Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Алексей Караковский

г. Москва

ОСТРОВ

Рассказ

1.

Человек упал и умер. Он почти не успел почувствовать боли. Потом говорили: это было лучшее из того, что вообще могло произойти с ним. Слишком выпал из реальности. Просто пора было уже умереть.

Наносивший удар не стремился убивать человека – он не понаслышке знал, чем это грозит. «Ну, понимаешь, начальник, это же западло, когда в наш районный центр притаскивается тачка с питерскими номерами и какой-то лох в костюме пялится с наглой репой, типа на отдых приехал. А трубы-то горят, ну и просишь его, как человека: брат, дай полтинник опохмелиться. Что он ответил? Ну, вот что ответил – за то и получил по морде. А то, что он тыквой воткнется в какую-то трубу, кто ж знал?»

Приехавшей на следующий день из Петербурга заплаканной женщине выдали свидетельство о смерти мужа, 33-летнего Арсения Дмитриевича Петрова.

2.

История эта началась так давно, что о ней уже было не с кем поговорить. Дело было не в том, что никто из её участников не дожил до настоящего времени, просто никто из доживших не придавал ей значения. И лишь один человек смутно догадывался, что известие о смерти действительно означает смерть, а известие о чудесном спасении означает жизнь.

В июне 1919 года, когда к Петрограду подошла Северная армия Николая Юденича, власть в городе принадлежала большевистскому «Комитету рабочей обороны». «Чрезвычайные тройки» методично отлавливали и увозили на затерянный в лесах близ Ржевки старый артиллерийский полигон всех, кто мог быть причастным к антибольшевистскому подполью. Приходили чекисты и в бывший особняк князей Воронцовых, превращенный полутора годами ранее в рабоче-крестьянское общежитие, но ничего подозрительного ими замечено не было.

История умалчивает, когда молодая служанка Воронцовых Наташа Петрова впервые выдала за своего умершего от испанки сына трехлетнего дворянского отпрыска, но к моменту появления в доме чекистов его наличие рядом с Наташей уже никого не удивляло. Ребенок рос, с детства зная, кто его настоящие родители, и, тщательно скрывая свое происхождение за неаристократической фамилией, выжил. А потом оправдал свою благородную кровь тем, что по праву силы и таланта стал представителем советской военной элиты – настолько могущественным, что даже падение Советского Союза не сказалась катастрофически на положении его семьи.

Легенда передавалась из поколения в поколение. Каждый ребенок в семье знал романтические подробности истории дворянского рода: кто на ком женился, кто с кем стрелялся на дуэли, кто куда бежал из страны после Октябрьского переворота, кто из именитых дальних родственников, не успевших покинуть страну в смутное время, был расстрелян во время сталинских чисток. И лишь только Арсений поинтересовался тем, кто же была та Петрова, усыновившая трехлетнего малыша, но поговорить об этом было не с кем. Дед, считавший семейную историю уделом женских кухонных разговоров, уже ничего не мог рассказать: окончание его длинного жизненного пути совпало с выводом российской армии из Чечни. Отец, находящийся с ним в постоянных ссорах, толком ничего не знал.

От Петровой осталась лишь старая фотография, наклеенная на плотный пожелтевший картон. Обычная обстановка, три человека – отец, мать и дочь. На обороте написано непонятное: «Островъ, 1912» – аккуратно, литографической печатью. Но какой именно «остров» имелся в виду? Снимок явно был сделан в студии, не на пляже и не на пикнике. Только в тридцать три года Арсений Петров понял: загадочный «остров» – не что иное, как город Остров, находящийся в 320 километрах от родного Санкт-Петербурга.

Шестнадцатилетняя Наташа, насколько о ней можно было судить по фотографии, внешне не представляла собой ровным счетом ничего примечательного. Худая, невысокая, с длинной косой, с простоватым выражением лица, полное отсутствие какой-либо женской привлекательности. Родители – пожилые, грустные, явно познавшие на своем веку множество тягот. Отец – седой, бородатый, начинающий уже слабеть. Мать – в траурном черном платке. Обычная семья из простонародья, поддавшаяся на модное искушение сделать фотокарточку на память, приобщиться к волшебству, увидев свой облик не просто со стороны (есть же зеркало), а впаянным в вечность. В вечность, чья необъяснимая заботливая логика донесла это изображение до их дальнего потомка, Арсения Петрова.

Было неясно, как провинциалка Наташа попала в Петроград, да еще на работу в дворянский особняк. В голодные и холодные времена, когда война с немцами многим казалась если не проигранной, то бессмысленной, было очень трудно найти хоть какой-то шанс выжить. Но маленькому Острову повезло еще меньше, чем другим уездным городам России: сначала сюда приехал под защиту казаков Краснова бежавший из Петрограда Керенский, потом город все-таки заняли немцы… Это было, пожалуй, слишком много для того, чтобы продолжать цепляться за жизнь в родных местах. Впрочем, Наташа, по-видимому, покинула Остров намного раньше.

Также ничего не удалось узнать о родном Наташином сыне, кроме того, что он был ровесником Матвея. «Если она так и не вышла замуж, уж не был ли тот мальчик результатом пылкого романа молодой служанки и любвеобильного князя?», – пришло как-то раз в голову Арсению. Но потом он отмел эту мысль как недоказуемую. Какая разница, был ли Наташин ребенок по крови дворянином, если Воронцовы бежали в Англию, бросив даже родного сына, не говоря уже о незаконнорожденном? Возможная сентиментальность Наташи по отношению к бывшим хозяевам никак их не оправдывала, и Арсений подавил в себе фамильное воронцовское высокомерие.

Карьера Матвея Федоровича шла по восходящей. Комсомол, Осоавиахим, нормативы ГТО, танковое училище. Наталья Григорьевна в двадцатых годах посещала специальные занятия для малограмотных, а потом, получив среднее образование, сама стала работать с женщинами-ровесницами. Дальше – библиотека при рабфаке, потом при школе. В общем, ничего особенного. Никаких орлиных взлетов, как у сына. Обычный трудовой путь человека, лишенного ярких талантов. И в то же время человека, спасшего чужого ребенка.

Наталья Григорьевна дожила лишь до 1942 года. Когда Матвей Федорович ушел на фронт, она осталась в Ленинграде и умерла на второй год блокады – в том же госпитале, в котором с первых недель войны ухаживала за ранеными солдатами. Заботы о похоронах взяли на себя подруги, работавшие вместе с ней. Когда после четырех лет войны Матвей вернулся в квартиру, прошедшую воздушные тревоги, холод и голод, в ней был идеальный, довоенный порядок… Получив назначение в Ленинградский военный округ, Матвей Федорович женился на школьной подруге. О детстве он старался рассказывать как можно меньше, и это заставляло задумываться о том, что в прошлом старика скрывалась не одна тайна.

Арсений стал осторожно расспрашивать близких. Ему казалось, что родственники из Псковской области обязательно должны были как-то дать о себе знать после того, как дворянское происхождение перестало автоматически означать смертный приговор. Не удовлетворившись их неразговорчивостью, Арсений стал проводить все свободное время в чтении статей об Острове, скачанных из Интернета. Ничего, что хоть как-то указывало бы на происхождение семьи Петровых, там не было.

– Ну, чего ты врешь сам себе? Она же не родня тебе, ты же сам это прекрасно знаешь! – возмутилась его жена как-то вечером, когда он приехал с работы особенно поздно.

– Когда у этой женщины от испанки умер сын, она выдала за своего ребенка трехлетнего Матвея Воронцова, в то время как его родители свалили в Англию! И спасла ему этим жизнь не только в 1918, но и в тридцатых годах! Как ты думаешь, кого я поставлю в пример нашим детям – Воронцовых или Петрову?

– Да ты что-то совсем из реальности выпал, придурок, – выругалась Ленка, – лучше бы подумал о том, что домой купить.

Арсений не стал спорить. Он вообще никогда не спорил, но делал при этом все по-своему. Фотокарточку с надписью «Островъ, 1912» он аккуратно скопировал и стал носить с собой.

Тем временем вокруг продолжалась обычная жизнь, и ей, обычной жизни, очень не нравилось, что одно из вверенных ей существ хоть теоретически обладает голубой кровью, но и без нее выглядит совершенно инородным элементом в стройном механизме социальных взаимоотношений.

– Плохо работаешь! – заявил ему как-то шеф.

– Я? – удивился Арсений. – Вы мне такого никогда не говорили!

– И мне про тебя тоже раньше такого не говорили. А теперь говорят – и как я должен реагировать?

Арсений пожал плечами. Он не умел ни подчиняться, ни соблюдать приличия субординации.

Жена прекратила клянчить деньги на парикмахерскую и тряпки, вместо этого цепляя на холодильник длинные многозначительные списки того, что необходимо купить ей и детям. Арсений читал их, не понимая ни слова. «Может, она просто любит ходить по магазинам?» – думал он. После многочасового общения на повышенных тонах было уже не до секса, и Арсений волей-неволей стал чаще обращать внимание на случайных попутчиц в метро. Если ему попадалась красивая девушка, он погружался на какое-то время в меланхолию, но потом доставал портрет Натальи Григорьевны и задумывался, могла ли современная двадцатидвухлетняя петербурженка отважиться на то, что сделала Наташа? «Нет, наверное, не могла бы», – решал Арсений, приходя к неутешительному выводу, что все женщины, повстречавшиеся ему по пути, не просто одинаковы, а одинаково посредственны.

Ленка же с каждым днем становилась ревнивее и обидчивее. Теперь причин для недовольства было гораздо больше – и плохой район с недостаточным количеством детских садов, и пробки по утрам, и слишком солнечная квартира на пятом этаже. Во всем этом, без сомнения, был виноват муж или кто-то из окружающих его людей. Но Ленка знала что делать: чтобы решить проблему, надо было напрячь интуицию, женскую хитрость и угадать виновного, после чего источник порока изгонялся из жизни и памяти навсегда, как «враг народа» в тридцать седьмом. Круг друзей Арсения закружился, как детская юла, а потом на глазах стал безнадежно редеть. Ленкины подруги, устав от непредсказуемости Петровых, также постепенно оставили в покое чокнутую семейку.

3.

Как-то вечером, выйдя из офиса, Арсений решил немного прогуляться пешком вдоль Лиговского проспекта. «Выпить, что ли, кофе где-нибудь?» – думал он. Домой не хотелось, и он шел по тротуару, не торопясь.

Небо над городом то пугало дождем, то отводило угрозу куда-то в сторону Нарвских ворот, но прохожие принимали эти сигналы за чистую монету, доставая или складывая зонты по мере того, как тучи густели или редели. «Господь над нами прикалывается», – услышал Арсений сбоку чей-то иронический юный возглас, но, оглянувшись, так и не распознал, кому именно он принадлежал.

Студенты в ярко-желтых жилетах раздавали рекламные буклеты. Арсений из жалости взял буклет у самой симпатичной студентки и выкинул его в первую же попавшуюся урну вместе с этой случайной, возникшей на одну секунду симпатией. Ветер заставлял трепетать жалкие бумажки объявлений, развешанных на остановке. Люди, развесившие их, молили о внимании к себе, но их никто не слышал. «Вот поэтому-то здесь и страшно жить», – подумал Арсений, имея в виду не столько Петербург, сколько кусок окружающего пространства, с рождения до смерти следующий за ним по пятам, словно аура.

Неожиданно Арсению стало по-настоящему страшно, но не за себя, а почему-то за отца. «А если он вдруг умрет? Что я буду делать на свете один?» – подумал Петров, и люди вокруг словно перестали существовать. Это была самая настоящая паника – несмотря на то что объективных причин вроде бы не было, да и отношения отца с сыном было трудно назвать очень уж теплыми. Начавшийся дождь вернул Арсения к реальности, и он поспешил в сторону метро – но совсем не для того, чтобы ехать домой.

Дмитрий Матвеевич был единственным сыном генерала Петрова. Старшая сестра, Ольга, умерла в двадцать лет во время родов, и ей не помогли хваленые генеральские врачи – просто потому, что от маленького, подлого тромба не помог бы вообще ни один врач. С этого времени Дмитрий Матвеевич не признавал медицину вообще. Казалось, табак и необузданное обжорство уверенно ведут его к могиле, но в пятьдесят пять лет он все еще оставался энергичен и предприимчив. В конце девяностых он забросил карьеру журналиста в газете военного округа, но зато сумел заполучить в свои руки маленькую типографию со старым, еще советским оборудованием. Удивительно похабное качество печати в сочетании с большой производительностью позволили ему сбить цены, а бывшие сослуживцы отца помогали находить заказы. Правда, иногда клиенты предъявляли претензии к качеству продукции. В этих случаях Дмитрий Матвеевич приезжал на производство, разносил всех и вся, награждал работников штрафами, и заказ перепечатывался заново. В остальном отец обычно производил на людей приятное впечатление – он любил похохмить, к тому же, благодаря долгой журналистской практике у него был неплохо подвешен язык.

Арсений недолюбливал отца с детских лет почти так же, как тот – деда. Арсению казалось, что отец ведет свой бизнес нечестно и неэффективно, обвиняя в своих ошибках окружающих людей. Дмитрий Матвеевич не мог простить деду, что тот силой заставил его сделать карьеру в военной сфере, и часто намекал, что дед – обычный приспособленец, сумевший достичь высокого положения за счет фальшивой рабоче-крестьянской родословной. Скорее всего, оба суждения были не совсем справедливыми, но каждый успел за долгие годы сделать их делом принципа, и теперь родственники не то, чтобы находились в ссоре – так, по мелкому недолюбливали друг друга.

Вместо того чтобы поехать домой, Арсений помчался к отцу на «Московские ворота». Тот как раз ужинал, и настроение его было благодушным.

– Здравствуй, здравствуй, сын! Проходи за стол, давай посидим по-семейному… Что пить будешь?

– Митя, ребенок за рулем… – ответила вместо Арсения мать, и тот не стал возражать.

– Да, блин, действительно, ребенок всю жизнь за рулем, я как-то и не заметил, – иронично заметил отец, но настаивать на выпивке не стал.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Арсений о том, что его действительно беспокоило, и Дмитрий Матвеевич вдруг почувствовал, что это не дежурный вопрос.

– Как обычно, – удивленно ответил он, – моложе почему-то не становлюсь, но и за дедом торопиться особо не хочется.

– У меня было сегодня странное ощущение, что тебе сейчас плохо.

– Тебе показалось. Все как обычно.

Уткнувшись в тарелку, Арсений только усилием воли сумел уговорить себя, что отцу ничего не грозит, и с родителями можно общаться в том же ключе, что и всегда. Но обычным фоном их бесед были равнодушие и скука.

– Узнал новое о предках, – похвастался он, – удалось разыскать карточку из личного дела прабабушки, когда она работала в библиотеке.

– Наверное, это хорошо, – ответил отец, – но я ничего особо не чувствую. Ты не мог бы мне сказать, почему тебя так заводит прошлое и ни хрена не интересует будущее? Обычно у молодых людей как-то наоборот. Люди думают о работе, о покупках, о сексе – блин, да я не знаю, о чем еще. Я, конечно, понимаю, что наша семья утратила часть понтов вместе с понтами нашей великой Родины, но вроде как в твоем возрасте есть еще над чем работать, чтобы тебя уважали твои дети.

Обычно Арсений легко раздражался, когда его не понимали и не принимали, но еще час назад ему казалось, что он готов простить находящемуся на пороге смерти отцу почти все на свете, и полностью это настроение не исчезло. Правда, с непривычки ответить на неудобный вопрос было тяжело.

– Дело не в прошлом и не в настоящем, а в самом бабушкином поступке, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Сделай бы я такой поступок, дети уважали бы меня. Да и жена, может быть, вела себя иначе.

– Прости, сынок, какая-то у тебя инфантильная идейка получается. Ты, как пионер, хочешь стать героем, совершить подвиг, а элементарное уважение жены и детей завоевать не можешь. Кроме высокого как бы еще и быт есть.

– Но я же должен воспитывать в детях лучшее!..

– И как ты их воспитываешь? Тем, что рассказываешь им семейную байку? Ты бы лучше свой собственный пример показал. Ты сейчас выглядишь мечтателем не от мира сего. И ни разу не героем.

Арсений почувствовал, что разговор закончится очередным нудным выяснением отношений, каких было уже немало, и предпочел сменить тему – все равно ему ни разу в жизни не удавалось переспорить отца и деда, получалось лишь делать что-то свое за их спинами. «Может, это и к лучшему, – думал он, – между светлым и темным не будет полутонов, как и положено нам по Библии».

Перед тем как ложиться спать, Арсений подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на живой и бурлящий город, в котором прошла вся его жизнь. «Скоро умру, – вдруг подумал Арсений, – тридцать три года, уже можно…» В этом внезапном предчувствии было что-то значительное, возвышающее над дурацкими семейными спорами, и Арсений уснул почти счастливым.

Вскоре мечта о чудесной смерти стала его вдохновением, его тайной.

4.

Как-то вечером Ленка решила высказать все накипевшее в душе: и за мужнину работу без выходных, и за его равнодушие к реальности, и за свою собственную бессмысленность и безнадежность. «Лучше бы я умер», – радостно думал Арсений, стараясь не отвлекаться от своих мыслей. «Я тебя ненавижу!» – кричала она.

К концу дня супруги так и не помирились: легли спать далеко за полночь, отвернувшись друг от друга; с утра, не разговаривая, разъехались на работу. Ссора грозила превратиться в привычку, переходить с вечера на вечер и не останавливаться годами. Арсению казалось, что пресечь все можно только одним способом – уходом из дома.

Он не только был никудышным водителем, но и вообще редко садился за руль: от дома до работы было удобнее добираться на метро. Не было ни карты, ни навигатора, чтобы понять, где находится трасса на Псков, куда он ни разу в жизни не ездил. «Ерунда, главное – решиться», – думал Арсений, беспорядочно петляя по петербургским улицам. Увидев, наконец, нужный поворот, он понял, что едет правильно, но от этого почему-то стало страшно. Миновав Гатчину, Арсений взял себя в руки. «Я еду ненадолго, я скоро вернусь обратно и придумаю, что мне делать», – думал он.

Дорога до Луги была ему относительно знакома, но дальше, судя по указателям, начиналась какая-то дичь: Владимирский Лагерь, Ротный Двор, Рубежок… Заехав в небольшой городок Струги Красные, находящийся неожиданно далеко от трассы и вызывающий ассоциации с чем-то кровавым, Арсений купил на железнодорожной станции чрезвычайно подробную карту Псковской области. В глаза тотчас бросились названия: Горелки, Рубилово, Пыталово… Этот край принял на себя столько военных действий, что было удивительно, как в нем вообще осталось хоть что-то живое. За окном автомашины проносились перекошенные крестьянские дома, несколько раз попались почти полностью заброшенные деревни с заколоченными окнами изб. Иногда на трассе встречались лениво прохаживающиеся из стороны в сторону солдаты-срочники с сигаретами в зубах – они напоминали оккупантов собственной же страны. Глядя на пустынные холмы Псковщины, Арсений никак не мог понять, какую ценность это мрачное холодное захолустье представляло для врага, если дальше его все равно не пускали – ценой подвига, ценой жизни. Кладбища этому краю были не нужны: могилой здесь казалось абсолютно все.

Шоссе позволило спрямить дорогу, и Арсений не стал заезжать в Псков. Недалеко от Острова названия деревень наконец-то приняли мирный сельскохозяйственный настрой: Усадище, Хомутинино, Пригон, Стадник. Увы, это было лишь прикрытием. Всю свою историю Остров был именно крепостью и превратился в обычный уездный город лишь через сто двадцать лет после смертельного, как казалось сначала, удара Стефана Батория, сумевшего уничтожить детинец вместе с его защитниками. Святыню Острова – икону «Сошествие в ад» – увезли в Русский музей Ленинграда уже в советское время. Правда, этот ад все-таки догнал легендарную островчанку Клавдию Назарову – бывшую пионервожатую, сумевшую во время гитлеровской оккупации организовать в городе диверсионную группу. Когда Клаву повесили на базарной площади, ей было всего двадцать два года – столько же, сколько и Наташе Петровой в 1918 году. Остальные подпольщики, казненные немцами, были еще моложе… «Я еду правильной дорогой», – решил Арсений, сворачивая с магистрали в сторону города.

К концу две тысячи нулевых Остров не представлял собой ничего особенного. Много новых домов, мало старых (видимо, город сильно пострадал при военных действиях), ужасающая бедность, плохо одетые немногочисленные жители. Недалеко от города – несколько военных гарнизонов и зона строгого режима; на главной площади вместо ожидаемого бюста Ленина – памятник Клаве Назаровой. Заметив краеведческий музей, Арсений решил зайти: где же еще можно что-то узнать о жителях города начала века? Но Гражданская война в Острове была накрепко вытеснена Великой Отечественной. Небольшое помещение музея было до отказа заполнено стрелковым оружием советского и германского производства и даже восстановленной военной техникой, а неподалеку от музея, прямо посередине детской площадки, стоял небольшой военный самолет с номером «25».

– Самолет Руцкого, – гордо сказала какая-то женщина, обращаясь к Арсению.

– Кого-кого?

– Да Руцкого, политика. Летал он на нем.

– А…

Кроме музея, самолета и памятника в городе обнаружилось несколько храмов и цепные пешеходные мосты причудливой конструкции с подвешенными сверху романтичными фонариками. На открытии этого моста, как узнал Арсений, присутствовал сам император Николай Первый. Все это было само по себе интересно, очень красиво, но совершенно бессмысленно. Изучать достопримечательности оказавшегося по-своему привлекательным города казалось Арсению неуместным: чувство, впервые появившееся в петербургском метро, почему-то уже никуда не исчезало. Жизнь в обмельчавшем мире среди обмельчавших людей для Арсения не имела смысла, а мирный Остров, заполненный праздно шатающимися обывателями, непоправимо измельчал. Если вообще когда-то был иным.

При этом Арсений прекрасно помнил свое начавшееся омерзение к Петербургу, но сути дела это не меняло: Остров оказался для него безнадежно чужим даже на том, подсознательном, неконтролируемом уровне, где обычно действует генетическая память. «Эх, права была Ленка, не Петров я по роду», – думал Арсений. Начинало смеркаться, и неопределенность ситуации постепенно начинала нервировать. Поездка оказалась глупой, но о возвращении в ставший чужим за время ссор с женой дом тоже не могло быть и речи. Вернувшись в машину, Арсений включил обогрев и задумался.

Внезапно ситуация стала ему полностью понятной. Он хлопнул ладонью по рулю и громко, вслух сказал:

– Все ясно! Они хотят реальности, хотят, чтобы я врал себе! Никогда! Теперь-то мне ясно, что надо действовать так, как подсказывает интуиция, сердце!

Арсений перепарковался к торговым рядам. Отвращение к миру не уходило, но он продолжал настойчиво следить за проходящими возле оживленного места людьми, мечтая увидеть среди них хоть кого-то, кого можно было бы полюбить так же, как Наталью Григорьевну или, на худой конец, Клаву Назарову. Иногда ему казалось, что он почти уловил знакомые черты в той или иной женщине, но не мог заставить себя сдвинуться с места: сумерки принесли с собой ощущение опасности. Сочетание страха и влечения начинало отчетливо напоминать психическое расстройство, и Арсений почувствовал это. «Нет, – тряхнул он головой, – я должен взять себя в руки».

Когда метрах в пяти от дальнего фонаря из-за торговых рядов вышла женщина с длинной светлой косой, Арсений почувствовал что-то сходное с ударом тока и не смог сопротивляться этому чувству. Выскочив из машины, он побежал наперерез, не имея ни малейшего представления, что он будет сейчас делать. Тем временем прекрасная горожанка уже покинула круг света и слилась с вечерними прохожими. Остановившись у торговых рядов, Арсений почувствовал, что теряет разум от ярости. Он не знал, кто эта женщина, но чувствовал себя так, словно она принадлежала ему, а теперь ее наиподлейшим образом украли. Неожиданно возникшее влечение переродилось в беспредметную и жестокую жажду мести. «Убью!» – подумал Арсений и оглянулся по сторонам.

Вора долго искать не потребовалось. Под светом одного из фонарей, освещавшего торговые ряды, остановился огромный жилистый мужик в наколках, напоминавший только что вышедшего из зоны зэка. Прислонившись к стене, он ничего особенного не делал – просто бессмысленно смотрел перед собой. Островчане обходили его стороной, и Арсений почувствовал по их поведению, что громила – не местный и явно привык добиваться своего одной лишь грубой физической силой. Это был враг, однозначный и стопроцентный антипод того, что хотел найти в себе и не находил Арсений. Но в этом было и избавление…

Повернувшись к зэку, Арсений почувствовал прилив ярости.

– Ты чего пялишься? На опохмелку подкинул бы лучше, – прорычал зэк, почувствовав на себе пристальный взгляд.

– Бог подаст, – пробормотал Арсений и бросился вперед.

Ответом ему был удар в челюсть. Мгновением позже мир схлопнулся, словно шторка старинного фотоаппарата, и эта картинка осталось последней в сознании княжеского потомка, 33-летнего Арсения Дмитриевича Петрова.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Караковский Алексей

Родился в 1978 году в Москве. С 1993 года – профессиональный музыкант, играющий на стыке жанров рок-н-ролла, джаза и авторской песни. Несколько позднее стал писать прозу и стихи, переводить современную американскую и украинскую литературу. Много путешествовал, учился наукам и языкам, а в 2000 году закончил факультет педагогики и психологии Московского Педагогического Государственного...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ОСТРОВ. (Проза), 142
ПАРАЗИТНЫЙ ТЕКСТ И МАССОВОЕ КНИГОИЗДАНИЕ. (Критика), 120
ТРИНАДЦАТАЯ РЕИНКАРНАЦИЯ. (Поэзия), 079
КОНЦА СВЕТА СЕГОДНЯ ЯВНО НЕ БУДЕТ (Критика), 069
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА НА ПОРОГЕ ЭПОХИ ПРОЦВЕТАНИЯ. (Публицистика), 065
ЧАРЛЬЗ БУКОВСКИ. ИЗБРАННОЕ. (Патерик), 063
О поэзии В.Лейковской (Патерик), 062
КОНЕЦ СЕЗОНА (Проза), 059
ПОЛИТЭКОНОМИЯ СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ БУРЖУЕВ. (Критика), 057
СОВРЕМЕННАЯ УКРАИНСКАЯ ПОЭЗИЯ. (Патерик), 056
ЧУДЕСНОЕ УТРО. (Юмор), 056
СЕРГЕЙ ЖАДАН: БУДДИЗМ ПО-УКРАИНСКИ. (Патерик), 056
МИНСКИЙ ВУДСТОК: ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ. (Публицистика), 053
ЛИТЕРАТУРА В ИНТЕРНЕТЕ: УБЕЖИЩЕ НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ. (Критика), 052
МОСКВА, ВЫХИНО, КОНЕЦ СВЕТА. (Поэзия), 050
СТИХИ (Поэзия), 046
ФЛЕЙТА СЯКУХАТИ. (Проза), 021
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru