубоком анализе?

Песчинки оказались разными – попадались крупные и не очень. Встречались дяде и вовсе пылинки, их то и дело сдувал тёплый, гладящий кожу, ветер, дующий с моря. Затемнённые очки сглаживали цвета, он смотрел на песчинки сквозь тёмный фильтр, отчего песок казался однообразным. Символично, думал я, вертя в пальцах тёмные очки, найденные в ящике стола… Те ли? Другие? Скорее всего, другие… Символично потому, что вся дядина жизнь оказалась пропущенной через какой-то световой фильтр, сглаживающий цвета… Сгущающий тёмные, даже скорее серые краски…

Занятый изучением песчинок, он, наконец, поднял голову. К этому времени девушек и след простыл… Позор оказался недолгим. Хотя каким недолгим, когда он помнил эту историю всю свою жизнь…

В ожидании вечера он просидел на балконе номера с тоненькой книжкой поэта Вознесенского, начиная читать её с одного и того же места несколько раз. Заумные рифмы пригоршнями сыпались мимо кармана разума… С тех пор на всё написанное Вознесенским дядя кривил лицо, отдавая предпочтение Евтушенко.

Всё понимая, в ресторан к назначенному времени он всё же пришел. Выпил крепленого, на марочное не было времени. Через полчаса ожидания понял, что времени достаточно на любое… Заказав пива, которого он не пил с Ленинграда, он сидел причёсанный и уничтоженный… И жалкий, впервые за все Анапы, случившиеся в его сознательной жизни… Незнакомые девушки не подходили к нему, за маской иностранного шпиона ясно вырисовывались черты советского неудачника. А кто, как не девушки чувствуют неудачу лучше других.

Вопреки логике повествования, дядя не утопил неудачу в алкоголе. Неожиданная идея, даже скорее надежда завладела им. Он шёл по утонувшей в зелени, вечереющей Анапе, с тайным восторгом думая, что на следующий год он приедет на Юг в одиночестве. Анапу этого года надо было просто перетерпеть. Закрыть на середине, как скучную книгу. И никогда к ней не возвращаться.

Эту историю я услышал от дяди много позже, когда я зашёл к нему по каким-то делам. Бабушка моя, Людмила Васильевна вышла в магазин. Дядя уже с трудом передвигался по квартире. Алкоголь вливал в его организм энергию для передвижения, ещё быстрее убивая его при этом.

- Ты понимаешь, как мне было стыдно? – бормотал он. На более экспрессивные эмоции уже не хватало сил. Я понимал. Я не понимал много чего в его жизни, но если он хотел быть понятым в этом, он обратился по адресу. Объясняется ли это пусть и не близкими, но родственными связями между нами? Похожестью темпераментов… Не знаю. Но то, что и мне свойственно чувствовать себя виноватым за какие-то юношеские проделки до сих пор – факт неоспоримый. Даже когда персонажи этих проделок – мертвы и я уже не могу ничего исправить, как бы мне этого не хотелось.

С сентября в ЛГУ начались занятия. В Университете дяде сразу понравилось. По коридорам ходили демократично одетые преподаватели, возле широких окон курили студенты старших курсов, одетые в костюмы. Ещё по коридорам разносилось эхо. Эхо коридоров Университета было не только звуковым эхом, но и эхом Времени.

Из-под смены белья в комоде была извлечена тетрадка стихов, невостребованная с армейского прошлого. В ней стали появляться записи. Они становились всё регулярнее, когда городом стала овладевать осень.

После занятий дядя бродил по городу. Нередко это случалось в компании новых друзей. Они могли выпить пива в шумной рюмочной на Васильевском острове, пойти в кино или даже в театр, но всё больше они просто бродили. Дядя мечтал о радиоприемнике с наушниками. С круглосуточными «Битлз» в эфире. То есть сооружал то, что в последствии назовут плеером. Ливерпульская четвёрка в его сознании гармонично вписывалась в антураж Ленинграда 70-х. Может быть виною тому бесконечные дожди, идущие в обоих этих городах, хотя вряд ли в этом Ливерпуль можно сравнить с Ленинградом.

Новый Год, несмотря на несколько расширившийся круг общения, дядя встречал в кругу семьи. Людмила Васильевна не спрашивала его, как и где он хотел бы провести праздник, для неё домашние праздники были чем-то само cобой разумеющимся, а он, зачем-то считаясь с её мнением, не перечил тому, чего она даже не сказала вслух. Ему было как-то неудобно оставлять родителей вдвоём за праздничным столом. Мне кажется, что это словосочетание стало ключевым в скорбной биографии дяди – «как-то неудобно». Он был из тех людей, что не побегут первыми занимать спасательные лодки при кораблекрушении, потому, что «как-то неудобно». Не побегут и во вторую очередь и спохватятся только тогда, когда лодок уже не останется. Эти люди стесняются покупать в аптеке противозачаточные средства и ждут удобного момента для того, чтобы зацепить в универмаге пару рулонов туалетной бумаги подальше от чужих глаз. Я очень понимаю моего дядю, я сам был таким до поры до времени… Пока моя девушка, забеременев от меня, не сделала аборт, и пока мне не надоело употреблять в качестве туалетной бумаги старые газеты. Хотя второе до некоторого времени считалось диссидентством.


Дядин отец выпивал, но я бы не стал утверждать, что эта болезнь перешла к дяде по наследству. Само его мироощущение склоняло дядю к алкоголю. Но не смеющая перечить мужу, уничтожавшему по поллитровке каждую субботу и воскресенье, Людмила Васильевна добавляла в сознание дяди правомерность таких поступков.

Её можно понять – не каждая женщина в силах запрещать мужу, разведчику и боевому офицеру, небольшие слабости. Тем более, что употреблял поллитровки он в течении дня, по рюмочке… Незаметно. Зато никогда не повышал голоса на жену и сына. А это, как мне кажется, качество настоящего мужчины, каковым и был дядин отец.

Ещё когда дядя учился в школе, у его отца открылась язва желудка. Папиросы «Беломорканал» и бессчётные поллитровки сделали своё дело. И, без сомнения, война. Она, вероятно и была причиной столь равнодушного отношения к своему здоровью. Отец похудел, продолжая, закусив «Беломорину» зубами, употреблять рюмочки, не закусывая их ничем другим. Склеры и кожа его приобрели желтоватый оттенок, и наличие татарских кровей тут оказалось не причём. Вообще неизвестно – может эти корни были у моей бабушки. Так или иначе - выглядел отец неважно, а после новогодних застолий у него опять заболел желудок. В заводской поликлинике ему сделали обследование, взяли какие-то анализы… И предложили операцию. Язва дала какие-то корешки, превратившись в опухоль. Прогнозы врачей были неутешительны – без операции они не гарантировали и полугода, с операцией… Кто может вообще что-то гарантировать, когда дело касается онкологии. Даже уповать на Бога в атеистическом государстве было неестественно.

Разведчик и боевой офицер – он принял решение не унижать себя сомнительными надеждами. Людмила Васильевна поплакала втихомолку, дядя тяжело вздохнул. Ему было тяжело ещё и потому, что он совершенно не знал, чего говорить. Благо, мудрый отец понимал и это. Он закрыл больничный лист в поликлинике и… вышел на работу. Мужественный человек, он работал до тех пор, пока мог ходить. Когда и эта привилегия была отобрана болезнью, дядин отец угасал дома… Понятное дело, ни документов, ни фотографий этого периода жизни дяди и смерти его отца остаться не могло… Вот только лишь обрывок истории, рассказанной мне моей матерью: перед смертью он велел Людмиле Васильевне принести в больницу «маленькую». Совсем слабый, сорвал с неё «кепку», разлил по приготовленным стаканам. «Ну, давай помянем меня…».

Похороны состоялись в августе. А уже в сентябре дядя влюбился… Так и должно было быть – большие печали часто соседствуют с… Нет, в дядином случае я не стал бы употреблять слова «радость»… Со светлыми в жизни страницами... Называть чувство, которое испытал дядя «влюблённостью» не совсем корректно. С Ириной они, как тогда говорили, «стали ходить».

Некоторая дядина инфантильность во всём том, что не касалось «Битлов», сделала дядю лёгкой добычей для одиноких пока первокурсниц. Ирина первой поняла, что за внешностью иностранного разведчика, одиночки, прячется обычный молодой ещё человек, склонный к рефлексии. И за тёмными очками он прячет не шпионистые глаза – за тёмными очками молодой человек прячет комплексы.

Она одна стала вдруг называть его по фамилии. Это, да, звучало без вызова, но в её голосе не было той излишней осторожности, которой грешили некоторые барышни, тоже выделявшие дядю из числа других молодых людей.

Нельзя сказать, чтобы дядя к ней плохо относился. Более того, дядя относился к ней хорошо. К сожалению, «хорошо и только». К тому же её фамилия была – Кабанова… Что тут можно добавить, если даже в её имени дяде мечталось видеть лишнюю букву «м» - дядя мечтал о какой-нибудь Ирме. С французской фамилией… Триоле, Курвуазье, Оливье, наконец… Какая уж тут Ира Кабанова…

Она раскусила его как-то сразу – не раскусила, разгрызла, как орех… После совместного посещения БДТ, конец сентября, взволнованная Фонтанка, они гуляли вдоль реки, чёрной, по-осеннему густой, и Ирина сказала:

- Софронов, а ты слабее, чем кажешься на первый взгляд…

Дядя поглядел на неё, близкую, сквозь диоптрии.

- И? – вопросительно произнёс.

- Таким ты мне ещё больше нравишься!

Дядя усмехнулся сквозь сигаретный дым.

Она стала ему звонить. Людмила Васильевна не без удовольствия звала Володечку к телефону, если трубка говорила Ириным голосом. Она приглашала его в кино. На литературные вечера… Пару раз позвала в музей и один раз… О, тот единственный раз, когда она вздумала организовать совместный поход в Лосево. Форма отказа была довольно вялой, но сколько возмущения было в невысказанном по телефону содержании. Субботний бидон разливного пива сопровождался солёной воблой и такими же словами в адрес Ирины… Она с друзьями всё же отправилась в Лосево. «Плебейка», - размышлял дядя, имея в виду извращенные по его понятиям формы отдыха, но подразумевая ещё и другие Иринины грешки… Фамилию, например. Хотя история с походом была уже на закате их отношений.

- Тебе надо познакомиться с мамой, - стал говорить дядя ближе к Новому Году… Раз и другой… А Ирина уже всё понимала и как могла оттягивала эту неизбежность…

Он пригласил её в конце ноября. Первый Новый Год без отца дядя хотел отпраздновать втроём… Сейчас же они шли на репетицию…

Ирина робела. Информация о маме просачивалась к ней из дядиных рассказов. Настораживало её и выражение «мамуля», нет-нет, да и проскальзывающее в разговорах.

Она долго отряхивала от снега модные осенние боты на лестнице. Неловко топталась у дверей, когда дядя давил кнопку звонка. Когда дверь открылась, дядя легонько толкнул её в спину навстречу маленькой, хорошо одетой черноволосой женщине.

- Проходите, - сдержано поприветствовала её Людмила Васильевна.

В небольшой комнате был накрыт стол. Салаты, селёдка, одинокая бутылка сухого – вечер был сервирован со знанием дела…

Людмила Васильевна вообще не смотрела в сторону Ирины, занятая важными мелочами (Володя, захвати хлеб из кухни). Ирине казалось, будто это – нарочно. Людмиле Васильевне казалось: смотреть – неприлично. И не смотрела, получается, нарочно… В общем недосказанности было больше, чем открытой неприязни… Да и откуда этой неприязни было взяться?

Красивые серебряные приборы, бежевые тона… Оказалось, всю закуску Володя готовил сам…

- Какой ты молодец, Софронов, - восхитилась Ирина и тут же осеклась. С «Софроновым» она явно погорячилась. На ровной глади отношений появилась первая льдинка.

Рюмка сухого не растопила льдинку, за то безусловно расслабила дядю. Он расстегнул пиджак, становясь менее официальным, закурил в форточку. И так расслабившись, увлекшись разговором, перестал замечать, что, одна за другой, из его рта вылетают крупнокалиберные, хрипловатые «мамули».

- Мамуль, будь добра…

- Мамуль, дай, пожалуйста…

Ещё рюмка.

- Мамуль, представляешь!

Ирину неприятно кольнуло то, как внимательно выслушивает Людмила Васильевна своего Володю. Как утвердительно кивает начинающей седеть головой. Как эмоционально подтверждает любую Володину мысль заготовленным заранее «конечно».

Людмила Васильевна напоминала Ирине маленькую хищную птицу, какую-нибудь пустельгу… Сплетя пальцы рук перед лицом, то и дело оглаживая крупные кисти рук, она смотрела на курящего возле окна сына снизу вверх с каким-то вдохновением, роняя незначительные взгляды и на Ирину. Тёмные глаза с опущенными вниз внешними уголками (Фамильное! Нам с братом тоже досталось!) отрывали взгляд от сына, медленно скользили к Ирине, замирали на ней на мгновение и снова, быстро теперь, возвращались к Володе. Если рассказывала что-то Ирина, Людмила Васильевна только сдержанно кивала…

Когда осушили и без того сухое, дядя достал коньяк. Людмила Васильевна многозначительно промолчала.

Подбодрив себя коньяком, дядя поставил музыку… Ливерпульская четверка вопила «Соме together»… Ирина, добавившая коньяк в растворимый кофе, наконец немного расслабилась. Она была согласна встречать Новый Год в этом обществе, тем более, что дядя ей нравился.

Когда гостья ушла, Лидия Васильевна набрала телефон своей сестры, матери моей матери…

- Мне кажется она нам не очень подходит… - чуточку даже жеманно проговорила она в трубку…

Ирина этого знать не могла.

Вся эта мозаика – не плод моего воображения. Свидетель всему этому – моя мать. Познакомившись с Ириной, они подружились и мать, ещё и не мать вовсе, меня ещё не было на свете, стала доверенным лицом и конфидентом Ирины. Дружат они и по сей день, спустя сорок лет после начала этой истории. Когда главных её фигурантов уже нет в живых.

К Новогоднему торжеству дядя готовился тщательно. С мясом в стране было тяжело и дядя готовил из рыбы с подозрительным названием хек что-то невероятное, при этом разговаривал сам с собой, ловко грассируя, отчего слово «хек» приобретало какую-то двусмысленность...

- Володя... - пыталась пристыдить его Людмила Васильевна.

- Мамуля, где у нас чёрный перец, - не реагировал на укоры сын, ножом отделяя от костей белое безвкусное мясо.

- Она даже рыбой не пахнет, - справедливо возмущалась Людмила Васильевна, протягивая Володе мельничку с чёрным перцем. Она медленнее, чем сын, отвыкала от начальственных привилегий мужа.

- Под маринадом запахнет, - не сдавался дядя, отсчитывая пять скрюченных соцветий гвоздики в подставленную ладонь.

Приготовленная им же «Селедка под шубой» была более привычна и благозвучна. Ко всему этому дядя где-то достал палку копчённой колбасы, немного сыра... Этого было вполне достаточно, чтобы не ударить в грязь лицами, тем более, не забывайте, фамилия приглашённой гостьи была - Кабанова. Не Триоле, не Оливье... И уж конечно, не Курвуазье, иначе дядя не купил бы в продуктовом магазине две бутылки «Столичной» водки...

Собирая на стол, Людмила Васильевна достала крупные, ароматные яблоки, что ещё с осени были завернуты, каждое, в газеты и ждали своего часа на антресолях... Завершая цветовую гамму, в вазочке рядом с яблоками утвердились сытые, упругие мандаринки...

Та, которая «нам не подходит», должна была явиться к десяти. Ирина, конечно, почувствовала такое отношение Людмилы Васильевны, хотя, наверное, не в столь категоричной форме. Но в конце-то концов её интересовал Володя и строить семейную жизнь ей мечталось с ним — не с ней. Что-то нужно было и потерпеть, а терпеть она была готова. В дяде она видела те положительные черты, которые не сразу бросались в глаза другим. К примеру, дядя был совершенно равнодушен к хоккею и футболу... Что на фоне тогдашнего повального увлечения этими видами спорта являлось неожиданностью. Безмятежность, с которой дядя считал, что «Зенит» - столичная хоккейная команда, её радовала. Опять же стихи... Плюс ей импонировала манера дяди шляться по городу в одиночестве — это казалось ей романтичным... Она же не знала, что бродит по улицам он не один... Неслышимая остальным музыка всегда сопровождает его... Ещё Ирину, девушку воспитанную, привлекала душевная субтильность дяди. Он любил кошек и не выносил драк. Хотя метко полоснуть матерком зарвавшегося субъекта мог... Про любовь к кулинарии я уже говорил — тогда, в большей мере, чем сейчас, занятие это всё таки женское...

Она его понимала — даже в излишней тяге к горячительному... Тогда это ещё не было бедой.

Та, которая «нам не подходит»должна была явиться к десяти. Но и в половине одиннадцатого её не было — причина проста и банальна — из двух имевшихся в наличии платьев Ирина не могла выбрать то единственное, в котором она, немного невеста, войдет в новый, 1976 год.

И без того ревностно поглядывавшая на часы, в пятнадцать минут одиннадцатого Людмила Васильевна заворчала:

- Володя, ну где она? - укор в её словах не сквозил, он там присутствовал, укор этот. И, слыша, чувствуя этот укор, Володя обрезал дальнейшие претензии строгим «мама!».

Людмила Васильевна поджала губы, при этом продолжая с лёгким раздражением жевать какие-то отдельные слоги.

- Мама! - ещё строже произнёс дядя. И это, увы, был пик его недовольства.

- Ну так а что? - внятно, почти по слогам, отчеканила Людмила Васильевна. Такие вопросы обычно не требуют ответа — они звучат, как обвинения.

Ещё одна «мама» уже не меняла сути. Людмила Васильевна сидела за столом, всё так же оглаживая кисти рук. Мимоходом задела дядю неоправданным «хватит курить». И дядя выбрал самый лёгкий способ противодействия, хотя даже провожать старый год было в общем-то рано.

К моменту прихода Ирины в нём было три рюмки — доза несерьёзная, если знать меру в дальнейшем. Не в этом случае...

- Проходите, - недовольно качнув фамильными серьгами с бриллиантами, кивнула Людмила Васильевна Ирине, когда, радостный, дядя провёл Ирину в комнату. На её накрученных кудрях таяли снежинки... Платье ладно облегало небольшую фигуру... Сапоги Ирина переобула на туфли с маленькими каблучками. Если не красотой, то уж точно юностью и свежестью она вносила гармонию в общество.

Ирина слышала запах спиртного, от дяди, но, перебитый какой-то закуской, этот запах показался ей частью праздника, к которому она готовилась.

- Ну, давайте проводим, - забеспокоился дядя, готовый идти на мировую с матерью...

- Давайте... - приговорила праздник Людмила Васильевна. Сказала так, будто с опозданием Ирины сценарий празднованья испорчен вконец...

Дядя прицелился в бокалы женщин красным, наполнил водкой свою невысокую, толстую стопку.

- Володька, ты опять сам готовил? - помня ошибку предыдущего посещения, Ирина внятно выговорила имя. И это опять не ускользнуло от Людмила Васильевны. Её глаза бегло скользнули по Ирине. Задержались на ней. Их хотелось стряхнуть с платья, как маленьких чёрных жучков.

Дядя кивнул и принялся раскладывать угощение. Начал с Людмилы Васильевны и Ирине непонятно было — нарочно он так или ему просто удобнее.

Рыба оказалась восхитительной. Напитавшись маринадом она приобрела не только вкус, но и приятный золотистый оттенок.

- Хм, а сперва казалась на вкус, как бумага... - Людмила Васильевна подцепила вилкой кусочек, деловито поднесла его ко рту...

- Туалетная, - хмыкнул дядя, не поднимая глаз от тарелки.

- Володя!

- Всё, мамуля, всё... Молчу... - смирился он, сдерживая смех.

К полночи раскупорили «Шампанское». Выключили общий свет, дядя зажёг торшер. Мирное бормотание телевизора поселяло уют.

В полночь чокнулись под звон курантов стоя. В полутьме бриллианты Людмилы Васильевны холодно сверкнули...

-Мамуль, - дядя уже наливал по новой и Ирина стала замечать в его движениях легкую расторможенность: В Германии нас кормили консервами. Открываешь банку — маринованная рыба. Другую — мясо, вроде тушёнки. Даже сыр и ветчина в коробочки запаяны. Даже кексы... Так вот мы Новый Год встречали — одни консервы на столе. И пиво... Ирка, какое там пиво...

- Я не понимаю, почему у нас такого нету... - сдержанно сокрушалась Людмила Васильевна: Ведь удобно же — открыл и готово...

- Володь, по твоим рассказам в Германии всё лучше... - деликатно вставила Ирина.

- Да. И чище. И сытнее..

- Мы же их победили, - напомнила она, с вопросительными, почему-то нотками в голосе.

- И что? - дядя подлил себе «Столичной» и выпил так, как будто бы никто не заметил. Пожевал колбасой.

- И что? - повторил он: Мы от этого что, европейцами сделались? Нет. Мы как азиатами были, так ими и остались... Это в голове, понимаете... Муравьи — их муравейник разори, растопчи, так они что? - дядя повертел вилкой в опасной близости от Ирининых глаз: Правильно! Новый муравейник построят! Но! Такой же муравейник! Они свой — европейский. Мы — азиатский.

- Володь, но цивилизация-то одна, - возразила Ирина.

- Да разные... В том-то и дело, что разные. Есть чёрные муравьи, есть рыжие... Так вот они воюют всегда, везде... Хотя те-же муравьи... Я в Германии в зоопарке был - «Зоо» называется. У них клеток в зоопарке нет — вольеры просторные. Разные козлобараны, яки, туры — дядя фыркнул, вспомнив басурманских травоядных, - Они там вообще на маленьких таких пастбищах пасутся. Медведи — мёд кушают. Лев — по деревьям лазает. Всё как в природе...

- Так климат другой, - Ирина уже отчаянно и безнадёжно пыталась защищать наш зоосад. Понимая, что дело вовсе не в климате...

- И из-за него наши медведи сидят в клетках два на два? - дядя обошел бокалы женщин, потом опять налил себе.

- Володь, а при чём тут зоопарк? - вставила молчавшая Людмила Васильевна.

- А при том, мамуль! Ты думаешь, они о зверях заботятся? - дядя выждал эффектную паузу: Ни фига! Они о своих детях заботятся!

Людмила Васильевна вскинула непонимающие брови.

Чтобы какой-нибудь юнге или медхен не спросила своего отца: фатер, а зверям не тесно в этих клетках? И чтобы не плакала потом, узнав, что тесно...

- Ну уж... - возмутилась Людмила Васильевна.

- Да точно! Я их муравейник внимательно изучил...

- И что, он лучше нашего, - Ирина смотрела на горячность дяди немного испуганно,

- Выводы делайте сами, - закончил он, коротко отправляя в рот полноценную порцию... Закуривая.

- У меня знакомый немец был — Торстен его звали. Как-то выпили с ним пива, он мне и говорит: я сам из Франфурта-на-Майне... Это ФРГ, естественно... Но жена из Ростока... И живёт в Ростоке. И дети у него — ростокчане. И вот он пива выпил и твердит — Франкфурт-ам-Майн, хочу туда семью увезти... Я ему: коммунизм, угроза НАТО, а он мне — я хочу туда, где я родился, где отец и мать... А как же НАТО? - спрашиваю. А что, отвечает: чем НАТО хуже Восточного блока?

- Вовка, тебя за такие мысли на Пряжку упекут. А с журналистским удостоверением вообще посадят! - осторожно предположила Ирина.

- Да такие мысли у нас половина интеллигентных людей имеют, - парировал дядя, одним махом причисляя себя к интеллигенции, - Только мысли эти я дальше своей квартиры не понесу.

- Ладно, - лаконично и чересчур вежливо закруглила Людмила Васильевна разговор.

- Да что - «ладно», - отпустил вдруг дядя алкогольные вожжи, - Живём в говне и всё ладно. Ирина вздрогнула. Слово это было явно не из семейного лексикона.

Извинившись, Ирина вышла из-за стола и исчезла в уборной. Дядя принялся освежать бокалы.

- Хватит уже, - глазами Людмила Васильевна указывала на дядину рюмку. Хотя переполнилась рюмка терпения отнюдь не дядина.

- Мамуль, - неловкая попытка отшутиться была пресечена властным:

- Хватит!

- Мамуль, - уже с другой, уничижительной интонацией. За мгновение до этого дядя наклонил бутылку и водка так и текла тонкой струйкой в его рюмку.

Они сидели рядом, ближе расстояния вытянутой руки и расстояние позволило Людмиле Васильевне сделать движение, так не идущее людям интеллигентным, к которым дядя причислил себя ранее. Аккуратный тычок тыльной стороной ладони пришёлся дяде ровно в лоб.

- Ещё часу нет, а ты как свинья, - прошипела Людмила Васильевна. И, заметив входящую Ирину, холодно смирилась:

- Половинку...

Людмила Васильевна не любила выносить сора из избы, ошибочно думая, что, не вынесенный, сор исчезнет сам собой.

Ирина уже переставала уверять себя в том, что Володя немного выпил. Она уже ясно понимала – Володя перебрал. Она была знакома со стадиями опьянения не понаслышке – стадия, в которой пребывал её кавалер, у её отчима была последней неопасной стадией. После чего отчим либо лез драться, либо шел спать, по пути опрокидывая своей стокилограммовой конструкцией гостей и посуду. Длина между последней неопасной и первой и единственной опасной была рюмки три-четыре. Частота, с которой дядя поднимал свою стопку, отводила дяде, по расчетам Ирины, не больше часа. Скорее минут сорок… Пьяный Софронов Ирину не пугал… Куда больше её пугала перспектива остаться наедине с Людмилой Васильевной.

- Закусывай, Вовка, закусывай… - производила она неискренние улыбки, подкладывая в дядину тарелку селедку под шубой. Когда же дядя начинал ковырять положенное, улыбалась более натурально.

- Понимаешь, - горячился он, перескакивая с одной темы на другую: Никакой коммунизм не отменит законов природы… Ни-ка-кой! Возьмём общество, сведённое до размеров нашего дома. Сами выбираем председателя. Сами – охрану, милицию… Дворника – сами! А если председатель ворует – выбираем другого. А этого – судим. И если дворник плохо убирает – убираем дворника… Лишаем его средств к сосуществованию…

- К чему? – переспросила Ирина.

- К нему, - отмахнулся дядя, продолжая: А когда у нас не ты и не я – всё партия решает, а? То-то. Сантехник в запое – а ты ничего сделать не можешь. Партия решает! Это в одном доме я ещё коммунизм построю – на месяц-другой. Пока не освоились… А попробуй-ка на одной шестой суши-то?

- Вов, тебя точно упекут… - засмеялась Ирина.

- Не упекут. И знаешь почему? Потому, что я на партсобраниях тоже головой киваю, как бар-ран…

- А ты не кивай, - откликнулась Ирина.

- Тогда и упекут… - не сдавался дядя.

В будущем… Хотя уже в прошлом… Разговоры такого рода сделают дядю знаменитостью.. Местного, правда, масштаба.

- Софронов, половиночку, - вино вскружило голову и Ирине, она потеряла контроль над собой… при этом взяв его над непутёвым моим дядей.

Вопреки ожиданиям Людмилы Васильевны, катастрофы не произошло. Поддающий дядя оказался поддающимся дрессировке. То есть и пессимист и оптимист увидели бы рюмку одинаковой.

Дядя благополучно дотянул до утра. До того времени, когда стали ходить троллейбусы. Более того, провожая Ирину до остановки, дядя немного протрезвел. На обратном пути, возле дома он встретил соседей сверху. Мороз и алкоголь добавили румянца их приветливым лицам. Бутылка шампанского пошла по кругу, пузырьки его весело шибали в нос. Это было последнее, что запомнил дядя тем новогодним утром.

- Тебя соседи сверху принесли, - холодно отозвалась Людмила Васильевна, когда дядя проснулся.

- Ты её-то хоть проводил? – ударение на местоимении указывало на то, что очков в Ирининой копилке со стороны Людмилы Васильевны не прибавилось.

- Проводил, - протирал глаза дядя, припоминая. - Что ты всё «её» да «её». У неё имя есть…

- Имя у неё, может и есть, но ты посмотри на себя. Имя у неё есть, а у тебя результат тот же самый… - припечатала Людмила Васильевна.

Разбирая ящики, я нашёл эту фотопленку, завернутую в бумажку, в коробочке из-под диафильмов. Карандашная, синего цвета, надпись на боку – НГ 1976… Фотографий с неё в дядином архиве я не обнаружил. Я развернул бумажку, посмотрел плёнку на свет. Негативные силуэты ничего мне не говорили и уже ничего не значили. Я бросил плёнку в мусорное ведро. Когда не хватает равнодушия, на помощь приходит благоразумие. А просто равнодушия мне тогда не хватало… Что я с ней буду делать, с плёнкой…

Она позвонила 1-го вечером.

- Вов, ну ты как? - спросила его.

- Хорошо, - ответил дядя, держа трубку у уха плечом, руками же наливая пива из бидона в стакан.

- Как «мамуля»? - весело уколола она его.

- При чём тут моя мать? - дядин голос сделался жестче. - Какая она тебя «мамуля», - тихо и зло проговорил он в трубку.

Не яркая, Иринина звезда болталась на дядином небосклоне до лета… И, прежде, чем он женился, эта звезда была самой запоминающейся. Фамилию «Кабанова» Ирина сменила на другую, но не дядину фамилию. Причин тому было много, и я, конечно, знаю далеко не всё. Но то, что Ирина больше не приходила к дяде домой – точно.

Тем летом дядя уехал на Юг один. И не в Анапу. В Ялту. Из этой поездки привёз сюжет, рассказанный им мне на той же прокуренной его кухне. Он сидел спиной к свету, сгорбленный и обросший, старик в свои пятьдесят. Рука стряхивала пепел в одну из множества пепельниц, расставленных по всей квартире. В другой руке торчала бутылка пива, из которой он делал короткие, торопливые глотки. Предлагал мне, но выпивать с ним мне не хотелось.

- Видишь ли, Серёжа… - он устало подбирал слова, - У меня в жизни были уникальные встречи… - он и говорил устало. - Уникальные… - удовлетворенно повторил он.

- Как-то раз иду по Ялте ночью, а навстречу Белла Ахмадулина… Подходит и говорит: есть пять рублей, опохмелиться надо.

Я в недоумении помотал головой. Уникальность встречи мне показалась сомнительной.

- С Мишей Боярским в магазине встречаемся…

Я не стал спрашивать, здоровается ли с ним Миша, главный мушкетер Советского Союза. Не хотелось обижать дядю. Тем более, что на этом месте перечень уникальных встреч подошёл к концу.

Он стряхивал пепел, сам покрываясь каким-то метафизическим пеплом, я почти видел, как копчёные дядины лёгкие принимают ядовитый, дешёвый дым, как больные копчёные лёгкие отдают сигаретный яд в обречённую дядину кровь… Остатки дыма выходили через нос… Он сделался иллюстрацией к ролику о вреде курения – вот кем он стал.

На подоконнике, где Людмила Васильевна некоторое время разводила кактусы, разводила заботливо – кактусы цвели, остался глупый глиняный горшок, в котором торчал своевольный куст алоэ. Он рос вопреки отсутствию воды, вопреки вечному углекислому дыму, даже вопреки тому, что не найдя пепельницы на подоконнике, дядя стряхивал серые комочки в горшок… Куст местами был обломан… Сер от пыли… Видимо в насмешку судьба поселила в дядину кухню его близнеца. А может быть – в наказание… Alter Ego в растительной форме…

В общем, это было самое яркое впечатление той Ялты. Каким же тогда было всё остальное? В моей голове толпятся догадки… И только они…

Всем нам свойственно делить время. На «до» и на «после»… «До» - революции, войны, Хрущёва, перестройки… После: опять же войны, разоблачения культа личности, отмены сухого закона, развала Союза… Позвольте и мне поделить, найти какую-то отправную точку для дальнейшего повествования… Этой отправной точкой буду… я сам. Применительно к дяде – день, месяц, год, когда дядя сделался дядей официально, по всем законам родственных связей…

Дядя окончил ЛГУ в 1979 году. И если его выпускником он стал летом, то дядей – несколькими месяцами раньше. Хотя для него события эти были разномасштабными. Рождение племянника – ещё не повод выпивать… Тем более, что и выпивать-то было некогда. Работа по написанию диплома, его защита… И! Здесь уместно поставить стайку восклицательных знаков. Работа по распределению. Город – Кронштадт.

Лет пять спустя, к Новому Году нам с братом пришла голографическая открытка: дед Мороз, хитро прижмуривавший один глаз, если открытку немного повернуть… На её обороте – ровные, словно по линейке писанные, слова:

«Дорогие ребята. В этом году на большом корабле я встретил деда Мороза…». Читать я уже умел, а голографический дед произвёл на нас с братом громадное впечатление: открытка была замысловатая и дорогая. Держать в руках её было приятно. Рельефная поверхность голограммы лишь усиливала ощущение тяжести… И даже от слов «на большом корабле» веяло заграничностью. Многие годы она лежала в моём столе, и только потом куда-то пропала… Не пропадом, а так… Каким-то она была неуклюжим проявлением любви, кажется мне порой… Или заботливая и любящая нас с братом Людмила Васильевна надоумила написать дядю это послание? Хочется верить, что это не так… «Дорогие ребята» - писал дядя… Хочется верить, что это было от души. На штемпеле стоял город Кронштадт. Город моряков. Закрытый тогда город.

В городе моряков более всего дядю поразила чистота. Ветер с Залива, а любой ветер в Кронштадте – с Залива, гнал по тротуарам редкие осенние листочки, спасшиеся из под неустанных и прилежных мётел и граблей трудолюбивых моряков. Чёрные, тут и там на улицах мелькали бушлаты. Строем шагала юная, ушастая матросня. Солидно выглядели их командиры в форменных белых шарфах и перчатках. Гражданские, не желая отличаться от красивых моряков, невольно выпрямляли сутулые гражданские спины.

Чистота здесь задавала какой-то тон поведению. Бросить окурок мимо урны или просто так здесь было немыслимо. Дяде это нравилось. Как нравилось ему и всё остальное: сверкающие огнями корабли на рейде, пышная угрюмость этих кораблей вблизи, вид из окна общежития, где он получил временное прибежище… и вечный ветер.

Конечно, получив такой вариант распределения, дядя обрадовался. С одной стороны он отправлялся в самостоятельное плавание, даже немного в прямом смысле – попасть на остров можно было только на пароме, исправно ходившим туда-сюда по расписанию. С другой – отправляясь в свободное плавание, он фактически не покидал Ленинграда.

Даже властолюбивой Людмиле Васильевне нечего было возразить Володе, тем более, что появление внучатого племянника, то есть меня, некоторым образом отвлекало Людмилу Васильевну от сына. К тому времени она вышла на пенсию, тогда как остальные родственники работали. Мы жили рядом, и она даже приходила меня купать…

С педантичностью, приобретенной за время службы в рядах Вооружённых Сил в дружественной стране, дядя собрал огромную дорожную сумку. Поцеловал Людмилу Васильевну и на пригородной электричке отправился в Ораниенбаум, откуда как раз и ходили в город Крондштадт вышеупомянутые паромы.

Газета «Коммунист Крондштадта», куда и был определен дядя, в силу малого тиража не могла нести всей политической ответственности, присущей Ленинградским газетам. «КК», как её называли сотрудники, являла собой обычный новостной листок, где освещались однообразные будни города. Последнюю страницу занимали спорт, кроссворд, колонка скучного юмора. Немногочисленная редакция располагалась почти в самом центре города. Напротив, через дорогу, была диетическая столовая. Общежитие – через квартал. В таком вот треугольнике и решил запереть себя дядя, предпочтя треугольный застенок точечному, персональному присмотру.

Первое, что сделал дядя в своем новом жилище – установил проигрыватель. Ведь вся Ливерпульская четверка поехала вместе с ним. Потом на голой стене появилась голая же девица, приехавшая с дядей из Германии. Голая на голом, кстати, смотрелась празднично. Потом дядя достал сигареты. Подошёл к окну. Серый и чужой, за пристанью плескался Залив. Неподалеку торчала громада Морского собора. Достав помятые спички, дядя закурил. Новая жизнь пока ещё не могла ему понравиться – слишком мало прошло времени. Но плюс был в том, что этой новой жизнью можно было управлять. И управлять самому.

Для управления новой жизнью потребовались деньги: модельная стрижка в парикмахерской, покупка нового галстука тёмно-синего цвета, две кружки пива под бутерброд с килькой пряного посола, украшенный четвертинкой вареного яйца. Фирменная закуска местного пивбара — этот вкус будет сопровождать дядю многие годы. Также, как и суховатый, горьковатый привкус сигарет «Ту», пока дядя не сменит их на более дорогие.

Познакомившись с атмосферой и особенностями пивбара, дядя понял, что в Крондштадте хорошо грустить. И загрустил... на многие годы.

Наверное, в Крондштадте он заимел друзей. Представить обратное — сложновато. Но хоронили его мы трое — я, и две матери — его и моя. Что тут можно сказать...

Дядя загрустил на многие годы — в детстве мне казалось, что в закрытом городе дядя должен служить на секретной должности. Тем более, что те немногие разы, что я видел его в то время, дядя продолжал не без успеха носить свои шпионские, затемнённые очки... Выглядел элегантно. В моих глазах он ассоциировался с заграницей ещё потому, что его коллекция игрушечных автомобилей из ГДР украшала полку в прихожей Людмилы Васильевны... Это ли не мечта для нас с братом. Доступностью эта коллекция, понятное дело, не отличалась. Нам разрешалось вытянуть из-за стекла пару машинок и покатать их туда-сюда по мягкой обивке старинного кресла...

К Людмиле Васильевне дядя приезжал каждые выходные. В пятницу, после работы, он садился на паром, потом на электричку и через полтора часа был дома. Конечно, «большое сразу стало видеться на расстоянии»... Хотя, Людмила Васильевна, о которой речь, при её и так маленьком росте с каждым годом становилась всё меньше. Не «большое» виделось дяде на расстоянии — за этим расстоянием просто не было «мелкого». На расстоянии хорошие отношения отличаются стабильностью.

В пятницу она, заполучившая сына, кормила его ужином. Слушала его истории, что случились с ним за неделю. Потом он укладывался спать, чтобы утром, проделав магический путь туда и обратно всё с тем же бидоном, придумывать матери изысканный завтрак из обычного продуктового топора тех лет.

До нашей семьи долетали обрывочные истории от Людмилы Васильевны — она приходила к нам довольно часто, замещая работающих родителей. Забирала нас из школы, ездила в бассейн с младшим братом.

Мне было лет уже десять, когда я снова увидел дядю после многолетнего перерыва. Увы, случилось это в Новогоднюю Ночь. Наверное, дяде стало скучно отмечать праздник с Людмилой Васильевной наедине. Они пришли к нам.

Описывать всё это я не буду, мне не хочется повторяться. Дядя с жаром принялся мне что-то объяснять, когда мы сидели за столом. Предмет разговора с десятилетним ребенком — естественно «Битлз»! Я был испуган, хотя к тому времени виниловый «Битлз» поселился и в нашей квартире. Едкий запах проглоченной водки, перемешанный с запахом лука и табака — это лишь часть всего того, чего я испугался... Запомнилась кривая линия губ, смазанная нетрезвой ухмылкой.

До меня в нашей семье не было проблем с алкоголем. Соответственно, пока я сам не познакомился с ним, пьяные люди вызывали во мне непонимание...

Помню ещё: тот же год... Я прихожу со школы. В квартире накурено, а в семье никто не курил. Значит гости. Дядя выходит мне навстречу — темный костюм, тот самый синий галстук...

- О, - говорю, - Дядя Вова, привет...

- Дедушка Вася умер, - тихо говорит мать. Это её отец.

Я иду в уборную. Закрываюсь там. И плачу.

Между тем заканчивалась эпоха. Я думаю, что такие люди, как дядя, порождённые этой эпохой, могли существовать только в ней. Он был похож на лягушку, ругающую своё болото и выпущенную вдруг на открытую воду, где её поджидают жирные, отборные комары и зубастые, пятнистые щуки. Полакомившись комарами, такие лягушки быстро попадаются...

Дядя же, дослужившись в Крондштадте до главного редактора, получивший вместо комнаты в общаге — большую комнату в коммунальной квартире этого не понял. «Коммунист Крондштадта», безусловно, был подвержен цензуре. Но цензуре привычной и оттого не страшной. После развала страны цензура сохранилась. Только вместо цензуры кабинетной и догматичной, покрытой пылью цензуры, на смену ей пришла другая... Она появилась в кабинете дяди в виде двух молодцов с бейсбольными битами в руках.

Деваться дяде было некуда. Уступив пост главного редактора, он остался в газете штатным сотрудником. И в общем-то получил право писать то, что думал. Ребята с битами просто перестраховались. Во главе единственного печатного органа города всё же должен был находиться свой человек.

И, пониженный в должности, дядя взлетел. Его читали. Более того — какой-то процент населения ждал выхода газеты с его статьями. Его перо отличалось рассудительностью, дядю не кидало из лозунга в лозунг. Он, как мог, заставлял читателей думать и при этом не навязывал своего мнения. Тихонько подсказывая, находился в стороне. Тогда он и стал знаменитостью... Ненадолго. Наверное, это был пик его земной деятельности. Его захватывала деятельность в стране, которую лихорадило. В стране, где лихорадка окончилась летальным исходом, и водку круглосуточно можно было купить в каждом ларьке, дядя уже не хотел что-то предпринимать... Пик активности не сделался затяжным.

Перенеся несколько переименований, газета разваливалась. Потом, вроде бы, снова чуть-чуть приподнимала голову. Это могло бы длиться бесконечно. Крондштадт был выбран дядей правильно и надолго. Крондштадт был идеальным местом, чтобы грустить. Дяде исполнилось сорок... И тут мы узнали о том, что дядя женится...

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Авилов Сергей

Родился в 1979 г. Публиковался в ж. «Знамя». Живет в С.-Петербурге....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ТАКАЯ ДЛИННАЯ ЭТА СМЕРТЬ. (Проза), 142
НА ЮГЕ БЫЛ СНЕГ (Проза), 117
ЖИЛ БЫЛ ОН… (Проза), 112
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru