Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Родион Вереск

г. Саранск

И ГОРОД БУДЕТ БОЛЬШИМ

Повесть


Всё трава, мой друг,
Это всё трава.
Не задерживайся,
Проходи.
Е. Берсенева

1. Чыжоука

У двоюродной тётки Нади было какое-то птичье лицо. Когда она поворачивалась в профиль, убирала назад волосы, приглаживая редкие седеющие пряди, запахивала длинные широкие полы плаща, казалось, что готовится взлететь. И в зеркале, отражающем кусок прихожей с бледно-серенькими обоями, будто бы виделось низкое пасмурное небо.

Она почему-то всегда появлялась не то в дождь, не то в снегопад. Войдёт с лестничной площадки, пахнущая неуютной, холодной улицей, обнимет, обдавая остатками ветра, и начнёт раздеваться, разуваться, махая длинными руками. Давно уже не приезжала из своего Минска, была, может, всего раз или два за последние годы. Стала довольно нелюдимой, особенно после того, как 12 лет назад погибла её дочь… Это первое, о чём придётся вспомнить, переступив порог. Лифт разомкнул тугие металлические двери как раз напротив дверей квартиры. Круглый чёрный глазок. Круглая железная ручка. Круглый звонок. Динь-дон…

Лицо было всё таким же птичьим. Правда, это была уже не столь подвижная птица, как раньше. Подбитая какая-то.

- Лорочка, ты что-то долго. Питерский поезд ведь где-то около восьми приходит?

- Да, а я разве долго? Минут за сорок добралась.

- На автобусе?

- Нет, я на метро поехала. Я этот автобус, про который вы говорили, чё-то не нашла.

- Так он на Кирова останавливается! На той улице, которая прямо у вокзала начинается, между двумя башнями. Видела две башни, как с вокзала вышла?

- Да я знаю эти башни, я же в детстве здесь много бывала. Я просто как-то сразу оказалась у входа в метро и решила поехать вторым путём…

- Ну, ладно, раздевайся и проходи на кухню… В туалет… не надо? – оборачиваясь, тётя Надя высоко взмахнула рукой. – Да, тапки вон там, синие.

На завтрак были оладьи. Продолговатые, с хрустящей каёмкой, с зажаренными пузырьками закипевшего теста. Лора макала их в сгущёнку и всё время вытирала руки, складируя рядом с тарелкой комки мятых салфеток. Она терпеть не могла, когда у неё в чём-то испачканы руки. В коридоре раздались неспешные ленивые шаги. Это проснулся Ромка, троюродный брат, который когда-то, во время одного из своих первых приездов в Питер, потерялся на стрелке Васильевского острова в погоне за голубями, и тётя Надя вместе с мамой носились сломя голову, пока Лора с Ксюхой не нашли его спокойно плюющим в воду с моста.

Высокий, худой, в широкой болтающейся футболке, которая велика на пару размеров, в потёртых домашних джинсах и шлёпках на босу ногу. Лицо довольно узкое, стал больше похож на отца. Наклонился через стол поцеловать троюродную сестру. Лора почувствовала еле уловимый запах не то дезодоранта, не то геля для душа, и почему-то вспомнила, какие у Ромки в детстве были пушистые русые волосы, пахнущие шампунем «Кря-кря».

- Рома, оладьи, - мимоходом произнесла тётка, гремя посудой.

- Ага, - ответил Рома и сладко потянулся, доставая руками до люстры.

Нужно было о чём-то поговорить. Лора заняла выжидательную позицию, перекатывая во рту горячую оладью, но потом поняла, что придётся действовать первой.

- У вас тут, говорят, продукты заканчиваются. Соли нет, спичек…

- Главное – сигарет, - усмехнулся Рома. – А вместо соли стало модным соевый соус покупать.

Он как-то дёрнул глазом – не то подмигнул, не то это произошло случайно

- Я предусмотрительно привезла целый блок.

- О! Тема… Перекурим после завтрака?

- Ты к экзаменам лучше готовься! - переворачивая оладьи, поучительно произнесла тётя Надя, - У тебя впереди все основные сдачи.

Рома ответил молчанием. Лора решила, что пора снова взять слово.

- Как экзамены-то твои?

- Да, написал вчера тестирование по русскому….

- И когда результат?

- Сказали, после 20-го… Мам, а у нас ещё есть сгущёнка?

Кажется, этот тип голоса называется «баритон». Лора плохо разбиралась в градации голосов, зато хорошо помнила, каким писклявым и капризным был её троюродный братец лет тринадцать назад и как они с Ксюхой старались побыстрее спихнуть его матери, чтобы он не мешал смотреть видик или красить ресницы.

- За его русский я боюсь больше всего, - замахала руками тётя Надя, доставая из холодильника жестяную сине-голубую банку сгущёнки. – Хотя русский для него, по крайней мере, родной. А мне говорили, что негласно предпочтение отдают тем, кто сдаёт белорусский – у нас же можно выбрать - но белорусский он всегда учил из-под палки. Сколько бабушка с ним ни пыталась разговаривать, ничего, кроме Чыжоука говорить не хочет.

- Чыжоука – это прикольно, - усмехнулась Лора. Её лицо улыбалось широко и всё сразу, как будто кто-то поднял крышку лакированного рояля и со всей силы взял мажорный аккорд. – А ещё мне очень нравится Чызбургер.

- Фу, такая дрянь! – скривился Рома

- Дрянь, конечно! Но звучит потрясающе…

- Белорусский язык вообще очень мелодичный, - вступила тётя Надя, - Мне вот очень нравится, как звучит по-белорусски моё имя: Надзея, а русский вариант «Надежда» так себе.

- Вера, Надежда, Любовь… - многозначительно протянул Рома

- Свобода, равенство и братство, - подхватила Лора.

- Ха! А я думал, ты скажешь что-нибудь вроде «Православие, самодержавие, народность».

Теперь он уже подмигнул по-настоящему, но всё равно как-то неуверенно, словно стеснялся.

- Ещё немного, и пора будет говорить именно так.

Оладий Лора не ела, наверное, лет сто пятьдесят. Мама не любит их печь, предпочитая блины. Они получались у неё бледными-пребледными, как чьё-нибудь уморенное лицо, а тёти Надины были, наоборот, толстенькие, золотисто-жёлтые, словно, словно… вот это огромное, освещённое солнцем озеро, которое виднелось из кухонного окна. Кажется, это даже не озеро, а водохранилище. По крайней мере, так все его называли, когда Лора приезжала в Минск в детстве. Как-то раз их с Ксюхой отпустили гулять одних, они пробрались к самой воде и наблюдали из камышей за рыбаками в замызганных куртках, примерно такого же цвета, как и зарастающая ряской вода. Рыбаки негромко разговаривали, вворачивая через каждое слово мат, и в те редкие моменты, когда клевало, над зарослями трепыхалось узкое серебристое тельце пойманной рыбёшки. А они с Ксюхой играли в партизан. В Минске, как убедилась Лора, в партизан играли даже девочки. Само это слово пестрело почти на каждом шагу: магазин «Партизан», кинотеатр «Партизан», Партизанский проспект. Ксюха залегла в камышах и постоянно держала указательный палец у губ. В полном молчании они пролежали не меньше получаса, пока у Лоры окончательно не затекла шея. А потом, «выбираясь из окружения», как говорила Ксюха, они завязли в болоте и пришли домой с совершенно мокрыми ногами.

Кажется, в квартире проснулся кто-то ещё. Раздавшиеся в коридоре шаги, скорее всего, принадлежали мужчине: размеренные, спокойные – топ, топ…Через несколько секунд в кухню вошёл дядя Вова. Заспанный, наполовину облысевший, с ёршиком пшеничных усов и окладом пробивающейся бороды. Лора стыдливо сгребла в охапку использованные салфетки.

- Лорка! Красавица какая стала! – грустно улыбаясь, произнёс он, чмокнул привставшую Лору в щёку и подмигнул – ловко, лукаво. Точно! Как же она забыла? Он же всё время кому-нибудь подмигивает. Это у них семейное.

- Лорка – это испанский поэт и драматург! – с набитым ртом промямлил Рома.

- Ты прожуй лучше сначала, студент! – дядя Вова отвесил Роме щелбан.

- Если бы студент! – всплеснула руками тётя Надя. – Вов, иди умывайся и садись за стол!

В детстве Лору часто дразнили «Лорка-хлорка», и из-за этого она терпеть не могла своё имя. В ответ огрызалась, а иногда и давала волю рукам, за что слыла несдержанной и регулярно получала по поведению «неуд». При слове «несдержанный» ей представлялся растущий ртутный столбик, пробивающий стекло градусника и выплёскивающийся наружу. И совладать с этим «градусником» бывало невозможно. А к имени до сих пор не привыкла. Казалось, оно больше подходит для грубых неотёсанных тёток, которые работают кондукторами, гардеробщицами, уборщицами, моющими каждое утро пол с хлором, выжимающими над ведром грязную тряпку красными замёрзшими руками.

Дядя Вова вышел из ванной с мокрым, наскоро вытертым лицом, отодвинул табуретку, сел за стол, придвинул тарелку.

- Вот так и живём, Лора, - сказал он.

Фраза повисла в воздухе ниспадающим аккордом. На сковородке шипела новая партия оладий. Солнечные лучи подсвечивали гранёную вазу с конфетами, и казалось, будто они поджариваются на ровном ярком огне.

Снова шаги в коридоре. Шаркающие, семенящие. Ещё мгновение – и показалась баба Настя: хрупкая, немного сутулая, с лиловатой сединой.

- А я слышу, на кухне какое-то оживление. Ну, думаю, пора просыпаться. Здравствуй, Лорочка! Здравствуй, родная! Какая большая стала! Сколько тебе уже?

- Двадцать семь.

Баба Настя издала положенный по закону жанра вздох удивления.

- Ну, точно! Ксеня же на год тебя старше!

- На год…

Теперь уже Лорина фраза напомнила минорный аккорд. Бывает так иногда: вернёшься осенью на пляж, где ещё каких-то пару месяцев назад играла музыка, пахло шашлыками, носились туда-сюда дети, перекинув через головы разноцветные спасательные круги. А теперь тут ровная гладь воды с поднимающимся над ней паром, мокрый песок, исколотый дождём, несколько жёлтых листьев плещутся у берега. Тишина… Когда все вдруг замолчали, у Лоры возникло ощущение, будто в эту самую минуту наступила осень, хотя за окном был июнь, и из приоткрытой створки окна вдруг потянуло запахом летней пыли вперемешку с сигаретным дымом.

- Опять соседи курят! – цокнула тётя Надя. - А весь дым идёт к нам. Вова, закрой окно!

Большую комнату здесь по традиции называли залом. Белый кожаный диван, прозрачный журнальный столик, широкая чёрная плазма телевизора в пространстве, разделяющем две части серванта. Пупырчатые обои. Огромная Ксюхина фотография. Детская. Странная какая-то, ненатуральная. Лора не помнила такой свою троюродную сестру: большое круглое лицо, чересчур выразительные синие глаза, пышные белокурые волосы, напоминающие нимб. Ксюха была обычной девочкой из спального района, довольно худенькая, бойкая. И глаза у неё вроде бы были серые, а не голубые. По крайней мере, уж точно не такие, как у Мальвины. Вот её реалистичное фото: кадр, сделанный на плёночную «мыльницу»: Ксюха с одноклассницами около кустов с распускающимися листьями. Почему-то хмурая. Видимо, тут ей уже лет шестнадцать, совсем незадолго до гибели…

Лора вдруг почувствовала себя героиней старого советского фильма «Москва – Кассиопея», про пионеров, которые полетели на поиски инопланетян, превысили скорость света и совершили скачок во времени. В итоге их по видеосвязи приветствовала повзрослевшая одноклассница Милка, ей к тому времени было уже 40 лет. И Лора вполне ощущала себя этой самой Милкой, которая, глядя на фото шестнадцатилетней Ксюхи, пытается найти с ней общей язык с высоты своих двадцати семи.

Тот утренний телефонный звонок, шлейф от которого тянется до сих пор... Самое начало лета. Голос Дяди Вовы, услышанный в трубке мамой, наверное, звучал глухо после бессонной грозовой ночи. Мама с раскрасневшимися глазами, отец прижимает её к плечу. В коридоре всё время горит свет. В этот же день мама срочно уехала в Минск и потом постоянно звонила и всхлипывала. Страшнее всего было увидеть тётю Надю. Примерно так же, как страшно видеть человека, у которого вместо глаза – пустая темнеющая глазница или вместо руки – закруглённая культя. Лору целый день тошнило. Она поняла, что боится смотреть телевизор. Но вечером отец всё равно включил «Новости», и там показывали Минск. Кареты «скорой помощи», больничные коридоры, врачи в белых халатах, раздающие интервью…

- Лорочка, ты не хочешь прилечь с дороги?

Тётя Надя заглянула в комнату так, будто не решалась войти.

- Нет, тёть Надь, я сейчас в душ схожу и поеду.

- Что, уже сегодня?

- Ну, конечно! У меня времени мало.

- Я уж забыла, про что ты пишешь диссертацию?

- Про лагеря смерти на территории Польши и Белоруссии во время Второй мировой войны.

- Вот я помню, что про что-то такое страшное…

Тётя Надя осторожно вошла в комнату, подошла к телевизору.

«Вот, сейчас…»

- Видела Ксюшеньку?

- Да, видела.

- Мне, честно говоря, больше вот эта фотография нравится, - тётя Надя вздохнула. - Она сделана за две недели до её смерти. Они с девочками у школы фотографировались.

Нужно было срочно что-то сказать.

- А я и смотрю, что вот та, большая, какая-то неестественная.

- Эта? Почему не естественная? Это она в детстве, ей шесть лет тут. Может, только глаза подретушировали. У неё они и правда не такие ярко-синие были…

«Ну, говори что-нибудь, балда!» - мысленно ругала себя Лора.

- Если надо, я с Ромкой могу историей позаниматься. Правда, я и сама уже не всё помню.

- Позанимайся, Лора, может, хоть ты его разговоришь. А то в последнее время постоянно дуется на нас с отцом, особенно на меня. Он же на журфак хотел поступать, но я его не пустила.

- Почему?

- Потому что он у меня единственный ребёнок.

2. Соль

Пробка, как всегда, начиналась около площади Якуба Коласа. Светофор перед трамвайной линией, перекатывающийся через перекрёсток бирюзовый трамвай, поворот и снова затор перед очередным поворотом. На редкость бестолковое место! Дальше надо бы направо, а потом налево, и там уже прямая дорога, но ведь нет! На неё нет левого поворота. Приходится делать лишний крюк и потом снова давиться в пробке перед очередным светофором. Недаром дочь не хочет покупать машину и спокойно обходится метро. И поехать бы сегодня на метро, если бы не нужно было с самого утра срочно попасть на работу. Там одному больному стало хуже. Перенёс на днях обширный инфаркт. Фамилия ещё такая дурацкая – Околотников. Еле запомнила. Родственникам не давать никакой надежды. Никакой. Чтобы потом всё пошло легче… Теперь вот приходится возвращаться через полгорода, назад. Хоть до дома будет близко.

Жиденький скверик посреди площади, чёрная широкая спина национального поэта, сидящего на камне. Такова была задумка скульптора. Это место когда-то называлось Комаровка. Грязная бедная деревенька в заболоченной пойме Свислочи, которая раньше, вероятно, была не такой полноводной, как сейчас. В школе долбили, как «Отче наш»: вот-де, была неухоженная рабочая окраина, развилка двух больших дорог: Борисовского и Логойского трактов. Оживлённое, торговое место, через которое каждый день проезжали сотни возов. Здесь же, неподалёку, находится зелёный деревянный домик, где в 1898 году проходил первый съезд РСДРП… Вся эта пионерская чушь застряла в голове, как неизвлечённый осколок снаряда. В этот самый домик ломились целыми школами, как в мавзолей Ленина, черт бы его побрал!

А потом ещё жили здесь неподалёку с мужем и дочерью – много лет, пока не переехали в Уручье. Дом – плоский, пятиэтажный, с крытыми входами в подвалы со стороны двора, с подъездом, в котором никогда не закрывалась дверь, отчего всегда были сквозняки. Через дорогу – корпуса завода с огромными окнами, похожие на гигантские неподвижные автобусы. И сыплющийся с неба снег. Почему-то этот период жизни всегда вспоминался зимним.

Телефонный звонок раздался, как только загорелся зелёный. Повернуть руль, подхватить вибрирующую трубку, принять вызов, поднести к уху.

- Да?

- Светлана Евгеньевна, это Люда. Околотников умер.

Пауза. Выдох.

- Значит, умер… Давно?

- Только что. Пять минут назад. Полная остановка сердца.

- Ну что ж, подготовьте как следует родственников. У него там, по-моему, жена?

- Нет у него жены. Мать к нему всё время приходила.

- Мать, говорите?.. – выдох. - Люда, я сейчас за рулём, мне не очень удобно говорить. Я перезвоню минут через двадцать, если хотите?

- Да нет, не нужно. Я просто хотела вам сообщить.

- Спасибо, что сообщили… Жаль, не старый ведь мужик ещё был.

- Ладно, я сейчас всё сделаю. Не волнуйтесь!

- Спасибо, Люда!

Новенькая медсестра. Пришла из какой-то районной поликлиники. Толковая. Как будто уже много лет ассистирует в операционных. Судя по всему, ровесница Ленки. Сын у неё… Вспомнив об этом, Света машинально прибавила скорость. Неприятные мысли – они как чернильная клякса: капнешь – и пятно расползается, расползается, и ничем его не сведёшь, сколько бы ни тёр и ни слюнил. Сосредоточиться на дороге. Красный сигнал сменился на зелёный. Впереди свободно. Перестроиться в эту полосу, обогнать автобус, затем другой автобус. Вон оно, это угловато-шарообразное здание, сверкающее на солнце своими серо-голубыми стеклянными боками, построенное несколько лет назад на отшибе и открытое с большой помпой: Национальная библиотека и архив в прямом смысле слова в одном флаконе. Вроде бы недавно некий иностранный журнал включил его в список самых уродливых зданий мира. Почему бы и нет?

Припарковав машину, Света снова натолкнулась на какую-то неприятную мысль: что? Нескончаемая очередь за валютой? Разбухшие вдвое цены в магазине? Нет, ерунда! Утренняя ссора с мужем. Дело, впрочем, давно уже идёт к разводу. Скажи ей кто-то об этом ещё каких-нибудь пять лет назад, она бы возмутилась: уж в этом ей повезло - брак был крепок, как старый дубовый стол. Скоро уже тридцать лет, как они вместе, и вот теперь, похоже, пора осознать, что остаток жизни придётся провести порознь. А что, собственно, мешает? Дочь выросла, у неё своя семья. Квартира мешает. Как делить недавно отремонтированную трёшку, в хорошем районе, рядом с парком и в десяти минутах пешком от метро? Как подумаешь об этом – и разводиться не хочется. Не хочется ничего начинать, в это влезать. Может, пронесёт как-нибудь? «Ни фига, не пронесёт!» - насмешливо говорил внутренний голос. – «Считай, что он тебе уже не муж…»

К пятидесяти с хвостиком слово «секс» само собой исчезло из обихода. Его заменили слова «супермаркет», «квартплата», «пробка», «диссертация». Над ней Света работала уже лет пять и твёрдо решила закончить в этом году, хотя никто никуда её не гнал. Она сама себя куда-то гнала, создавая иллюзию, что к её жизни ещё применимо словосочетание «всё впереди».

«Так что, не поедешь с нами к Женьке в субботу?» - спросил Гена за завтраком, поднося к губам чашку с горячим растворимым кофе. Та ещё гадость! Света терпеть не могла это пойло!

«С нами – это с кем?»

«Со мной и Ленкой».

«А что, Лена изъявила желание ехать?»

«Я пока её не спрашивал, но, думаю, она не откажется, если ты её не настроишь?»

«Почему это я должна её настроить?!» - Света прекратила мешать сахар в чае, который только что заварила.

«Потому что ты всегда настраиваешь её против Женьки. Сама знаешь, почему».

«Вот что, я не собираюсь с тобой с самого утра выяснять отношения. Дай мне спокойно позавтракать».

«А чего их выяснять? Мы и так друг про друга всё давно выяснили. Знаем друг друга как облупленные».

«Вот и отлично. Мне даже кажется, что мы друг про друга знаем слишком много». - Гена хмыкнул и отхлебнул своего сладкого пойла. - «Что, опять в архив поедешь? Диссер зовёт?»

«Я не понимаю, почему ты так издевательски относишься к тому, что я решила на старости лет написать докторскую. Завидуешь, что ли?»

«Да нет, это ты завидуешь. Причём всем подряд. Женьке, например, за то, что у него есть внук и скоро второй будет, а у нас нет внуков. И не будет, видимо».

Тёмно-жёлтое пятно чая, трепыхающееся в чашке на ламповом свету, неестественно заблестело, и Света тут же закрыла глаза.

«Гена, у тебя паранойя», - сквозь зубы произнесла она как можно отстраненнее.

«Да нет. Это у тебя паранойя. Поэтому ты не хочешь видеть моих внучатых племянников».

«Я никогда такого не говорила».

«А чего тут говорить? Ты доказываешь это своим поведением».

Было такое чувство, что находишься на допросе и тебе дали понять, что в любом случае уличат в преступлении – совершал ты его или нет. Если бы существовал такой механизм, который в этот момент позволил бы «перекрутить плёнку» вперёд, Света бы обязательно им воспользовалась. Всё закончилось тем, что они в полной тишине закончили завтракать, а потом Света не попрощавшись вышла на лестницу, вызвала лифт… Пока кабина долго ползла на четырнадцатый этаж, она смотрела в узкое окно лестничной клетки: зелёно-голубое городское лето раскочегаривалось, набирало скорость. Автобусная остановка поблёскивала на солнце своим стеклянным изгибом крыши. Было жутко тоскливо оттого, что ещё одно лето пройдёт впустую.

Гена наверняка сегодня снова что-нибудь напишет в своём ЖЖ. Он полюбил это и теперь регулярно туда писал, вывешивал какие-то идиотские фотографии: вид из окна спальни, чашка кофе около компьютерной клавиатуры, старый чёрно-белый вид города, с тёмно-серыми кустами и белыми балясинами, с выныривающим из-за угла толстобоким троллейбусом. Света заходила на его страницу и читала все эти записи, что немного помогало найти общий язык, но в последнее время и этот способ перестал себя оправдывать. Иногда Генка что-нибудь вешал «под замок», это чаще всего происходило после ссор, и можно было лишь догадываться о том, какими словами он называет жену. А вообще, у него неплохо получается писать. Мог бы, наверное, журналистом стать, хотя всю жизнь был физиком, даже в те времена, когда люди бежали из лабораторий – либо за границу, либо становились какими-нибудь риелторами или страховыми агентами. «Завидуешь, что ли?» - говорит он чуть ли не каждый день.

Это не назовёшь словом «завидовать». Это нечто глубже, объёмнее, въедливее. Это укореняется, как полынь, и растёт вниз, и вбок, и снова вниз. И ты замечаешь, что тебя окружает всё меньше людей, а ты отпускаешь их, закрываешься от них, и теперь ещё тоскливее оттого, что проходит очередное лето.

Снова телефонный звонок. Ленка.

- Мам, я, конечно, понимаю, что наивна, как Красная Шапочка, но у тебя не осталось лишней валюты?

- Валюты? Смеёшься, что ли? Мы ещё на прошлой неделе последние евро потратили. Всё подчистую.

- Мы тоже… Витьке зарплату задерживают.

- Что, так и не выплатили?

- Теперь в конце недели обещают.

Громкий вздох в телефонную трубку. В детстве она так вздыхала, если что-нибудь не получалось: надеть кукле платье, нарезать морковь для супа, сорвать краснеющее яблоко, висящее слишком высоко.

- Продукты у вас есть? К нам приезжайте, если что…

- Есть продукты. Соли только нет. И сахара тоже…

Опять вздох.

- Соль у нас тоже закончилась. Отец обещал принести – у него коллега на работе где-то достаёт.

- Ладно, мам, забей. Нет соли – и хрен с ней. Здоровее будем.

3. Библиотека

Лора пошла на исторический, потому что ей не давал покоя двадцатый век. Она слышала или читала какую-то бульварную историю в духе журналов про инопланетян: мол, души выстраивались в очередь, чтобы жить именно в эту эпоху и родиться именно в это десятилетие, в середине восьмидесятых годов двадцатого века. И ещё прочла у кого-то: «Раньше моя фантазия доходила только до этой черты – 2000-й год…» В двухтысячном Лоре было шестнадцать. Десятый класс. Лето. Последняя в жизни скучнейшая смена в лагере. Белые ночи. Посиделки с пивом и гитарой «на районе». Первое в жизни ощущение того, что весь город принадлежит тебе – от сырого леса, незаметно подступающего к панельной двенадцатиэтажке, до чёрной глади воды, отражающей кляксы фонарей. Ощущение чего-то растущего, раскрывающегося, поднимающегося верх – над суковатыми ветками тополей, над балконами, на которых выставлены лыжи и велосипеды, над залитыми гудроном крышами, над серым полотном проспекта с наполовину стёршейся зеброй пешеходного перехода… А если отмотать плёнку на сто лет назад, на этом же месте будет заболоченный луг и пара пасущихся коров, да кривая крестьянская избёнка где-то поодаль.

Поначалу хотелось идти на географический. Лора любила рассматривать старенький советский атлас, в котором мир ещё делился на «тот» и «этот», а наверху, ближе к Северному полюсу, розовело огромное пятно, занимающее 16% суши. Лора представляла себе, что на этой самой карте, умещающейся на книжном развороте, рядом с названием «Ленинград», вдруг начинает мелькать «маячок», крохотная точечка, обозначающая Лорино место в мире. И здесь, на этой же карте, умещается всё, что есть вокруг: теснота, сплошная теснота, и скрыться от неё можно, если только передвинуть «маячок» в какую-нибудь пустыню – неважно, песчаную или ледяную.

Казалось, что в двадцатом веке мир, наконец, научился жить, пройдя путь от окровавленных трамвайных рельсов Петрограда до рушащихся башен-близнецов Нью-Йорка. Чёрно-белый Минск в бесцветном пламени кинохроники находился как раз между этими двумя точками.

Прежние приезды к минским родственникам часто попадали на майские праздники: тюльпаны в вазе, военные марши по радио, толпа перед вечным огнём. В один из таких приездов мама с тётей Надей и ещё кем-то поехали в Хатынь.

«Нет, эта экскурсия совсем не для детей», - заявила мама, надевая босоножки. – «Баб Настя отведёт вас в парк на карусели».

К тому времени Лора уже разучилась реветь из-за ерунды. Они втроём – с Ксюхой и бабой Настей – долго ехали на троллейбусе, вышли у парка, где народу было полным-полно. Солнце, пляшущее в сучьях, обдающий брызгами фонтан, трещины на асфальте, не успевшие просохнуть после дождя. Эта сцена потом вспоминалась по двум поводам: когда кто-то произносил словосочетание «мирное небо над головой» и когда в школе на уроке английского, будь он неладен, учительница требовала перевести фразу: «В воскресенье мы ходили гулять в парк».

В Хатыни Лора так и не была. В интернете легко найти фотографии: ровные квадраты могил, столбы, напоминающие печные трубы, тощий бронзовый старик, несущий на руках мёртвого ребёнка. Потом отец рассказал, что таких деревень, как Хатынь, в Белоруссии было больше шестисот, а эту вроде бы решили увековечить ещё и потому, что название перекликается с Катынью, где перед самой войной расстреляли польских офицеров, из-за чего поляки до сих пор готовы записать нас во враги.

Здесь, в бесформенном просторном зале архива, перед глазами у Лоры уже третий день были списки, списки, списки… Две огромные подшивки, которые она с трудом дотащила до стола. Вообще-то заказов здесь обычно ждут два дня, но Лоре повезло: у научного руководителя была знакомая, поэтому кое-что удалось заказать по телефону и получить в первый же день, ещё несколько подшивок должны были дать в ближайшие дни. Бумаги, прошедшие через валик печатной машинки. Документы комиссий по выдаче удостоверений «Партизан Белоруссии» с 1968 по 1975 годы. Хатынь она не трогала – про неё уже писано-переписано и кандидатских, и докторских, и книг. Научный руководитель сразу предупредил, что на эту хоженую тропу соваться не надо. В документах, которые выдали Лоре, чаще всего попадались печати из Докшицкого и Глубокского районов Витебской области. Там особенно активно действовало партизанское движение. И немцы, проводя карательные операции, выжигали десятки «Хатыней».

«№ 118. Акт о сожжении немецкими оккупантами деревень Докшицкого района и расправе с их жителями. (…) С 19 мая 1943 года гитлеровские разбойники только за пять м-цев своего гнусного хозяйничания сожгли 10 деревень в количестве 548 дворов. В этих деревнях гитлеровские изверги за время своего пребывания заживо сожгли 10 человек стариков и детей. Дер. Стенка: Козаченок Тит – 83 лет, Козаченок Евгения – 87 лет, Дайлидович Фекла – 83 лет, в этой же деревне гитлеровские мерзавцы зверски расстреляли 12-летнего мальчика Гмаряк В.С., женщине Дайлидович приказали лечь на дорогу и проехали через неё танком, с этой деревни немцы увезли в фашистское рабство 75 чел, хлеб и имущество сожгли…» (1)

Эти тексты, порой написанные от руки растекающимися жиденькими чернилами, производили примерно тот же эффект, что и перенасыщенная содой вода, которая при такой концентрации отдаёт сладковатым. Вот и Лора сейчас выделяла в себе не то сочувствие, которое априори испытывала к погибшим белорусам, а жалость по отношению к немцам, которым после войны предстояло жить с навечно закреплённым неподъёмным балластом. Кадр из раннего детства: вечер, работающий телевизор, бросающий полосы сиреневого света на паркет. На выпуклом экране – огромное деревянное строение, стены которого начинает охватывать пламя. Где-то кричат люди, и вокруг тоже много людей. Они начинают стрелять по этому высокому сараю, и только когда в окне под крышей появляется детское лицо, становится понятно, что кричат те, которые находятся внутри. Мама хватает Лору за руку и ведёт в другую комнату. Лора спрашивает, что там показывают по телевизору. «Вырастешь – узнаешь» - отвечает мама и, выходя из комнаты, закрывает за собой дверь. И приходится лежать, смотреть на убегающий под потолок рисунок на обоях и ждать, когда вырастешь. Потом Лора выросла и узнала, что это что были кадры из фильма «Иди и смотри», на которых было воссоздано сожжение Хатыни.

Казалось, что после войны все немцы должны были покончить с собой. Лора была уверена в том, что, будь она немкой, поступила бы именно так. И неважно – состоял её муж/отец/сын в СС или не состоял. Она совершенно не понимала, как можно нормально жить, зная, что сотворил твой народ. А потом где-то прочитала или услышала, что побеждённые нации потому и живут хорошо, что осознали свои ошибки. Немцы, японцы, французы - французы, которые сожгли Москву в 1812-м. И на их фоне - русские, украинцы, белорусы, да и все народы бывшего Союза, победившие фашизм и оставшиеся у разбитого поребрика. Как-то раз в школе на уроке истории одноклассник, отвечая у доски, рассказывал про первые дни Блокады Ленинграда, про то, как немцы сожгли Бадаевские склады и как хотели стереть город с лица земли. Учительница, поставив ему «пять», сказала:

«Только, ребята, давайте договоримся, что будем называть гитлеровцев фашистами, а не немцами, потому что не все немцы поддерживали Гитлера и фашизм».

Тогда Лора этому не поверила.

- Девушка, у вас не будет ручки? – спросил слева женский голос.

Лора молча протянула ручку.

«В целях наиболее эффективной помощи Красной Армии в деле быстрейшего разгрома немецко-фашистских захватчиков и освобождения нашей Родины приказываю:

1. Усилить удары по врагу, всеми силами и средствами помогать наступающей Красной Армии. Взять под настоящий контроль железную дорогу Минск- Бобруйск, подрывать вражеские эшелоны, разрушать железнодорожное полотно, взрывать мосты, перебивать рельсы, обстреливать вражеские паровозы, самолеты и цистерны с горючим из ПТР и пулеметов бронебойно-зажигательными патронами.

2. Контролировать шоссейные дороги Березино – Червень и Бобруйск – Пуховичи. Минировать и разбивать их, взрывать и сжигать мосты, нападать на колонны противника, передвигающегося по ним» (2).

- Спасибо, - снова сказал тот же женский голос.

Лора подняла голову и разглядела свою соседку. Белая блузка, бежевый пиджак. Каштановые волосы. Ей где-нибудь около пятидесяти, но сохранилась хорошо. Мама, кстати, красится примерно так же: тёмно-бордовые губы, в тон какая-нибудь брошь на воротнике, на пальцах, кроме обручального кольца, ещё обязательно перстень со сверкающим камнем, а носят эти женщины туфли на средней высоты каблуке, который при ходьбе издаёт глухой, как будто «подводный» стук. Соседка тоже навалила на стол несколько подшивок и читала их с совершенно обречённым видом, как будто её приговорили к нескольким годам в читальном зале архива. При этом она почему-то сжала оба кулака.

«Упёртая, как трактор «Беларусь», - подумала Лора и почувствовала к ней ничем необъяснимую неприязнь: отторжение, какое бывает у однополярных магнитов. Затем снова погрузилась в письма, заявления и распоряжения. И тут в зале погас свет. От этого не стало намного темнее, ведь за широченными окнами было солнечно и жарко, всё вокруг наполняла густая насыщенная синь. Захотелось зевнуть, уронить голову на подшивки и немного подремать, устроить себе незапланированную сиесту. Соседка тоже зевнула и откинулась на спинку стула.

- Интересно, и надолго это? – бросила она в воздух никому не адресованный вопрос.

- Пока кто-нибудь не заплатит за свет, - зачем-то ответила Лора и машинально улыбнулась.

- Да, это действительно смешно, - чмокнула соседка и, встав из-за стола, куда-то устучала своими предпенсионными каблуками.

Такое ощущение, будто объявили антракт. Задвигались стулья, зашуршали листы бумаги, у кого-то упала ручка и покатилась по полу, ярко сверкнула, попав в солнечный луч. Выйти покурить. На улицу, на свежий воздух. И по фигу, что придётся спускаться с высоченного этажа. Первой, кого увидела Лора, выйдя на широкое бетонное крыльцо, была её соседка по столу. Она стояла спиной, чуть повернувшись в бок, и как раз выпускала длинную струю дыма, в ту сторону, где колосилась рощица ярко-красных тюльпанов. Сигареты Лора нащупала в заднем кармане штанов. Пачка, как всегда, мятая, будто по ней прокатился комбайн. Последние две сигареты. А зажигалка-то – в рюкзаке!.. Значит, придётся продолжить диалог.

- Простите, у вас не будет зажигалки?

Соседка обернулась и продемонстрировала немного испуганное выражение лица.

- Да, конечно! – суетливо ответила она и, запустив руку в сумку, выудила из неё зажигалку.

Лора чиркнула и затянулась. Лето набирало обороты. Уже середина июня. Тётя Надя всё больше нервничает из-за Ромкиных экзаменов. Сегодня нужно с ним позаниматься – обещала же – теперь никуда не денешься. Хотя парень на дурака не похож.

- Вы диссертацию пишете?

Соседка спросила это, как учительница, которая интересуется, сделал ли ученик домашнее задание. Нет, всё-таки неприятная тётка. А почему – хрен её знает…

- Пытаюсь, - Лора выпустила струю дыма.

- Вот и я… Пытаюсь, - усмехнулась соседка в ответ. – И о чём пишете?

- Лагеря смерти на территории Польши и Белоруссии во время Второй мировой.

Эту фразу приходилось повторять, словно заклинание, которое должно помочь перелопатить все эти пудовые талмуды.

- Сурово. У меня, правда, тоже не слишком жизнеутверждающая тема.

Лора молча кивнула, давая понять, что задаёт ожидаемый вопрос.

- Экспериментальная медицина в нацистской Германии.

- Да, лихо. Я бы, наверное, не отважилась.

- Вы знаете, сколько раз мне приходилось слышать эту фразу?

- И много здесь документов, подтверждающих, что в лагерях проводились эксперименты?

- Не слишком. Я уже поняла, что нужно ехать в немецкие архивы. В Москве тоже кое-что есть. Только время для разъездов сейчас не самое подходящее. Вас как зовут?

- Лора.

- Лора? (брови на миг взлетели вверх) Меня Светлана. Очень приятно.

Ближе к вечеру, когда солнечный свет уже начал приобретать оранжевый оттенок, они вместе вышли на улицу, погрузившись во всё ещё жаркий городской воздух, и снова оказались перед тюльпанами.

- Может, вас подбросить? Вам в какую сторону?

Светло-красная «Ауди» приветливо пискнула в ответ на сигнал электронного ключа.

- Мне в Чижовку. Да тут до метро идти-то минут пять.

Светлана зачем-то усмехнулась:

- Чижовка – не ближний свет. Мои знакомые, которые там жили, раньше всё время жаловались на то, как долго и неудобно туда добираться.

- Не сказала бы. Я доберусь минут за сорок – сорок пять. Проверено.

- Ну, хорошо. Давайте я тогда довезу вас до метро – тут вот рядом станция «Восток». А живу я в Уручье.

- Поэтическое название, - усмехнулась теперь уже Лора, - Прямо так и слышу его в какой-нибудь мелодичной хоровой песне про Белоруссию в духе ансамбля «Песняры».

- Раньше так деревня называлась, которая стояла у ручья. У моего мужа бабушка там жила.

- А потом, как водится, деревню снесли, и им дали квартиру?

- Нет. Мы туда переехали, когда там уже район выстроили. Кстати, хороший район, хоть и за кольцевой.

В салоне машины стоял химический фруктовый запах. Не то яблоко, не то клубника – что-то такое сладкое, даже приторное, чтобы как можно громче заглушать запахи дороги, бензина и потных тел.

- И как вам Минск? - спросила Светлана, выводя машину на проспект, исчезающий на горизонте, посреди неба и леса.

- Я люблю Минск. – ответила Лора интонацией школьницы. И через несколько секунд добавила: - Я бы даже сказала, что это моя вторая альма-матер.

- Ну, если вы говорите, что у вас здесь родственники…

- Да, я в детстве часто сюда приезжала. Только последнее время почти не бываю…

- А я здесь родилась…

Света поправила свои очки, оказавшиеся «хамелеонами». Они сильно потемнели на солнечном свету, и теперь их обладательница была похожа на курортницу, вместо купальника зачем-то надевшую бежевый деловой пиджак с блузкой. Машина притормозила, и через боковое стекло Лора увидела красную приземистую букву «М», напоминающую раскрытую книгу.

- Спасибо вам большое! – сказала она, выбираясь на солнцепёк.

- До свидания, Лора! Думаю, ещё увидимся!

Светло-красная «Ауди» отчалила от тротуара и отправилась к горизонту. Небо было высоким и ровным, словно натянутая простыня.

4. Атлантида

- Беловежские соглашения не разваливали Союз. Они лишь закрепили то, что к тому моменту уже произошло. У дедушки Ельцина со товарищи другого выбора, увы, не было, хоть он и получал потом за это по башке вплоть до конца жизни.

Лора сидела на полу, облокотившись о белое кожаное тело дивана. Раскрытый учебник истории валялся посреди комнаты, страницами вниз. Ромка сидел на стуле около компьютера. Отдыхающий монитор демонстрировал разноцветные трубы, растущие из черноты и загибающиеся, как бесконечные проростки.

- А мне жалко Союз. Не как государство, а именно как Союз, - изрёк троюродный братец, утомлённый длинными пассажами из истории Полоцкого княжества и переместившийся на девять с половиной веков вправо по временной оси.

- Откуда в тебе эта великорусская канитель? Панславизмом хочешь заразиться? Довольно бесполезная болезнь.

- Можно подумать, есть полезные.

- Есть. Корь, например. Переболеешь разок – и на всю жизнь иммунитет. Болел корью?

- Кажется, да. В детстве, ещё до школы.

За стенкой, на кухне, тётя Надя уже гремела тарелками.

- Но вот с чем я согласна – так это с тем, что распад СССР стал «крупнейшей геополитической трагедией двадцатого века». Это уже слова дяди Вовы Путина. Его за это высказывание тоже не мочил только ленивый. А вот не поспоришь – и попробуй докажи, что это не так.

- Бабушка раньше всё время грустила по советской власти, а потом успокоилась вроде.

«Бабушка» и «советская власть» попадались вместе настолько часто, что Лора даже зевнула.

- Странно, что тебе жалко Союз. Ты же в нём даже не жил, не знаешь, что это такое.

- Нет, не жил. Для меня это что-то наподобие затонувшей Атлантиды.

- О! Это прибереги для экзамена по литературе, для темы «романтизм». Тоже мне, Атлантида!

- Ладно, хорош меня лошить. Ну, не Атлантида, так какой-нибудь перестроенный торговый центр.

- А вот это оригинальное сравнение!

- Я как-то зашёл в один такой, который находится в бывшем здании кинотеатра. Фойе разгородили на клетушки и понавешали туда всяких тряпок, понаставили шкафов с мобильными телефонами. А потолок всё равно один, да и пол тоже – такой, знаешь, из грязных каменных плит. И запах тоже всюду одинаковый: не то трубами прорванными тянет, не то затхлым подвалом. И лестница полукруглая ведёт наверх, и колонны – одна, другая, третья – как в каком-нибудь чёрно-белом фильме. И людей до жопы на всём этом разгороженном пространстве. Зоопарк какой-то…

- С такой картиной мира впору на журфак идти.

- А почему бы и нет?

- Мать-то пожалей хоть немного.

- Вот скажи, ты ощущаешь, что приехала в другую страну?

Ромка умел резко сменить тему разговора.

- Ощущаю. - Лора сглотнула слюну, - Когда вижу надпись «государственный магазин», а рядом – очередь в обменный пункт.

- Да это всё фигня!

- Ну, ясное дело!

В дверь просунула голову тётя Надя:

- Проголодались? Пойдёмте ужинать.

Грибной суп, приготовленный, скорее всего, к обеду и разогретый к закату, разлившемуся над пятном водохранилища. Крупные чёрные грибы, издающие на зубах едва уловимый хряск, разваренная картошка, какая-то крупа. Лора дула на ложку, как в детстве, когда всё делалось под контролем взрослых, следивших за тем, чтобы было так, как они скажут. Ромка ел и задумчиво смотрел перед собой – видно, там, в его голове, ещё барахталась Атлантида, распластанная по шестой части суши. Его мысли как будто иллюстрировала баб Настя, выплывшая к ужину из своей старушечьей комнаты, пахнущей едкими таблетками и озарённой бликами телевизора. За столом не хватало только дяди Володи, который должен был прийти с минуты на минуту.

- Ну что, Лора, скажешь о Ромкиных исторических познаниях?

Это прозвучало таким тоном, будто Ромка – породистый щенок, которого привели на выставку.

- Глубокие, как Чижовское водохранилище, - сказала Лора, прихлёбывая суп.

Все три её собеседника одновременно усмехнулись.

- Хотелось бы, чтобы было поглубже. - заворковала тётя Надя, - Хотя бы, как Нева.

Ромка демонстративно молчал с задумчивым видом. Лора поняла, что нужно быстро менять тему.

- Представляете, сегодня в архиве отрубили свет. Все выползли из зала, как тараканы – кто в коридор, кто на улицу.

- И куда же выползла ты? – подал голос Ромка.

- Я выползла покурить к клумбе с тюльпанами.

- Продвигается твоя научная работа? – спросила баб Настя. Точно так же она в своё время спрашивала о том, вымыла ли Лора руки и не холодно ли ей сидеть у окна.

- Продвигается. Думаю в Слуцк съездить, собрать материал про тамошнее гетто.

- Тут недалеко, - прохрипела баб Настя.

- Ну, не меньше двух часов на автобусе! – тётка Надя откусила хлеб с таким видом, будто его испекли из чугуна.

- Зачем туда ехать-то? Здесь, что ли, материалов мало? – Ромка, кажется, вышел из режима «зависания»

- Материалов по Слуцкому гетто не слишком много. Мне даже библиотекари сказали, что неплохо бы съездить в тамошний краеведческий музей.

- И когда поедешь? – не унимался Ромка.

- Не знаю. Завтра, наверное, не поеду. Может, послезавтра…

- Ну, а что ты изучаешь? Что за документы?

Кажется, баб Настя переключила тон с «детского» на «взрослый».

- Письма, распоряжения, отчёты комиссий, списки людей, признанных партизанами или узниками гитлеровских лагерей…

- Да, тему ты, конечно, выбрала – не дай боже…

«Молчите, тётя Надя! Испуганный тон не к лицу солидной пятидесятилетней даме». Лора почувствовала, что ещё немного – и растущий внутри «ртутный столбик» выплеснется наружу – и тогда контроль будет потерян.

- Тема как тема. Люди ещё не про такое пишут. Например, про медицинские опыты над людьми в нацистских лагерях.

- Оой! – баб Настя снова включила «детский» тон. – И кто же про это пишет?

- Женщина, с которой мы полдня просидели за одним столом, а потом вышли на перекур к тюльпановой клумбе.

Тётя Надя вскочила из-за стола и открыла дверцу духовки, где стояла картофельная запеканка. В эту минуту в квартиру вошёл дядя Володя. Тётка всё бросила и засеменила в прихожую. Ромка встал, снял с крючка прихватки и извлёк поднос с запеканкой из жаркого металлического нутра.

- Всем браво! – дядя Володя вошёл на кухню запыхавшийся, раскрасневшийся, с мелкими каплями пота на лбу.

- Иди умойся, Вова! – по-учительски заявила баб Настя, наливая себе в стакан яблочный сок.

- Ты что-то долго! – бубнила в коридоре тётя Надя.

- Пробки…

Вкус картофельной запеканки неожиданно оказался очень знакомым. Точно: Лора часто ела её в детстве, когда приезжала в эту квартиру. Потом просила маму приготовить то же самое, но после нескольких не слишком удачных попыток смирилась с тем, что это такая же неуловимая частица Минска, как деревянные домики во дворах девятиэтажек, как деревенька со смешным названием Корзюки, которую почему-то не стали сносить, когда до неё добрались панельные дома.

5. Доверие

Вчера приснился сон совершенно не по сезону. Темно. Слышны какие-то взрывы – бух-бух-бух. Я быстро понял, что это петарды – петарды, которые рвутся одна за другой, как это бывает каждый Новый год. В тёмном небе вырастают цветы – красные, зелёные, фиолетовые… Но ничего этого не видно. Видны наполовину задёрнутые шторы, тёмное окно, кусок кресла с валяющейся одеждой… Все ушли – и кругом никого нет, только чей-то грязный бокал с бледно-жёлтой недопитой жидкостью. Часто бывает: наешься сладкого, а потом хочется разбавить колбасой или солёным огурцом. Тут, видимо, тоже так: в разгар летней жары мозг вспоминает о холоде и темноте. Хочется скрыться от назойливого солнечного света, который не остановишь никакими шторами. Когда кругом вот так ярко и громко, кажется, что жизнь проходит не то мимо, не то сквозь тебя.

А потом мы почему-то оказались вдвоём с Ленкой. Это было далёкое прошлое – ей не больше пяти лет. У неё детская неуклюжая шуба и круглая пушистая шапка, туго обхватывающая румяное узкое личико. Мы идём по заваленному снегом тротуару, где-то там, рядом с нашим старым домом неподалёку от площади Якуба Коласа. Я держу дочь за руку, вернее, даже не за руку, а за толстую шерстяную варежку, превращающую детскую ладонь в большой мягкий куль. Под ногами столько снега, будто его не убирали с тех самых пор, как он начал падать. Мы пробираемся, проваливаясь по щиколотку, и Ленка говорит что-то вроде «папа, я устала», но я тяну и тяну её вперед, понимая, что нам нужно как можно быстрее выбраться на расчищенное место. И вот мы, наконец, выходим на проспект. Там шумно и мокро, что-то брызжет в лицо – не то морось, не то грязь из-под колёс машин. Тротуар чист и широк, но на нём столько людей, что нам то и дело приходится кого-то обходить, чуть не наступая на ноги. А теперь уже дочь меня куда-то тянет и тянет, и я чувствую, как шерстяной куль её перчатки выскальзывает у меня из ладони. Я бесшумно вскрикиваю и ускоряю шаг, натыкаюсь на чьё-то пальто, влетаю в какую-то женщину, и она недовольно цокает языком. Ленкина шапка мелькает где-то впереди, и я понимаю, что нас разделяет всё больше и больше. Между нами вклиниваются брюки, очки в золотистой оправе, развязывающиеся шарфы, кто-то роняет варежку и наклоняется за ней. А потом на переходе загорается красный свет…

Света разбудила меня, открыв дверь в комнату.

«Ой, ты спишь!» – сказала она громким испуганным шёпотом, как будто наткнулась на труп.

«Уже нет», - машинально ответил я, привстав, опираясь на локоть.

Она закрыла дверь, разулась и пошлёпала на кухню, открыла холодильник. А я снова лёг навзничь и провёл рукой по лбу. Он был мокрый, потому что в комнате стояла духота. Большой кусок пола заливал яркий вечерний солнечный свет.

За ужином Света никак не могла усесться за стол. Поставила две тарелки, положила еды, встала, достала из ящика вилки, села, потом опять встала, налила из коробки сока, села. Снова вскочила, открыла холодильник и «зависла».

«Что ты ищёшь?»

«Там, по-моему, французского сыра немного оставалось».

«Ты же сама доела его ещё вчера».

«Разве?»

«Или позавчера…»

Снова села. Ест.

«Как ты торчишь в архиве в такую жару?»

Молча вскинула глаза. Мол, не знаю, что тебе ответить. Потом говорит:

«Сегодня свет отключали. Где-то минут на двадцать. С чего бы это?»

Теперь уже я беззвучно пожал плечами. А потом она вдруг возьми и спроси:

«Ген, у Нади ведь племянницу Лора звали?»

«У Нади Петраковой?»

«У Нади, у Нади!»

«Кажется, да. Я её видел всего один раз, когда ей года три была. Ещё всё никак понять не мог – мальчик это или девочка».

И тут она взяла долгую паузу и жевала, жевала, отпивала сок, снова жевала – тоже мне, неудавшаяся актриса.

«Лора… По-моему, совершенно идиотское имя. В нём ничего женственного нет. Я бы свою дочку так никогда не назвала».

«Никогда не говори никогда».

«Это очень оригинальный ответ».

Пауза. Жуём-пьём-скрипим стульями. Потом она говорит:

«Лора эта до сих пор как мальчик выглядит. Ну, или почти, как мальчик… Пишет диссертацию про лагеря смерти».

«С чего ты взяла, что это Надина Лора? Ты сама-то много её видела?»

«Как и ты, один раз или два. Надя, как ты помнишь, не больно-то нас знакомила со своей роднёй. Она всегда со всеми дружила раздельно… Эта девушка, которая представилась мне Лорой, сидела со мной за одним столом. А потом мы вместе вышли покурить на улицу, когда выключили свет. Разговорились. Она сказала, что приехала из Питера к родственникам. А Надина двоюродная сестра, у которой дочка Лора, как раз живёт в Питере. А потом я предложила подвезти её, и она сказала, что едет в Чижовку. Слишком много совпадений».

Я скривил рот и поднял брови, тем самым напустив на лицо скепсис.

«Ты так говоришь, будто Минск – это деревня в сорок дворов. Мало ли кто живёт в Чижовке?»

Снова пауза. Света встала из-за стола, подошла к раковине, открыла кран.

«Я не была в Чижовке уже двенадцать лет».

Это она так хотела сказать: с того дня прошло уже двенадцать лет. Поначалу отмечали каждую годовщину, пытались разобраться, есть ли всё-таки виновные или, как всегда, виновата плохая погода и «роковое стечение обстоятельств». Затем заметки в газетах становились всё короче и суше, иногда сопровождались фотографиями попов, совершающих молебен на фоне металлических роз, положенных у входа в метро. Два года назад, когда отмечали десять лет, снова начали писать статьи на целый разворот, нашли тех врачей и милиционеров, которые работали в то майское воскресенье. И все говорили в основном одно и то же: «внезапно», «всего десять минут», «роковое стечение обстоятельств»… Только в одной статье какой-то правозащитник винил в халатности милиционеров, которые не продумали укрытия от дождя, а потом выстроились в цепочку вдоль проспекта Машерова и никого не пускали на проезжую часть… Я этого не видел. Мы со Светой приехали, когда в поредевшей толпе уже мелькали носилки.

Пока хлестала вода и Света гремела тарелками, я думал, рассказать или нет о своём сне, в котором всё вроде бы происходило в Минске, а вроде бы и нет. Я понимал, что вокруг знакомые мне улицы, Проспект, площадь Коласа, оставшаяся за спиной, и в то же время это было искажённое пространство. Я никогда так явственно не ощущал себя в толпе – словно заброшенная в поток молекула воды, и этот загоревшийся красный свет…

В апреле, когда взорвали метро, у меня было такое чувство, будто меня схватили за шкирку и снова бросили туда, в 99-й год. Похороны жертв Немиги. Восточное кладбище – вот тут, в двух шагах от нас, через Кольцевую дорогу. Солнце и сосны – когда-то это был большой лес, тянувшийся вдоль шоссе от города до Уручья – тогда ещё небольшой придорожной деревеньки. Чистый июньский воздух, высыхающие после дождя лужи. Люди идут и идут, словно весь город собрался в молчаливый лесной поход. Света держит меня под руку, а я всё время смотрю под ноги, потому что чувствую себя лишним… Потому что здесь хоронят погибших, а наша дочь осталась жива. Надя с Володей около гроба. Ксюша лежит в светлом платье – таком свежем, отутюженном, как будто сшитом специально для этого тихого соснового дня. Рядом – другие гробы, и некоторых девушек хоронят в свадебных нарядах. Рассматривая землю, я думал о том, как быстро на ней растёт трава, как скоро от этого дня не останется ничего, кроме неё. С того дня Надя со Светой перестали общаться и до сих пор не могут друг друга простить за то, что сделала с ними Немига. Вот и сейчас Света терзает меня, чтобы я сказал ей, что делать дальше. Я сказал, что нужно через эту самую Лору встретиться с Надей и постараться вернуть то, что когда-то между ними было.

«Самого главного не вернуть, ты разве не понимаешь?»

«А разве я похож на кретина, чтобы этого не понимать? Но можно вернуть доверие, дороже которого в данном случае ничего нет».

Замолчала.

«Ладно. У тебя всё хорошо?»

«Всё хорошо».

«Как в институте?»

«Интервью сегодня давал. О том, что такое вода и как с ней обращаться»,

«Наверное, очень содержательное».

Обиделась, значит. Иначе бы не стала сама искать повода для ссоры.

6. Возраст

- Одиннадцать лет – довольно паршивая разница. Все кругом взрослые, а ты мелкий. Она тебе говорит: пока не съешь картофельное пюре, не получишь мороженого. Воспитательница, блин… Мне воспитателей хватало и в детском саду. Как вспомню этот запах каши, с которого начиналось каждое утро, до сих пор блевать тянет!

Ромка затянулся и смачно сплюнул под ноги. Видимо, в нём ещё не искоренилось желание школьника казаться старше. Дым от сигарет летел к воде, к торчащим из неё веникам камышей, в которых задиристо крякали утки. Ромка крутанул «бычок» в пальцах и отшвырнул его. Повертевшись в воздухе, он негромко бултыхнулся в воду и завис на поверхности, словно оторванный поплавок.

- Да, детский сад – это ад! – затянулась в ответ Лора. – Я там не ела ничего, чай один только пила. Переслащенный. Мне однажды воспитательница положила второе прямо в первое. Мать разбираться пришла, больше так не делали…

У Лоры часто получалось говорить и одновременно думать о чём-то своём. Например, о том, что со старшей сестрой вот этого семнадцатилетнего парня они родились в одной стране, носили одни и те же колготки, собиравшиеся гармошкой на щиколотках, жёсткие ботинки с постоянно развязывающимися шнурками. Лорины воспитатели говорили «Блокада», Ксюхины – «партизаны» - и писали на доске четыре буквы – СССР – большие, словно для слепых. Даже жили в одном часовом поясе.

- А ещё она любила меня щекотать. Поймает где-нибудь в прихожей – и давай руки совать – в шею, бока, подмышки… - Ромка подавил усмешку. - Я катался по полу и орал, как ненормальный, пока не появлялась мать и не растаскивала нас в разные стороны. И когда говорили «старшая сестра», мне всегда казалась, что она где-то высоко, далеко, в комнате, где до поздней ночи работает телевизор…

- А как ты в Питере потерялся около Ростральных колонн, помнишь? Матери носятся по всей Стрелке, как в жопу ужаленные. А он спокойно себе стоит, плюёт с моста!

- Да ладно, я помню, что отошёл минут на пять…

- Ага, минут на пять…

- Ну, хорошо, на десять…

Лора тоже швырнула «бычок» в воду. Они оба замолчали, слушая, как где-то неподалёку что есть мочи ревёт мотоцикл. Ромка ещё немного поплевал под ноги.

- Мама меня спать укладывала… - начал он и остановился, словно размышляя, продолжать или нет. – У неё был бзик, что дети должны ложиться не позже девяти. Она нервничала, потому что мне не спалось. Потом пошёл дождь… Дома были все, кроме Ксюхи. Дождь был несильный, но мама всё равно подошла к окну, цокнула языком и сказала, что вот, мол, Ксеня промокнет, потому что не взяла зонт. И вот знаешь, было такое чувство, когда тебе страшно, что кого-то нет, что кто-то всё не идёт домой, а, с другой стороны, тебе хочется, чтобы это продолжалось подольше, потому что интересно, чем же всё это в конце концов кончится… У тебя там есть ещё сигарета?

- Последняя. – Лора протянула ему пачку. Он щёлкнул зажигалкой и затянулся.

- Ну вот… Потом мама всё-таки ушла, а мне всё не спалось. Началась гроза, но она сначала была далёкой, громыхало довольно тихо. Родители телек в зале смотрели и всё время ходили по коридору. Особенно мама. Она же носится, как лань. А потом вдруг громыхнуло со всей дури, и сразу начался ливень. Мама крикнула на всю квартиру: «Вова, закрой окно!»

Ромка вертел в руках сигарету так, будто это было живое существо, которое он хотел разглядеть со всех сторон. Лора мяла в руках пустую пачку. У неё был кисловатый запах табака, совершенно непохожий на тот, что оставляет сигаретный дым.

- А потом ещё бабушка почему-то всё время повторяла: «Чыжоука, Чыжоука!» Она, по-моему, диктовала кому-то по телефону наш адрес. К нам домой заваливались какие-то менты, и родители разговаривали с ними на кухне за закрытой дверью. И я никак не мог отвязаться от бабушки, которая всё время меня обнимала и при этом всхлипывала.

Пауза. Ветер раскачивает камыши, крякают утки. Лора понимала, что настала очередь её монолога. Сигареты закончились так некстати!

- Я с самого детства привыкла к толпе. Выходишь из квартиры, вызываешь лифт, а когда он приходит, там битком народа, и тебе говорят: девочка, места нет! Ждёшь ещё минут десять, потом плюёшь и спускаешься по чёрной лестнице, натыкаешься на разбитые бутылки или кучи дерьма. Я из-за этого лифта часто в школу опаздывала… Главное, так обидно: ты говоришь – ждала лифта, а тебе не верят и ставят пару за контрольную, на которую опоздала. Мать потом мозги выносит…

Ромка молча сплюнул в воду.

- …В школе тоже народа фигова туча. Перед первым уроком в раздевалке не протолкнуться. Вешаешь куртку, а на тебя сзади давят, как на варёную картошку…

Рассказывая всё это, Лора прокручивала в голове времена десяти-двенадцатилетней давности: вот она, прикуривая, идёт в школу, проходя через одинаково просторные снежные дворы, разграниченные домами-кораблями, вот втискивается в еле ползущий «Икарус», воняющий не то бензином, не то пережжённой резиной. Руки нащупывают толстый рукав чьей-то холодной дублёнки, сзади подпирает чьё-то колено. За окном сереет тусклый ноябрьский рассвет. У кого-то морщинистые руки с облупившимся лаком, у кого-то – чёрные кожаные перчатки, кто-то, силясь, поправляет очки. И все молчат.

Или – вот ещё эпизод: толкотня перед входом на стадион. Лора лет с четырнадцати ездила на матчи, несмотря на вялые протесты родителей. Они довольно быстро поняли, что любые слова и наказания бесполезны. Несколько раз её били, однажды довольно сильно. Нарвалась на «стрелку» с московскими. Тогда как раз приезжал играть «Спартак», и, несмотря на оцепления и плотные ряды «серых братьев», спартачи прорвались к зенитовцам или наоборот. Лора увязалась за Димкой-бесом, и они тут же оказались в самой куче мале. Кто-то саданул её ботинком в шею, она развернулась, чтобы отомстить обидчику, и тут же получила кастетом по башке. Было такое ощущение, что земля сошла с орбиты и куда-то врезалась. Домой её довели два друга. Димку, как выяснилось, в той же драке пырнули ножом в грудь, но рана оказалась неглубокой, и его сначала потащили в больницу, оттуда – в обезьянник. А на Лору, перебинтованную в полголовы, родители смотрели как на что-то навсегда потерянное, оторванное и абсолютно безнадёжное. Мать зачем-то заваривала шиповник, молча приносила в комнату, ставила на передвижной столик и выходила так, будто дочь была глухонемой. Потом, правда, начала говорить, что нельзя быть такой несдержанной и что вообще дочь растёт мизантропкой.

«Кем?..»

«Мизантропкой. Людей ты недолюбливаешь. Все у тебя «козлы» и «лохи».

Тем словам Лора тогда мало придала значения. А как быть, если люди кругом такие? Но даже после той адской драки футбол не разлюбила. Она чувствовала себя в эпицентре одной из главных стихий планеты – заполненных трибун стадиона, которые колыхались, как ювенильное море. Повесть из школьной программы Лора так и не прочитала, но ей казалось, что это самое море выглядит именно так – бесчисленная масса молодчиков, вздымающихся с жёстких пластиковых кресел, орущих, размахивающих руками и зажигающих файеры. Всё это обычно заканчивалось развязным шествием до ближайшей открытой станции метро (самую ближнюю к стадиону обычно закрывали, чтобы там всё не снесли к чёртовой матери). А потом, спускаясь по эскалатору, заталкиваясь в поезд, недавние обитатели трибун орали и размахивали своими фанатскими шарфами, и все вокруг презрительно косились и переходили в другие вагоны.

Ромка слушал с почти отрешённым лицом, время от времени понимающе усмехался, словно бы подтверждая, что и у него в жизни было что-то похожее, но Лоре сложно было это представить. Ей вообще было сложно представить, что в Минске можно попасть в такую толпу, которая задавит насмерть. Это здесь-то, где по улицам все ходят спокойно, а не носятся, как бешеные лоси, где перед вокзалом уже в седьмом часу утра дворник поливает газоны и красит бордюры и не шатаются бомжи или таксисты, хватающие прохожих за руку.

- Ты думаешь, тут аквариум с кислородной трубочкой? – спросил Ромка, выдёргивая из земли травину. – У нас всё хорошо, пока с людьми не начнёшь говорить.

Лора зевнула, потянулась, посмотрела на многоэтажки на другом берегу водохранилища и почему-то представила себе это место лет пятьдесят назад. Здесь, наверное, ещё не было города, а стояли только небольшие деревеньки, среди которых была и Чижовка, и никто не думал о том, что когда-нибудь в Минске будут жить два миллиона человек, что проложат метро и что небольшого подземного перехода однажды не хватит на всех.

7. Менеск

Даже в своём кабинете не получалось толком побыть одной. Бывает так: начинаешь делать что-нибудь одно, отвлекаешься на другое, затем на третье, а потом забываешь о первом и вспоминаешь уже тогда, когда понимаешь, что безнадёжно потерял время. День сегодня начинался именно так. Гена сказал что-то под руку – и Света забыла взять флешку с диссертационными материалами и читательский билет – пропуск в архив, - вспомнила только тогда, когда выводила машину со двора. Вернулась, поднялась на лифте, открыла дверь, громыхая связкой ключей. Гена вышел из ванной с зубной пастой во рту.

«Забыла диссертацию!»

Гена хмыкнул и, заходя обратно в ванную, промямлил, пережёвывая зубную пасту:

«В зеркало посмотрись»

Издевается. Это она всегда ему так говорит, когда он что-то забывает и возвращается. Суеверие начало просачиваться в довольно скептический Светин мозг после того сна с мухами. Старая квартира около площади Коласа. Узкая-преузкая прихожая с вешалками и стиральной машинкой, на которую обычно складывали шарфы и перчатки. На полу валяется белая тряпка, по которой ползают мухи. Света наклоняется и видит, что это Ленино полотенце. Поднимает его, встряхивает, мухи разлетаются и садятся на стены, на приоткрытую кухонную дверь, на потолок. Их сотни, тысячи, они ползают, двигая крыльями в полной тишине. Такое ощущение, будто всё происходит под водой. Из ванной тянет запахом порошка и сырой одежды. Из кухонного окна бьёт яркий свет… Это было где-то за две недели до Немиги. За двенадцать лет Света так никому и не рассказала об этом сне, даже Гене, и до сих пор удивлялась, как могла удержать в себе этих жирнющих мух.

Выехав из дома с небольшим опозданием, встала в пробку перед площадью Коласа – как всегда, если хоть на пять минут задержишься, то потом тебя зажмут со всех сторон так, что не двинуться. И вот сидишь в машине и ругаешь себя за то, что ты такая недотёпа, а время идёт и идёт – бегут цифры на электронных часах автомагнитолы, на циферблате под светофором с горящим зелёным человечком. Немного опоздала на операцию, минут на пятнадцать. Полненькая белёсая бабушка. Ревматический порог сердца. Замена клапана. Шесть часов работы – и тёплое старое дышащее тело вновь на каталке. Вошла в кабинет переодеться, открыла кран, пустила холодную воду, умыла лицо. Эти новые жалюзи, свисающие с карниза широкими розоватыми лентами… Чуть приоткроешь окно – и они трепыхаются, словно театральный занавес, находят одна на другую и при этом издают звук, похожий на скрежет.

Стук в дверь. Очередная новая медсестра с плохо запоминающимся лицом.

- Светлана Евгеньевна, с вами тут хотят поговорить…

- Кто?

Вскинула брови, очевидно, сделав недовольное лицо. Уже четвёртый час, если ехать в архив, то прямо сейчас, а то успеешь только к закрытию.

- Родственница умершего пациента. Мать, кажется.

Этого только не хватало! Это всё равно что прямо сейчас оказаться на чьих-нибудь похоронах и примерить роли каждого присутствующего – от матери и вдовы до случайных знакомых, приглашённых, чтобы нести гроб. Была бы под руками какая-нибудь книга! Уткнуться в неё и читать, сказать, что занята… Но трепыхающиеся жалюзи как будто направляли на Свету энергетический поток, которому было трудно сопротивляться.

Вздохнула.

- Ну, пусть войдёт.

Женщина лет шестидесяти пяти. Вытянутое лицо, уходящее назад, вместе с зачёсанными волосами, выкрашенными в бледно-рыжий цвет.

- Здравствуйте, Светлана Евгеньевна.

- Здравствуйте. Садитесь

Сцена до тошноты банальная, словно утреннее испражнение.

Села. Вздохнула.

- Я мама Евгения Околотникова. Большое вам спасибо за Женю!

- К сожалению, не за что. Примите соболезнования…

- Да нет, вы не правы. Вы взялись за него, хотя, наверное, сами знали, что его было уже не спасти.

- Шанс был, хоть и очень, очень маленький. Я вам сразу говорила…

- Да, и я знала, к чему мне готовиться, хотя он мог бы ещё пожить.

- Сколько ему было?

- Сорок девять. На стройке работал. Надорвался.

- Да, это, к сожалению, случается часто.

- Он в детстве однажды очень сильно испугался, когда тонул. Ему было 11 лет, мы ездили купаться на Минское море. Он тогда только-только научился плавать, заплыл слишком далеко за своим приятелем, потом решил отдохнуть, думая, что под ногами дно. Встал – и ухнул на глубину. Его довольно быстро вытащили мужчины, которые купались рядом. Вынесли на пляж. Он дышал – его даже откачивать не пришлось. Воды глотнул совсем чуть-чуть. Потом, уже через много лет, он мне однажды рассказал, что это такое, когда не хватает воздуха. И мне в тот момент казалось, что я сама тону…

В уголках её глаз показались слёзы. Света почувствовала, как сильно вжимаются в пол пальцы ног.

- Проблемы с сердцем очень часто начинаются после пережитых сильных стрессов. К сожалению, бывает, что мы поначалу не придаём этому большого значения…

Пассаж из учебника. Даже скорее из какой-нибудь медицинской брошюры с пропагандой здорового образа жизни. Они у врачей всегда наготове, на случай, если надо что-нибудь сказать, а ты не знаешь, что.

- Да нет, он и раньше наблюдался в нашей районной поликлинике, в Серебрянке. Кардиолог находила у него шумы, не рекомендовала тяжёлую работу, но с работой ведь у нас сами знаете как…

Серебрянка. Несколько широченных, продуваемых ветром кварталов, лежащих между заболоченной поймой Свислочи и дымящими цехами Автозавода. Частокол потёршихся панельных девятиэтажек. А напротив, через водохранилище, - Чижовка, которая мало чем отличается внешне, по крайней мере, раньше мало чем отличалась. 11-летний Женя спускается вместе с мамой в один из просторных серебрянских дворов. Мама у него ещё молодая, с узким, немного суровым лицом. Они переходят улицу и садятся в округлый красно-белый трамвай. Эти старые минские трамваи! Двери-гармошки захлопываются, и вагон катит, немного покачиваясь, и сиденья пахнут пыльным дерматином, нагревшимся от проникающих через длинные окна солнечных лучей…

Они говорят ещё немного о том, что похороны завтра на Чижовском кладбище – там похоронен Женин отец – и что в магазинах снова очереди, будто всё возвращается на круги своя, а, может быть, развивается по спирали. При слове «спираль» Свете почему-то представляется вид человеческого сердца, в котором переплетаются вены и артерии, и само оно медленно вращается перед глазами, словно буравчик, состоящий из плоти и крови. Уходя, старушка едва заметно улыбается, но всё же это улыбка, которая ещё очень долго висит у Светы перед глазами.

Жалюзи поколыхиваются над подоконником, впуская в кабинет яркие пучки заоконного света. Обитое кожей кресло вертится из стороны в сторону, как дворовая карусель. Тихо так, будто за стенами не город, а вековой лес – тот самый, из песни про Беловежскую пущу. Лишь спустя несколько минут после того, как за этой рыжеватой пожилой женщиной захлопнулась дверь, Света поняла, что говорила с ней совершенно не о том и что на самом деле больше всего хотела спросить: «У вашего сына были дети, жена? У вас ещё остался кто-нибудь? Хоть кто-нибудь, чтобы было, с кем возвращаться в Серебрянку, входить в подъезд с кисловатым запахом мусоропровода?» Запись в истории болезни. Размашистый докторский почерк: «Околотников Евгений Васильевич, 1962 г.р. Диагноз – Обширный инфаркт миокарда, частичный паралич тела…»

Сегодня не так жарко – в город приплыли облака, видимо, как всегда, с Балтики. Их принёс стылый морской ветер, который, пробравшись в глубь материка, вобрал в себя сухость и пыль, но всё же не растерял первоначальной свежести. Заводя машину, Света чувствует, что ей хочется ехать куда угодно, только чтобы ехать и ехать и не останавливаться. Пока не наступил час-пик, улицы относительно свободны, и уже через несколько минут машина проезжает мимо длинных белых корпусов университета и правительственных зданий той же гаммы, приставленных друг к другу, словно детали конструктора, а затем сворачивает направо, на юг, в сторону привокзальных промзон, перемежающихся с автостоянками и редкими деревянными домишками, каким-то чудом оставшимися от того маленького послевоенного Минска, с заснеженными руинами и печным отоплением. Чем дальше на юг, тем движение плотнее – справа начинаются многоэтажки, и машины, выруливающие со дворов на шумную улицу, терпеливо ждут, мигая поворотниками.

В ту ночь, которую с тех пор только и называют «та ночь», Света долго подбирала в своей голове слова, чтобы описать, как выглядели Надя с Володей. Держащиеся за руки, в джинсах, со стремительной – даже летящей походкой, они были как будто помолодевшими, с совершенно детскими лицами, которые отказывались поверить в то, что впереди – абсолютно другая жизнь, в другой тональности и с другим аккомпанементом. У Нади была мокрая прядка волос – дождь, который к тому времени уже прекратился, видимо, до этого щедро пролился над её Чижовкой, отступая на юг. За полчаса до этого Света набрала Надин номер и сказала, что отыскала Ксюшу. Это было в морге Девятой городской больницы, на юго-западе, в той стороне, где встречаются указатели с певучими названиями Петровщина, Курасовщина, Малиновка… Большинство тех, кого вытащили из подземного перехода, везли именно туда. Там несколько дней пролежала Лена, пока, по Светиной протекции, её не перевезли в Первую городскую, рядом с Гениной работой… «Механическая асфиксия и постгипоксическая энцефалопатия» - врачи диктовали медсёстрам почти один и тот же диагноз, означавший, что, попав в узкую каменную трубу перехода, люди, сами того не понимая, душили друг друга, и многие умирали именно от удушья.

Светина светло-красная «Ауди» немного притормаживает в пробке около строящейся транспортной развязки с указателем «2-е кальцо», затем, после строительных ограждений и куч песка, начинаются грязно-жёлтые сталинские дома, где раньше на первых этажах находились булочные с закруглёнными окнами-витринами и массивными деревянными дверями на пружинах. Внутри пахло сыростью и залежавшимся хлебом. Когда-то здесь заканчивался город, а дальше расстилались совхозные поля и фруктовые сады. Света плохо помнила те времена, лишь однажды родители брали её с собой на уборку клубники в каком-то из пригородных совхозов, и они ехали, кажется, по этой самой дороге, где, как ей запомнилось, густо поднималась пыль. Сейчас обо всём этом рассказывают лишь выцветшие карты, на которые она наткнулась в архиве, роясь среди прочих документов. Спиленное дерево, лежащее на тротуаре. Листья на обломанных ветках ещё зелёные, как будто пьют соки прямо из асфальта. Вдоль тротуара тянется очередь: бабушки в летних крепдешиновых платьях с накинутыми поверх кофтами; длинноволосые девушки на каблуках и в укороченных брюках – такие теперь носят все, кого ни ткни; стареющие мужчины, сложившие руки за спиной так, будто бы их ведут в наручниках на допрос… Дальше показывается обменный пункт: все норовят достать разноцветные заграничные купюры, которых нет во всей стране. Такое ощущение, будто бы эти купюры заменили людям хлеб и воду. Их хранят в хлебницах, в банках с крупой, в пластиковых бутылках из-под минералки… Улица спускается в низину, пересекает речку Лошицу, петляющую в тени шарообразных зарослей тальника, сразу после неприметного моста – развилка. Дорога в Чижовку уходит налево, за светофор. Пока машина ждёт зелёного сигнала, звонит телефон. Лена.

- Алло!

- Мам… Витьку уволили…

- Уволили?..

Ленин голос звучит совсем по-детски, как будто она позвонила сказать, что испачкала любимую кофту и пятно уже никогда не отстирается. Новость почему-то настолько шокирует Свету, что некоторое время она не знает, что сказать.

- Ма-ам! Алло!

Зелёный. Машина трогается с места и уходит налево, в довольно тихую и узкую улицу, которая быстро превращается в настоящее деревенское шоссе, с колдобинами и пыльными песчаными обочинами. В ответ на повисший в глубине трубки вопрос дочери Света всхлипывает и чувствует, что лицо у неё становится мокрым, будто она попала под дождь.

- Мам, ты чего?

- Господи, ну почему же вам так не везёт?..

Слёзы скатываются вниз, капают на запястье руки, которая держит телефон. Перед машиной неожиданно выскакивает кошка, и Света едва успевает притормозит и дать громкий сигнал, от которого деревенский зверёк кометой шмыгает в придорожные кусты. Это и есть деревня Лошица, вытянувшаяся вдоль берега одноимённой речки при её впадении в Свислочь и поглощённая лет тридцать назад стремительно разраставшимся городом. Став минчанами, её жители до сих пор набирают воду в колонках и красят белой краской стволы яблонь, чтобы их не сожгло солнце.

- Мам, да ты чего? Мне папка, конечно, говорил, что тебя это, скорее всего, расстроит, но не до такой же степени…

Папка… Значит, она сначала позвонила отцу, чтобы посоветоваться, стоит ли вообще ставить в известность мать. Лена с Геной всегда лучше понимали друг друга, и иногда Свете казалось, что в своей же семье они ведут себя, как партизаны, вынашивающие против нее заговор. Наверняка Гена говорил, что лучше подождать и что вообще лучше он сам скажет. Это могло произойти, например, перед тем, как поздно вечером Света и Гена ложились в постель под одно огромное одеяло, такое широкое, что можно было проспать всю ночь под его разными концами, так ни разу и не коснувшись друг друга.

- У вас есть что поесть дома?

- Мам! Ну на дворе, слава богу, не сорок первый год. Есть и поесть, и выпить. Ну-ка прекращай реветь!

Светина интонация. Так она говорила своей дочери, когда та пяти-шестилетней девчонкой спотыкалась и разбивала коленку об асфальт или когда однажды она уронила в Свислочь зеркальце во время катания на лодке в парке Горького. Сверкнув напоследок в солнечном луче, зеркальце мгновенно пошло ко дну, а Ленка ревела не переставая почти до самого дома.

Слёзы затуманивают обзор. Деревенская улица виляет, то взбираясь на холм, то ныряя в низину. Слева открывается поляна, за которой видны деревья, заполняющие своими кронами пойму Свислочи, а за ними – многоэтажки, до которых отсюда, кажется, рукой подать. Какая-то старуха в грубой деревенской фуфайке и грязно-белом платке рвёт около забора траву, во двор белого кирпичного коттеджа въезжает чёрный тонированный внедорожник, навстречу, из-за поворота, выныривает зелёный городской автобус, напоминающий о том, что вокруг раскинулся большой город. Деревня заканчивается, и улица выводит в поле, по которому, видимо, ещё несколько лет назад разъезжали трактора, а теперь вдали, из-за строительных заборов и куч песка, поднимаются панельные этажи. Город растёт, заполняя каждое пустое пространство, затекая в каждую пустоту, в которой ещё сохранились осколки недавнего размеренного прошлого. Теперь уже осталось совсем немного: нужно снова повернуть налево, в деревню Корзюки, которая находится здесь с незапамятных времён, задолго до того, как вскоре после войны перегородили Свислочь и заполнили Чижовское водохранилище. Дорога тут совсем узкая, зажатая между деревенскими изгородями, а из-за них проступают картофельные грядки. Света помнила это местечко – они иногда забредали сюда вдвоём с Надей, которая вместе с семьёй переехала в Чижовку, как только поступила в институт. Им дали квартиру на восьмом этаже, и в те времена, в конце семидесятых, в окна проникал запах навоза и скошенного сена, а по вечерам кузнечики стрекотали так громко, что, казалось, в травяных зарослях идут ожесточённые бои. Это была такая даль, что, отправляясь к подруге, Света воспринимала это так, будто едет в другой город. Добирались туда другой дорогой: троллейбус шёл по Партизанскому проспекту, переходящему в Могилёвское шоссе, затем поворачивал направо и пробирался по извилистой улице вдоль корпусов Автозавода, пока, наконец, не выезжал на плотину, подпиравшую водохранилище, и впереди появлялись новые дома, выросшие на полях. «Чыжоука»,- говорила Надина мама, Анастасия Алесьевна, глядя из окна на разбросанные по округе крыши деревенских домов. Вот они, последние домишки, идущие под снос, уступающие место дорожным развязкам и троллейбусным проводам, разрытым котлованам будущих станций метро…

Корзюки заканчиваются в городских дворах. Затем улица расширяется, и сверху выныривают троллейбусные провода. Надина девятиэтажка выходит фасадом на автобусное кольцо, за которым плещется водохранилище. Вот она – третья справа, если ехать с этой стороны. Балкон – на восьмом этаже, единственный незастеклённый. Видно, тёть Настя, которая всегда терпеть не могла лишнего хлама и тесноты, так и не позволила его застеклить, и теперь ветер задувал туда не навозную вонь, а обыкновенную городскую пыль и тополиный пух. За двенадцать лет Светиного отсутствия в этих краях почти ничего не изменилось. Тот же «медвежий угол», как часто называют этот отдалённый район, прижатый к кольцевой дороге. Света почувствовала себя героиней дешёвого детективного сериала, из тех, что особенно расплодились на телевидении в конце девяностых. Она приехала выследить кусок жизни, отсечённый той майской грозой и больничными коридорами, полными заплаканных женщин, выдернутых телефонными звонками из своих Чижовок, Малиновок, Уручий…

Мотор заглушен. Как будто кто-то показывает документальное кино, только вместо экрана – лобовое стекло машины. Вот идёт женщина лет сорока – сорока пяти. Где она была? Чем занималась в ту грозовую ночь? Свете хотелось выскочить из машины, догнать её и рассказать, как все эти годы хотела сделать первый шаг навстречу, но постоянно что-то останавливало – то работа, то разговоры с Геной, то диссертация. И как пару лет назад она спустилась в тот самый подземный переход, ведущий на станцию метро «Немига». Был солнечный, но очень ветреный день. Ослепительный свет в конце узкого тоннеля и сильный, дующий в спину ветер, задирающий полы плаща. Поднявшись на поверхность, Света очутилась перед двуглавым кафедральным собором. На лестнице, ведущей к паперти, стояла большая группа туристов, и откуда-то из глубины доносились слова экскурсовода:

«В незапамятные времена богатырь-знахарь по прозванию Менеск соорудил на Свислочи большую каменную мельницу аж на семь колёс. Говорили, что на его мельнице мука мололась не из ржи, а из камней, а по ночам слышались странные крики и непонятные звуки. Менеск ездил по окрестным селениям и набирал себе дружинников – только самых смелых, сильных и отважных. И вот через много лет эти люди образуют целый народ, а в этом самом месте, на берегах Свислочи, построят город. И город будет большим…».

8. Пластырь

К двадцатым числам июня улицы заполонил пух тополей. Выходя из дома, тётя Надя вот уже который раз надевает одно и то же: светло-голубая блузка со складками, длинная белая юбка, достающая почти до голубых же босоножек на высоких шпильках. Касаясь асфальта, они издают звук «цок-цок-цок». Ромка идёт чуть вдалеке – худой, долговязый, словно инопланетянин, и неизменно угрюмый. Сегодня мама сопровождает его на вступительный экзамен по истории. Если быть точнее, он называется «Централизованное тестирование» - его пишут в огромных актовых и физкультурных залах, переоборудованных в необъятные аудитории, где в снопах солнечного света вертится пыль. Пока Ромка заполняет бланки, разграфлённые на строчки и квадратики, тётя Надя топчется у крыльца и перебрасывается репликами с другими мамашами, пришедшими, как и она, попереживать. Почему-то вбила себе в голову, что на экзамены нужно приходить в одинаковой одежде – она вроде и сама так их сдавала, когда была студенткой. Но парня-то зачем заставлять? Этих предрассудков Лора терпеть не могла, да и Ромка подчинялся только для того, чтобы лишний раз не скандалить с матерью и никому кругом не трепать нервы.

Тётка не представляла сына нигде, кроме университета. Она была уверена, что жизнь обязана ей хотя бы этим, если в своё время урезала семью. И сейчас тётка вела себя так, будто втихаря ото всех ткала золотое руно: как говорила сама, порастеряла друзей, заменив их бесчисленным количеством учеников, сменявших один другого в прихожей, и сосредоточилась на семье, на том, чтобы сделать из сына великого человека, но, на самом деле, всё больше замыкалась в себе и лишь давила сыну на мозги. Лора свою мать от этого быстро отучила, а вот за Ромку ей было тревожно. Пора ему, видимо, расставаться с чижовским детством и заезжать к мамуле где-нибудь раз в месяц с тортиком и запасом терпения.

Сегодня пятница. Лора выходит из архивных залов в пятом часу, незадолго до закрытия. В последний день недели архивариусы особенно напоминают изнывающих от безделья тюленей, позёвывающих за очередной чашкой растворимого кофе. На улице ярко и жарко. Пух забивается под дворники на лобовых стёклах машин, липнет к рукаву. Лора хотела поехать с Ромкой на Минское море, но тётка замахала руками, как подбитая курица, и закудахтала, мол, это далеко и глубоко, и если хотите, погуляйте в парке Купалы. Ну да! И соски не забудьте надеть на бутылочки с молочком…

Совпадения в Лориной жизни случались нередко. Да и мир был не таким большим, как казалось, и после сегодняшнего разговора со Светланой двухмиллионный Минск стал как будто одной квартирой, где за кухонным столом говорили об одном и том же.

«Лора, простите за личный вопрос. А у вас в Чижовке не тётя живёт?»

«Тётя. Двоюродная».

«А её случайно не Надя зовут?»

«Надя».

Лорин голос прозвучал удивлённо и немного испуганно, словно она почувствовала, что сейчас узнает что-то такое, что потом долго не будет отпускать. Примерно так же чувствуешь себя перед тем, как войти в холодную воду.

«Так я и знала…»

Они к тому времени просидели бок о бок уже не один час, и, видимо, Светлана долго копила в себе слова для этого диалога. Сидела подолгу над одним и тем же документом и грызла ручку, точно школьница, решающая трудную задачу по алгебре.

«А вы что, с ней знакомы?»

«Да, мы были с ней знакомы, и очень близко. Вы даже не можете себе представить, как близко…»

Это что ещё за двусмысленность? И тут Светлана произнесла всего несколько фраз, а Лора слушала, как прикованная к стулу, и в голове у неё отпечатывались слова «Немига», «Ксюша», «Уручье», «морг».

«Я видела вас однажды, когда вам было года три. Вы приезжали с мамой из Ленинграда, и у вас была такая короткая стрижка под мальчика, так что на улице все думали, что вы – мальчик…»

Да, думали… Из много раз пересказываемых разговоров Лора помнила про Ксюшину подругу, которая в тот вечер была вместе с ней и осталась жива. И подругу эту звали Ленка. Ксюха часто про неё упоминала как-то невзначай, но за все приезды в Минск Лора так ни разу её и не видела. Это была какая-то мифическая Ленка: вроде она есть, но её нет.

Ромкин экзамен должен был закончиться два часа назад, но тётя Надя уговорила сына после этого ехать в магазин за новыми брюками, потому что все, которые имелись, он сносил, и в них теперь «неприлично появляться на людях». Договорились встретиться с ними около Александровского сквера, напротив Дворца Республики – этого уродливого здания, напоминающего клопа, которое часто по телевизору показывают. Лора ехала с таким чувством, будто ей предстояло рассказать о чьей-нибудь смерти. Очкастая физиономия Светланы. Птичье лицо тёти Нади. Фотография Ксюхи с ярко-синими глазами. «Асцярожна, дзверы зачыняюцца! Наступная станцыя – Плошча Якуба Коласа». Вагон набивается всё больше и больше, по мере того, как поезд приближается к центру. В апреле, когда взорвали станцию «Октябрьская» и интернет заполонили фотографии пожарных машин, выстроившихся на проспекте, Лору вдруг пронзило осознание того, что Минск окончательно стал большим и теперь не умещается в голове, и внутри у него что-то лопается и ломается, словно кости под тяжестью раздавшегося тела. И тот шероховатый асфальт, и крашеные бордюры, и мороженщица, достающая из дымящегося прилавка-холодильника бежевые вафельные стаканчики, и красный воздушный шар в руках идущей впереди девочки, и волнистые, почти нетронутые сединой волосы баб Насти, и подвывание троллейбуса, тормозящего перед остановкой, - всё это лишь фотографии, и, по большей части, чёрно-белые, осевшие кипой в том месте, где голова переходит в шею.

Выйдя из метро, Лора находит две знакомые фигуры, стоящие в тени у каменной изгороди, под монументальной вазой. На Ромке – новые штаны: лёгкие светло-коричневые джинсы и к ним примерно такого же цвета кроссовки. Тётя Надя цокает шпильками, разгоняя коленями свою белую юбку.

- Всё зашибись? – начинает диалог Лора, перекрикивая хор сигналящих машин.

- Зашибись! – отвечает Ромка и поднимает большой палец вверх.

- Я бы сначала дождалась результатов…

Боже, ну какая же она зануда! Как будто учительница из советской книжки, которая внушает ребяткам, что надо дружить и говорить только правду, и уступать старшим место в трамвае, и делать гимнастику на переменке. Сразу ударить ей по мозгам или немного подождать? А чего ждать-то, собственно?

- Тёть Надь, вам передавала привет ваша подруга.

- Какая подруга? – глаза вспыхнули, словно у несушки, заметившей опасность.

То, что происходило в следующие минуты, Лора потом будет вспоминать с острым желанием что-нибудь разбить или ударить кулаком в стену. Солнечный свет, пробивающийся сквозь густую листву, тополиный пух, залетающий в ноздри, шум проносящихся мимо машин… После непродолжительного диалога у тёти Нади, как в стоп-кадре, застывает лицо, она громко сглатывает слюну и произносит, будто зловещее заклинание:

- Не смей мне ничего про неё говорить! Ты поняла меня?!

Лора едва сдерживает желание рассмеяться. Тётка, наверное, думает, что двоюродная племянница крепко провинилась перед ней за то, что оказалась в душном зале архива за одним столом со старой подругой-докторшей, чьей дочке, в отличие от Ксюхи, посчастливилось выжить. Или не посчастливилось – это уж как посмотреть. Произнеся «заклинание», тётка разворачивается и семенит на своих шпильках в сторону метро, но, не пройдя и десяти метров, спотыкается и падает. На белой юбке проступает красное пятно: коленка разодрана в кровь. Рома и Лора подхватывают плачущую женщину под руки и отводят на скамейку. Кажется, что в этот момент на них смотрит весь город. Тётку подвела одна из шпилек: треснула и согнулась, как подпиленная мачта. Коленка кровоточит. Нужно бы приложить пластырь, но в тёти Надиной сумке его не обнаруживается, и Ромка бежит в ближайшую аптеку, а заодно и за бутылкой холодной воды, чтобы приложить к ушибленному месту. Тётка всхлипывает и обливается слезами. Лицо у неё красное и совершенно беззащитное. Такое бывает у маленьких детей, когда они чувствуют, что мир, в который они недавно пришли, крепко их обижает.

- Тёть Надь, ну уже всё хорошо. Сейчас Ромка принесёт пластырь и холодную воду. Приложим – и легче станет.

- Его что-то долго нет! - скрипучим голосом причитает тётка.

- Да он только минут пять как ушёл!

Порыв ветра. Тёплый, забирающийся в крону, как пятерня в густые распушённые волосы. Будто деревья тоже вдруг заговорили и решили рассказать о том, что стоят здесь уже не одно десятилетие и видали ещё не такое. И что они росли вместе с городом, перекочёвывая из фотографии в фотографию.

- Больно! Лора, как же больно! Ты даже себе не представляешь…

И она два раза шмыгнула носом, моргнула и выпустила новую порцию слёз. Лора не знала, куда деваться от этого яркого дня, клонящегося к вечеру, от этого лета и от воздуха, в котором каждое слово казалось невыносимо громким и чётким.

9. Вразлёт

Проснулся рано утром и не мог уснуть, как будто чего-то ждал от наступающего дня, и это чувство ожидания переворачивало меня с боку на бок, словно большую рыбину, и никак не могло отпустить. Встал, вышел на кухню. Пусто, солнечно. Металлическая салфетница бликует, отражая поток ярких оранжевых лучей. Солнце на рассвете оранжевое, словно всплывающий апельсин. Если выставить правильную экспозицию, можно сделать фотографию с затемнённым профилем: будет чёрно-рыжее полотно – словно человек в огне. Когда я в детстве ходил на фотокружок, нам часто давали задание сфотографировать рассвет или закат. Правда, цветной плёнки почти не было, и на снимках проявлялись разные оттенки серого. Выпил воды. Она оказалась тёплой – нужно было графин с вечера в холодильник поставить. Заглянул обратно в комнату. Света спала крепко, повернувшись на бок и наполовину раскрывшись. Сегодня суббота, и вокруг тишина, как будто во всём городе объявили тихий час, так что, выходя из совершенно пустого подъезда, чувствуешь себя нарушителем правил. Машина ещё не успела нагреться, и в салоне пахнет ароматизатором, якобы имитирующим запах леса: синтетическая зелёная «ёлка» болтается под лобовым стеклом. Света, видно, недавно сменила: до этого была «вишня» или «клубника». Машина – это её царство. Я обычно езжу на метро – так и быстрее, и спокойнее. Но сегодня в седьмом часу утра на дорогах пусто и, выбравшись на проспект, я быстро домчался до развязки и спустился на Кольцевую.

Хорошо помню те времена, когда это было узкое, довольно тихое шоссе, проходящее далеко от городской черты. На нём то и дело попадался трактор или молоковоз, везущий в прицепных бидонах совхозное молоко. Город тогда ещё был более приземистым, дворовым, не набравшим тесноты и автомобильных пробок и, казалось, всецело принадлежал тебе. Под окном нашей комнаты рос каштан, и, по мере того, как мы с Женькой становились старше, этот каштан вытягивался всё выше, доставая почти до окна. Ощущение того, что всё кругом растёт, - вот, пожалуй, главное, что сопровождало меня всё детство. Росли дни, насыщаясь всё новым и новым: школой, фотокружком, тайными перекурами на лестничных площадках. Росли кипы старых газет на этажерке, которые почти никогда не выкидывались, дожидаясь редких походов в пункты приёма макулатуры, росли зелёные вершки луковиц, которые мама сажала в банки с водой и выставляла на подоконник, росло тело, становились малы ботинки. Женька всё время рисовал отметины на косяке, потом, когда мы уже были студентами, родители сделали ремонт и всё закрасили. Это была ещё одна стадия роста.

Если спускаться по Кольцевой на юг, то сначала тянется большой лесной массив – почти до самого Могилёвского шоссе. Отец иногда сажал нас с Женькой в свой старенький «Москвич» и вёз в эти края – тогда совсем ещё глухие. Несколько раз мы рыбачили на каком-то небольшом лесном озере, а как туда сейчас доехать – чёрт его знает. Всё это ушло вместе с отцом, а его не стало в 92-м.

Хочется снова поймать это ощущение роста – прибавить скорость, обогнать ползущий фургончик, будто вынырнувший из другой эпохи. Вот справа, за кирпичным забором, показались корпуса автозавода. Разноцветные коробки складов, бруски автофургонов, разбросанные по пыльной автостоянке, - всё это выросло за последние десятилетия, вбетонировалось в почву, словно беспорядочные урбанистические укрепления на подступах к городу. Взрослея, мы с Женькой часто бегали наперегонки, и почти всегда быстрее оказывался я. Женька вообще был слабее: больше болел и одно время был даже чуть ниже ростом, из-за чего крепко расстраивался. Жизнь, правда, потом всё расставила на свои места… В прежнем Уручье, в старом бабкином доме, вернее, в сарае с дровами и курами, стояли велосипеды. Мы выводили их за ворота, осёдлывали и ехали по полевой дороге – вперёд, вперёд – к лесу и крышам домов соседней деревни - и травы были высокими, как настоящие джунгли. Женька и тут немного отставал, а я, нажимая на педали, почему-то каждый раз вспоминал стихотворение, которое мы учили в школе: «И садам её вольно дышится, и хлеба над нею колышутся, и дороги, как стрелы, вразлёт» (3) Кто это написал – чёрт его знает – надо порыться в интернете. Сентябрьские школьные классы. Учителя ещё не обозлённые, солнце ещё тёплое, подогревающее поверхность свежевыкрашенной парты, как сковородку. Дождаться звонка, подхватить портфель, выбежать на улицу – и снова на велосипед – в поле, в небо, вразлёт…

«Яуген! Тьфу! Генка! Разаб’ёшься же ж!»

Бабушка была громогласной и широколицей, а голос у неё был раскатистый, тягучий, выдающий нараспев зычные белорусские звуки. Казалось, что в ней целиком помещался весь этот утробный мир, происходящий из травяных стеблей и деревянных неотапливаемых террас. И мир этот где-то затаился во мне, но почему-то даёт о себе знать только в самые трудные моменты.

Короткий мост через Свислочь – и слева открылись поля, пересекаемые линиями электропередачи, автозаправочные станции, на которых в это время суток одни только фуры и грузовики. Когда наша учительница географии говорила «равнина», я представлял себе именно эти поля, подступающие к городу с юга, расчерчивающие пространство, словно большую клетчатую тетрадь. А справа уже показались кварталы Чижовки – этого плохонького отдалённого района с птичьим названием, где мы когда-то часто бывали… Вот она – скорость: ветер врывается в узкую щель приспущенного бокового стекла, подбрасывает пряди волос – уже светлеющие, становящиеся всё серее и серее. Вот также неслось время, когда росла дочь: она тоже рисовала отметины на косяке – ещё там, на старой квартире. А теперь время будто остановилось или даже повернуло назад – чёрт его знает. Журналист, который на днях пришёл брать интервью про воду, оказался чересчур разговорчивым и всё пытал меня про то, почему время – не векторная величина, а скалярная.

«Оно ведь идёт только в одну сторону и никогда не возвращается назад».

«Никогда не говорите никогда!» - чуть не вырвалось у меня, но вместо этого я сказал: «А покажите-ка мне, куда именно оно идёт. Задайте направление!»

«Ну, как куда? В будущее…»

И я потратил ещё полчаса на то, чтобы убедить его, что время не имеет направления.

Света хотела сына. Чуть не разревелась, как школьница, когда узнала, что будет девочка. А я с самого начала хотел, чтобы у меня была дочь. С девочками проще: они примут тебя таким, какой ты есть. Вон как Женька воюет со своим Андрюхой. Я-то вижу, что они совершают одни и те же ошибки, но говорить им об этом бесполезно. Почти всё своё раннее детство Лена провела на улице. Её тянуло гулять в любую погоду, и отговаривать было бессмысленно: сначала она тяжело вздыхала, как делала всегда, когда у неё что-нибудь не получалось, а потом начинала реветь. Тогда я надевал ей резиновые сапоги и непромокаемый комбинезон, брал большой зонт – и мы спускались в совершенно пустой двор, затем выходили на улицу, добирались до перекрестка… В дождливые дни воздух всегда чище. Удерживая руку дочери, постоянно тянущей вперёд, словно маленький локомотив, я чувствовал, как легко дышится, как город будто бы постоянно движется вперёд – расступается, разгоняется, становится больше, как много зажигается в нём окон, - а дочь чуть ли не в каждом доме упрямо считает этажи.

Равнина тянется слева, словно бескрайний зелёный плед. Столбы торчат, будто огромные иголки, воткнутые, чтобы вышить какой-нибудь гигантский узор, и нитки-провода натянуты, как гитарные струны. По правую сторону – город. С юга он подступает к Кольцевой близко – разноцветные этажи мелькают за жиденькой лесополосой, и в этот час жизнь там практически замерла. Очередная развязка – и на самой обочине появляются сосны – небольшой клочок густого векового леса, который когда-то окружал город со всех сторон, как большой меховой шарф. Тропинки в нём, наверное, пахли болотами и гарью – не то от природной жары, не то от той, которая ещё долго оставалась после войны. Когда на советском уроке истории учительница рассказывала про наступление немцев и Минский «котёл», в классе повисало ощущение незаглушаемого стыда. Информбюро не сообщило о сдаче Минска, как потом не сообщалось о пожаре на новогодней ёлке в 46-м, о взрыве на радиозаводе в 72-м, как почти ничего не писали о железнодорожной катастрофе в Крыжовке в 77-м. Кажется, мы до сих пор не научились не бояться правды, потому что я так и не знаю, кто недавно взорвал метро…

Света с Надей тоже взрослели и пытались передать свою дружбу по наследству дочерям. У Нади подрастала Ксюша: светловолосая, немного капризная, с круглым, типично славянским лицом. С Ленкой они так толком и не подружились, хотя и считались подругами. Ксюша всегда имела на неё какое-то необъяснимое влияние, но непонятный страх возник у меня только тогда, когда дочь перекрасила свои русые волосы в светлый цвет, похожий на цвет свежей древесины. Выйдя из ванной, она долго стояла на кухне и расчёсывалась.

«Что ты сделала?» - спросил я её строгим отцовским тоном.

«Покрасилась», - подчёркнуто-приветливо ответила она, откинув густую светлую прядь. В выражении лица было что-то плутовское, Ксюшино.

После этого я замолчал и смотрел, как расчёска спускается по совершенно незнакомым мне девичьим волосам, и думал о том, что время ускорилось до предела, и дочь перестала быть той дочерью, которую я знал, и уже больше никогда ей не будет. Они с Ксюшей стали совершенно одинаковыми, если смотреть на них со спины: узкие бёдра, обтягивающие джинсы, высокие каблуки. Такими я видел их в тот день, когда они ушли на Немигу. Заскочили к нам вместе на несколько минут – и уехали обратно.

Развязки сменяют одна другую, пространство ширится, расступается, подгоняемое набирающим высоту солнцем. Оно светит в спину, и я чувствую, будто кто-то дышит мне в затылок, обдавая горячим, и подгоняет, подгоняет, подгоняет…Вот уже показалась Малиновка, а слева по-прежнему гладкие распаханные поля, куда скоро тоже должен вторгнуться город. Он растёт и растёт, словно раскатывающийся по сковородке блин, как росло в своё время бабушкино лоно, вбирая в себя разворачивающийся мир, и этот рост уже не остановить.

Лена всё больше похожа на Свету. Трудно сказать, кто из них чаще друг у друга заимствует. Например, этот деловитый наклон и поворот головы, этот взгляд немного свысока, будто желающий доказать, презреть или проигнорировать, - это Светино. А вот глубокий вздох, всеохватывающий, наполненный таким смыслом, который невозможно объять и осознать сразу, - это Ленкино, это у неё с детства, и Света с некоторых пор тоже так вздыхает, когда не знает, куда дальше ступить. Мать и дочь словно движутся друг другу на встречу по гигантской спирали, и одна проходит круг по часовой стрелке, а другая – против, и им всё сложнее и сложнее найти общие точки соприкосновения. И я тоже вращаюсь над ними: с Ленкой наши кривые пересекаются, а вот со Светой теперь, наверное, уже только скрещиваются, и я лишь наворачиваю и наворачиваю круги, пролетая то выше, то ниже.

Домой вернулся почти в семь. Северную часть кольца проскочил ещё быстрее, чем южную. Дорога там проходит дальше от города, и кругом только сменяющие друг друга поля, коттеджи и частоколы сосен. Там ещё осталось ощущение того, что город тебя отпустил, и ты летишь и летишь по изумрудной орбите, не решаясь никуда свернуть, и солнце уже не в спину, а в лицо, напоминает о том, что вразлёт не только дороги, но и дни, и годы. И вот я прожил ещё один круг: сначала по правую руку появляются многоэтажки Зелёного луга, а затем слева открывается Уручьё – этот разноцветный разлапистый протуберанец, вытянутый вперёд и вверх, словно взмах крыла.

Света спала. Я разделся и лёг рядом. Она приоткрыла глаза, кашлянула и сказала:

- Мне приснилось, что я делаю сложную операцию на сердце, и на операционном столе – ты.

Затем глубоко вздохнула, как обычно вздыхает наша дочь, отвернулась и снова заснула.

10. Трава

- Их клали на траву. Я никогда ещё не видела, чтобы на траве одновременно лежало столько тел. То есть, нет, я, конечно, видела военную кинохронику, которой нас кормили с детства. Видела фильмы про Хатынь и про Малый Тростенец. Это вот тут, за кольцевой. – Светлана мотнула головой, как будто переключилась с прошлого на настоящее и вот сейчас начнёт рассказывать, как проехать в этот самый Тростенец, где свернуть, на какую подняться развязку, после какого светофора… - Будете курить?

Лора скорее из вежливости взяла сигарету и начала вертеть её в руках. Светлана протянула зажигалку – ту самую, от которой прикуривала у крыльца с тюльпанами, но на этот раз прикурить не получалось. Шуршащее колёсико высекало только искры, коротко вспыхивающие и тут же гаснущие.

- Закончилась, что ли? Молодой человек! Молодой человек!.. У вас зажигалочки не будет? Не будет? Жаль, – цокнула она языком и шумно вздохнула. - Ну так вот, мы с мужем приехали уже почти под конец. Я к тому времени давно не работала на «скорой», была дежурным врачом в кардиологическом, и у меня был выходной. Сидела в своём Уручье, полки с мужем вешали. Мы тогда как раз только переехали. Вдруг мне звонят с работы и говорят: на Немиге людей подавили, травматология битком. Я почти сразу поняла, что случилось, - гроза же была. Но голова верить отказывалась. Это было как-то не логично. Случись это где-нибудь в Москве или в Питере, где постоянные давки, я бы и вопросов лишних не задавала, но у нас, где только в последнее время в пробках не протолкнуться…

Заведение постепенно наполнялось людьми. Его хотелось называть именно «заведение»: это был один из типовых суши-баров, коих расплодилось тысячи и тысячи на всём постсоветском пространстве. Столики и стулья а ля бамбук, репродукции на японские мотивы, азиатского вида официантки в бордовых фартуках. Лора ощущала во рту солёный вкус сырой рыбы и риса, смоченного в соевом соусе. В том самом, который, как говорит Ромка, сейчас покупают вместо соли. Палочки, как всегда, не слушались: то разъезжались, словно скользкие лыжи, то, наоборот, прижимались друг к другу так, что невозможно было подцепить уворачивающийся ролл, обильно сдобренный горьким зелёным васаби. Светлана, наоборот, будто бы всю жизнь ела палочками: ловко подцепляла ими и роллы, и стеклянную лапшу с какими-то грибами. Говорила, говорила, потом замолкала и отправляла в рот очередную порцию японской еды с непроизносимым названием. Изящно жевала, вытирая губы чёрными салфетками, симметрично разложенными по столу. Около её тарелки валялась так и не раскуренная сигарета.

- Мобильных телефонов не было тогда. У меня, по крайней мере. Это сейчас чуть что – звонишь, узнаёшь, что и как, кто где находится… - Вздох. - Было такое ощущение, что я погрузилась глубоко-глубоко и всё происходящее вокруг слышу через огромную толщу воды. Муж мгновенно куда-то пропал. Потом я увидела, как он помогает тащить кого-то к машине. Я всё время повторяла: тут была моя дочь, моя дочь. По крайней мере, так мне потом рассказывали. Я увидела бригаду из своей больницы. Медсестра на меня смотрела совершенно обезумевшими глазами. Я взглянула на переход метро, в который до этого заходила сотни, тысячи раз, и он показался мне совершенно незнакомым, как и всё, что я видела в тот момент, словно это был не Минск, а совсем другой город. И трава под ногами была вся в крови.

Светлана говорила сдержанно, даже как-то чересчур спокойно, но сбивчиво. Начинала мысль и не доводила до конца: то про больницу, где врачи не спали по несколько суток, то про своё Уручье, где когда-то давно располагалась только военная часть и маленькая деревенька на берегу ручья, откуда, видимо, и пошло название. И это была дальняя даль, туда ездили за грибами, если забрать чуть дальше и севернее, в лес…

Первой отыскалась Ксюха. Света хорошо помнила это ощущение со студенческих лет, с первого курса, когда началась «анатомичка». Тогда отчислились сразу несколько человек – те, кто не смог привыкнуть к виду и запаху трупов, пропитанных формалином. Первое время приходилось нюхать нашатырь - у профессора всегда был под рукой пузырёк.

«Это анатомический материал. Это не человек. Как только усвоите, сразу сможете работать патологоанатомами…»

Голос мягкий, старческий, хотя сам профессор был ещё не старый. Света потом не раз вспоминала эту фразу, которая помогала сосредоточиться, войти в рабочий ритм. Нужно просто сглотнуть слюну, глубоко вздохнуть и немного подвигать кистями рук, посжимать кулаки, как перед анализом крови из вены. Такая методика выработалась сама собой.

Проделав всё это, она вошла в морг, куда ещё никого не пускали, кроме врачей. Опознания начались позже, вроде бы даже на следующий день. Молодые девушки. Одна, вторая, третья, пятая… Порванные колготки, туфли на шпильках… Эти чёртовы шпильки! Размазанная помада на губах вперемешку с кровью, мокрые от дождя волосы, выкрашенные в лимонный цвет, проступающие чёрные корни. Все хотели быть блондинками. И Ленка тоже зачем-то перекрасилась, в подражание Ксюхе, которая была натуральной блондинкой.

- Уже потом, через какое-то время, мне сказали, что она умерла в машине по дороге в больницу. Они с Леной растерялись почти сразу. Ксюшу уволокли вперёд, и она оказалась в самом месиве… Вон, посмотрите, в интернете до сих пор полно фотографий. Там есть отпечатки чьих-то рук на потолке перехода.

Подлила себе в чашку уже наполовину остывшего чая.

- А Лена осталась жива каким-то чудом. По ней ходили. На всём теле были гематомы от чьих-то каблуков, и если бы ей удалось уберечь живот… - Вздох. – То она могла бы иметь детей… Чёрт, неужели здесь ни у кого нет закурить?

Светлана сорвалась с места и засеменила вниз по узкой лестнице, ведущей к выходу. На стуле валялась её раскрытая и распотрошённая сумка, из которой торчали какие-то бумаги и чехол от мобильного телефона. У Лоры было такое чувство, будто она не по своей воле вторглась в чужую жизнь и теперь не знала, что делать с этими отягощающими знаниями. Тоже, приехала диссер писать…

11. Сорока

- Мы в школе были лучшими подругами. Когда говорили «подруга», я всегда знала, что это Светка. Есть же, в конце концов, солнце на небе, вот и подруга тоже есть. Я даже не помню, с какого мы класса дружили, знаю, что очень давно…

Тётя Надя то разжимала, то складывала руки. Тонкие пальцы, длинные ногти – как будто огромные птичьи лапы. Кроме них с Лорой, на кухне никого не было. Они сидели за совершенно пустым, только что протёртым столом. В окно заглядывали тёмные сочные листья, которые чуть шевелились на фоне бледного вечернего неба.

- Один раз у нас в школе умер мальчик прямо на уроке физкультуры. Не из нашего класса, из параллельного. Валерой звали. Такой чёрненький, большой нос, большие брови. И басил уже, когда все ещё пищали. Их класс заканчивал урок, а мы как раз заходили. Они там отжимались на полу. Физрук у нас был медлительный, тюфяк такой. Когда мы занимались на улице, он говорил: «Девочки, все на панель, все на панель!» Ну, и в тот раз он всех задержал, и Валера, кажется, отжимался последним. И – я хорошо помню, как сейчас, - он прогнулся, лёг на пол, вскрикнул – и перестал шевелиться. Физрук наш, дурак старый, прости Господи, начал своё: «Ты чего разлёгся?! Норма – 20 раз, а ты только 15 отжался». И тут Светка выбегает на середину зала, хватает Валеру за руку и говорит: «Пульса нет»…

- И после этого она решила стать врачом?

- Может, и после этого… Какая тогда тишина стояла в зале – гробовая, в прямом смысле! Это был пятый класс. Я до этого никогда не видела, как умирает человек.

Тётя Надя говорила много, но всё как-то не о том, что хотелось услышать Лоре. Видимо, боялась добраться до этого места, до мая 1999 года, когда подруга, само собой разумеющееся солнце на небе, скрылась за тучей и с тех пор не показывалась. Хотелось спать. День получился очень длинным, и усталость навалилась, словно тяжёлая подушка, как только Лора увидела вытертый насухо стол. Это означало, что вечер почти окончен, что впереди – только телевизор, показывающий синее, жёлтое, фиолетовое, входящее в голову легко и быстро и так же быстро из нее улетучивающееся. А потом душ и прохладное постельное белье. Сунешь руку под подушку – и ты почти спишь. Думая об этом, Лора едва подавляла зевоту. Зевать было бы уж совсем неприлично, и приходилось чувствовать себя узником НКВД, которого пытают лишением сна. Тётя Надя говорила и говорила, жестикулируя своими птичьими руками: Светка, конечно же, поступила на медицинский. Никто и не представлял её в другом месте. Пошла в кардиологию – ну, точно, наверное, Валерка ей дорогу подсказал, царство ему небесное!

- А я пошла на филологический. Сама захотела. Наслушалась всяких «Битлов», «Аббу» и прочих «вражеских» музыкантов и решила учить английский. Но мы со Светкой виделись каждый день. Даже университетские подруги для меня не были такими близкими. И с мужьями нашими мы познакомились в общей компании. Генка же у неё физик, а у меня Володя программист, они работать вместе начинали. Вот и отметили однажды Новый год в общей компании. А потом мы со Светкой во всём шли вровень. Уж не знаю, как так получалось. В апреле мы поженились, в июне – они. Ксюша у меня февральская, у них Ленка мартовская. Дочери наши тоже дружили, правда, уже не так, как мы. Светка становилась ординатором, затем старшим врачом, я – старшим преподавателем. Вот в английском языке есть поговорка: «A friend in need is a friend indeed» - «Друг познаётся в беде». Вот мы и познали друг друга в беде. Вернее, она меня познала… Да, это я перестала с ней общаться! Я не могла смотреть на её живую дочь!..

Тётя Надя взмахом руки задела волосы, и одна прядь растрепалась, рассыпалась по щеке. «Сорока», - подумала Лора. – «Точно, сорока!» И отвернулась, чтобы зевнуть в кулак.

- Спать хочешь? Сейчас, я уже закругляюсь. Так вот, это я, я оказалась плохим другом. По крайней мере, так проще всего сказать со стороны. Светка позвонила мне из больницы и сказала: «Надь, я нашла Ксюшу». Я спросила: «Где?» А она ответила: «В морге» - и зарыдала в трубку. Так я узнала, что произошло в тот день на Немиге. Потом это название все повторяли на каждом шагу. Включишь телевизор, а там говорят: Немига. Откроешь газету, а там на первой полосе – фотография подземного перехода, устланного цветами. Был уже двенадцатый час, и мы с Володей поехали в эту больницу в Малиновке – тут вот, недалеко, на юго-западе, - Она указала рукой в уже темнеющее небо и сглотнула скопившуюся слюну. - Люди толкались у списков, как в очереди за мясом в начале девяностых… Боже, что я говорю!.. А потом нас всё-таки нашли Светка с Геной. Я обратила внимание на то, что она не хотела смотреть мне в глаза. На опознание ещё не пускали. И вдруг кто-то в толпе сказал: «Мы из Чижовки!» Это были довольно пожилые люди. Мужчина с густыми седыми волосами протирал очки. Я вспомнила, что дома остались Ромка с бабушкой, зарыдала впервые за тот вечер и прорыдала до самого утра.

Тётя Надя замолчала. Хотелось, чтобы в эту минуту что-то произошло: зазвонил телефон, упала и разбилась тарелка, отключился свет из-за вылетевших пробок. Но кухонная тишина оставалась всё такой же вязкой и безнадёжной.

- Вы так и не можете простить вашу подругу? – Лора удивилась смелости своего вопроса. Ей хотелось побыстрее в душ, чтобы смыть с себя всё, во что успела окунуться за день. У неё было такое ощущение, что и руки тоже испачканы в чём-то липком и тёплом, а салфетки под рукой нет.

- Это она должна меня простить. Но я не хочу. Я не могу смотреть на её живую дочь. После того, как мы всё время шли вровень, я скатилась слишком низко, и мне Свету уже никогда не догнать. Я с тех пор даже в Уручье не езжу – боюсь её случайно встретить. В центре вроде не так опасно – народу много. Сволочь я, да? Ну, скажи!

12. Гадина

- Дался тебе этот Слуцк! Только время зря терять.

- Ты же там не был.

- А то я не знаю, что такое белорусская провинция. Абсолютно ничего интересного.

- Разве ты не слышал о беспорядках 67-го года, когда там суд спалили?

- Нет. Небось, какая-нибудь сугубо местечковая история.

- Ну, как сказать… Всю Белоруссию на уши подняли, до Москвы дело дошло. И всё из-за того, что местный партиец по пьяни убил каменщика. Сразу же заговорили о том, что отец этого партийца во время войны был полицаем – и пошло-поехало!

- Где ты это откопала-то? Я никогда ни о чём таком не слышал.

- Ты не один такой. Думаешь, об этом писали в газетах? Или съёмочную группу центрального телевидения на вертолёте перебросили? Пугать народ – великий грех!

Ромка протянул Лоре руку. Они пробирались к берегу мимо стройки, которая когда-нибудь должна превратиться в огромную ледовую арену.

- И что, много ты набрала для своей диссертации за эти две недели?

- Прилично. Теперь бы всё обработать, как следует.

- Значит, больше не приедешь?

- Ты так говоришь, как будто я завтра помру. Приеду, наверное, но нескоро. Следующая вылазка – в Варшаву. Для этого надо будет попотеть. Виза, доступ в архив и всё такое.

- У нас отсюда все в Варшаву прут, как будто там мёдом намазано.

- Я была там только один раз, и то мимолётом. Город показался мне довольно неказистым, но каким-то в доску своим, словно я его с самого детства исходила вдоль и поперёк.

- Курица не птица, Польша – не заграница… Был я в твоей Варшаве, на экскурсии со школой. На каждом шагу – русская речь. И метро там почти такое же, как у нас… Осколок Империи, блин!

Эта ревнивая мальчишеская интонация! Ветреная троюродная сестрица сматывается так же внезапно, как и заявилась. Все эти двенадцать лет, пока она пропадала в спортзале под баскетбольным кольцом, на стадионах и в электричках, а потом взялась за ум и вошла в обжитые университетские аудитории, братец проделал немыслимый путь, тело его вытянулось вверх, как набирающее соки дерево. Ещё чуть-чуть – и он окончательно станет большим, и его ступенька сравняется с Лориной.

Они вышли на широкую полосу скошенной травы, тянущуюся вдоль воды. Гладь была спокойной, словно зеркало в прихожей, и город будто бы на мгновение остался далеко, в том полувековом прошлом, когда его ещё можно было удержать в голове на расстоянии нескольких трамвайных остановок, а здесь, по берегам не столь полноводной Свислочи, щебетали чижи, малиновки и другой птичий народец.

- Пожалуй, я таки искупнусь. Ничего если прямо в майке?

- Вообще-то тут та ещё лужа – не боишься чего-нибудь подцепить?

- Чего-нибудь или кого-нибудь?

Он не придумал достойного ответа и только фыркнул. Ступеньки ещё не сравнялись. Лора стянула джинсы и осталась в трусиках и футболке. Вода, в которую она вошла, была немного холоднее, чем думалось, течение почти не ощущалось. Лора взмахнула руками, плюхнулась на живот и поплыла. Ромка бултыхался где-то сзади, но их разделяли несколько метров: сестрица припустила, словно моторная лодка.

- Эй! Советую уже сейчас морально готовиться к серьёзному разговору с мамой! Она ещё чего доброго из окна нас разглядит!

Нет, с этим мальчишеством пора кончать! Мамочка его, вы подумайте, увидит из окна! Всё никак не отпустит сынка в свободное плавание. Только и крутилась постоянно перед своими детьми, как наседка! С Ксюхой то же самое было. Как-то раз они решили поиграть в карнавал. Лоре исполнилось восемь или девять. Ксюха вывалила из родительского шкафа мамины платья, кофточки, лифчики и прочие разноцветные тряпицы. Она обмотала голову цветастым шарфом, пахнущим чем-то невыносимо сладким, и сказала, что она – хозяйка Медной горы. Лора подняла с пола белый в кружевах лифчик и надела на себя.

«Ой, да у тебя сисек-то нету, а ты лифчик нацепила!» - крикнула Ксюха и залилась тоненьким девичьим смехом. – «Будешь Афродитой!»

Веселье кончилось, как только в комнате появилась тетка Надя. Сначала она издала глубокий испуганный вздох – так в Лорином детстве делали все взрослые, предваряя этим вздохом порцию затяжной ругани. Именно так тогда поступила и тётка. Первое, что она сделала, - это сорвала лифчик, болтающийся на худеньком Лорином тельце. Было страшно и немного больно. Следом появилась мама и присоединилась к взбучке. Крики продолжались ещё пару минут, но потом долго стояли в голове, словно отголоски металлического звона. И эта фраза, брошенная тёткой:

«Лора, ты что, не понимаешь, что это моё нижнее бельё?! Это всё равно что я бы к тебе в трусы залезла!» - и, повернувшись к Ксюхе: - «А ты зачем всё это затеяла?! Тебе кто разрешал лазить в мой шкаф?»

«Мам, ну я хотела быть красивой…»

«Ты и так красивая…»

Клуша, кудахчущая над своими детками и смотрящая свысока на чужих. Гадина! Как же ей отомстить? Да хоть любым безрассудным поступком – а дальше – хоть потоп! Столько лет прошло, а этот фрагментик жизни до сих пор не выкорчевать из памяти. Протестуя, Лорино тело дёрнулось, и сильная судорога свела правую ногу. Вода в этом месте была ещё холоднее – вот оно, полноводное лоно Свислочи, выносящее из своей глубины студёный, наливающийся тяжестью страх. В голове у Лоры включился «маячок»: красная мигающая точка посреди широкой зеленоватой воды. До берега – метров двести – не меньше.

- Ро-маа! – заорала Лоры, и крик получился хриплым, как у простуженного.

Братец появился откуда-то сзади, подхватил под спину, взял на буксир…

- Ты чего это… заплыла-то так далеко? – спросил он, тяжело дыша.

- Все вопросы – на берегу, - кряхтя ответила Лора, приходя в себя и потирая под водой внезапно ослушавшуюся ногу.

Нога побаливала даже тогда, когда они с Ромкой уселись на влажную, немного колкую траву. Только сейчас Лора осознала, насколько глубоко засела эта боль и как крепко дремала все эти годы, за которые успел вырасти троюродный братец.

- Футболку-то будешь сушить или прям так домой и завалишься?

В воздух вырвалась струя сигаретного дыма. Ромка закурил. Его мокрое тело поблёскивало каплями стекающей воды.

- Сама высохнет. Хорошо, что я лифчик не надела.

- Почему это?

- Потому что его сушить – самый геморрой. Он сохнет гораздо дольше, чем волосы. Я проверяла, когда у меня были длинные.

- И когда же это было?

- Ты вопросы задаёшь, как настоящий журналюга.

Братец усмехнулся – взросло, по-мужски, и снова затянулся.

- Дай-ка я у тебя прикурю, - попросила Лора.

Воздух. Кругом всё синее и зелёное. Июнь вот-вот превратится в июль. Где-то вдалеке разгоняется троллейбус, и шум разносится над этим водно-асфальтово-травяным пространством, затухая в неподвижной изумрудной листве.

- У меня есть друг по кличке Коперник, - подал голос Ромка. – Очень похож на настоящего. Волосы у него волнистые и до плеч. Гитарист.

- Кто бы сомневался, - выдохнула горьковатый дым Лора.

- Почему?

- Все они такие. С длинными волосами и длинными ногтями.

- Уехал, гад, на гастроли со своей группой, и оставил кота. Говорит – ему только корм надо насыпать раз в день. Вот, завтра пойду насыпать.

- И далеко пойдёшь-то?

- Поближе, чем в Слуцк. Он в центре живёт, почти рядом с вокзалом.

- Значит, говоришь, Коперник?

- Он самый. Который солнце любил.

Ромка вытянул руку с «бычком» между пальцев и указал в ту сторону, где солнечные лучи высвечивали на траве очертания, похожие на длинные заячьи уши.

13. Парк Горького

Светлана появилась в читальном зале почти через две недели. После того разговора с японскими палочками в руках Лора вполне допускала, что она вообще больше не появится. Возьмёт отпуск, оставит больницу, заляжет на дно в своём Уручье, как в яичной скорлупе. Казалось, что она именно такая – уязвимая, беспомощная, словно только что вылупившийся цыплёнок. Вся её броня в виде кремовой кофты, светло-красной «Ауди», строгих профессорских очков и белого халата, в котором она, очевидно, появлялась на работе, давала указания, говорила роковые слова пациентам, - рассыпалась в дым после вечера в суши-баре. Вот уже который день Лора прокручивала в голове ту сцену в кафе, будто зажёванную плёнку: выскочив из-за стола, Светлана вскоре вбежала назад по лестнице с уже зажжённой сигаретой в зубах. Вслед ей неслась официантка с криками «Женщина, курить можно только за столиком в курящем зале!» - «Я уже ухожу!» - огрызалась Светлана, - «Принесите лучше счёт!» После этого села за стол и молча курила. Она напоминала старшеклассницу, освоившую картинную манеру дымить, демонстрируя своё умение и статус. Наконец, заговорила вновь:

«Вот меня как-то спросили, кого я считаю героем. Каждый раз, когда мне задают подобные вопросы, я теряюсь и говорю то, что мне первым приходит в голову. Кажется, в тот раз я сказала про партизан – этот ответ заготовлен ещё со школьных времён – он у нас, белорусов, от зубов отскакивает. А потом поняла, что однажды видела героя своими глазами. Это милиционер, который там, в той давильне, пытался спасти девчат и сам погиб. А потом ещё кто-то говорил, что милиция допустила трагедию…»

Слёзы блестели у Светланы под очками, но так и не прорывались. Врач всё-таки, плакать её, видимо, давно отучили, иначе как работать? Официантка принесла кожаную книжечку со счётом и молча положила на стол. Отведя взгляд в сторону, Лора очень явственно представила себе Светлану школьницей – мужающей девушкой, закованной, как и тысячи сверстниц, в коричневое платье с чёрным фартуком. У неё мажущая бумагу чернильная ручка, а почерк ровный, почти без наклона. Она плохо видит учительские надписи на доске и носит очки в толстой оправе. Сейчас это последний писк моды, а в те времена других просто не было. И вот они – эти врачебные очки – снова озирают бесформенное пространство читального зала в поисках свободного столика.

Лора сделала вид, что не замечает, да и места рядом с ней не было. В конце концов, за эти дни она подустала от всего того, что на неё свалилось. И даже документы, по большей части, представляющие собой списки уничтоженных в лагерях смерти и отчёты советских комиссий о расследованиях нацистских преступлений, утомляли не так, как эти незапланированные «исповеди». Лора просматривала бумаги, связанные со слуцким концлагерем. Она всё-таки твёрдо решила сосредоточиться на этом районе. Слуцк, хоть и находится меньше, чем в сотне километров от Минска, от пристального внимания историков остался в стороне. Вот распоряжение Слуцкого райисполкома Минской области от 3-го февраля 1974-го года: «признать Жабину Г.Р. и Холмогорову Н.Р. узницами Слуцкого концлагеря с 09.1941 по 01.1943 с правом на льготы, определяемые законодательством БССР и СССР». Эти самые Жабина и Холмогорова, судя по документам, жили в России: одна в Туле, другая – в Мценске. Сёстры, видимо. Сейчас уже вряд ли живы – одна 24-го года рождения, другая – 27-го. Сохранились их личные карточки на немецком языке, благодаря которым советские пенсионерки жили чуть лучше, чем многие их сверстницы. Но полноценных списков концлагеря, как и слуцкого гетто, в белорусских архивах не сохранилось. Есть, правда, заключения нескольких комиссий по расследованию преступлений фашистов в Слуцком районе. Там фигурирует число 14-ть тысяч человек. В сто раз меньше, чем в Освенциме, в четыре раза меньше, чем в Бухенвальде. Где уж тут Слуцку попасть в учебники истории! В газетах, датированных началом двухтысячных, говорится, что советские комиссии больше занимались военнопленными, узниками гетто и интернированными из Центральной России, а уничтоженных местных жителей практически не учитывали. Только недавно были проведены раскопки, которые доказали, что в Слуцке существовал и специальный лагерь для гражданских лиц. Перебирая бумаги, Лора долго не могла сосредоточиться. Особенно сбивали с толку документы, касающиеся гетто:

«8 — 9 февраля 1943 г. в г. Слуцке силами местной команды будет проводиться переселение проживающих в городе евреев. В акции примут участие перечисленные ниже члены команды, а также около 110 служащих латышской добровольческой роты. Руководство акцией возлагается на оберштурмфюрера СС Мюллера...»

Кадры из фильма «Пианист» Романа Поланского. Лора смотрела его несколько лет назад с подругой. Вроде бы это был ночной сеанс: полупустой зал, синий усыпляющий свет, чёрный зимний холод снаружи. Брат главного героя, пианиста Шпильмана, приходит домой и говорит, что всех евреев переселяют в один варшавский квартал. «Мы там не поместимся!» – возражает Шпильман, - «Нас почти 400 тысяч». В Варшаве Лора была только раз, уже после просмотра фильма, да и то проездом. Город почти ничем не запомнился, кроме разве что Королевского замка, по цвету напоминающего Михайловский в Питере. Крохотный очаг Старого города, вновь отстроенного после войны, отливающие стеклом небоскрёбы, выпирающие из «социалистических» кварталов с прямыми, продуваемыми насквозь, улицами. Ничего общего с той старинной Варшавой, которая предстала перед немцами в конце сентября 39-го…


Лора наткнулась на неё на выходе из читального зала. Получалось, что Светлана специально стояла тут и ждала. Сколько, интересно? Час, два? Лора засиделась за бумагами, даже мысли от них, кажется, стали чёрно-белыми. Светлана кивнула головой и грустно улыбнулась. Знали бы её многочисленные подчинённые, как жалко иногда выглядит их начальница. И даже чёрная оправа очков придавала не строгость, а, скорее старила.

- Здрасьте, - Лора произнесла это как можно небрежнее.

- Здравствуйте, Лора! Я думала, вы уже уехали. Даже не рассчитывала вас здесь опять встретить…Не сердитесь на меня. Я редко теряю самообладание, поверьте.

- Верю. Я и сама его теряю редко.

- Мы с вами тогда не договорили.

- Разве? – дружественно усмехнулась Лора, чувствуя, что становится слишком высокомерной. – А, по-моему, я теперь знаю вашу жизнь не хуже своей.

- И вы этому не слишком рады.

- Нет, просто психолог из меня хреновый.

- Вы не хотите немного со мной посидеть?

- Опять?

- Можно не в кафе, можно просто в машине…

Странный ход. Эта докторша только и пыталась доказать, какая она «железная леди».

- Лучше уж давайте пройдёмся. Есть у вас любимое место в Минске?

- Моё любимое место – Парк Горького.

- Это далеко?

- В центре. На машине минут десять.


А, так это и есть Парк Горького? Почему именно этот писатель стал покровителям центральных городских парков в городах бывшего Советского Союза? Это всё равно что каждое второе отделение почты назвать именем Агаты Кристи. Лора как-то проходила через этот клочок зелени на склоне у Свислочи. Типичный совковый парк, правда, облагороженный плиткой и современными скамейками. Они со Светланой шли рядом, как мама с дочкой.

- Значит, она рассказала вам про Валеру?

- В том числе и про него. Она предполагает, что вы именно после этого решили стать врачом.

- Думаю, она ошибается. Я решила это гораздо позже, и отнюдь не потому, что мне невообразимо «хотелось помогать людям» и всё такое.

- Значит, наверное, вам доставляет удовольствие власть над пациентами, - честно предположила Лора, почувствовав растущий внутри «ртутный столбик».

- Не совсем, - приняла вызов Светлана, - Я просто хотела доказать себе, что я способна быть врачом, что я могу.

- И что – смогли?

- Иногда мне кажется, что нет. Особенно после Немиги у меня регулярно возникает ощущение, что каждый умерший больной – моя недоработка.

- А у меня такое ощущение, будто вы ни в какую не хотите принимать помощь от других. Вы же, в конце концов, не одна. У вас муж, дочь.

- Как я устала слушать эти слова! Да, у меня есть и муж, и дочь, но пережить Немигу с ними вместе у меня так и не получалось. До сих пор, когда я смотрю на дочь, как будто вижу каблуки, вонзающиеся ей в живот. А муж пытается жить как ни в чём не бывало. И я недавно всё-таки поняла: я виню его в том, что он слабак.

- Слабак, да? – Лора остановилась и резко повысила голос. – А что, нужно каждому встречному доказывать, мол, я вся такая сильная и несломленная, гну свою линию вот уже второй десяток лет, довожу до ручки близких и утешаю себя тем, что я крутой врач в моднявых очках и мне полбольницы подчиняется, а родственники пациентов смотрят, как на богиню?

- Чем вам не нравятся мои очки?! – злобно спросила Светлана, замерев, как вкопанная, посреди аллеи.

- Тем, что они – только прикрытие, за которым ничего нет.

- Вот что. Я хочу выпить. Вина, виски – неважно. Можно даже водки

- Вы же за рулём.

- Плевать!

Ничего подобного, как назло, нигде поблизости не продавали. Этот Парк Горького оказался детским парком с незамысловатыми аттракционами и чистенькой набережной, отчасти напоминающей питерские. В одном из магазинов поблизости оказалась такая очередь, что стоять можно было до самого закрытия. Пришлось купить лимонада у мороженщины под зонтиком. У ледяных пластиковых бутылок Лора больше всего любила ощупывать донце с четырьмя округлыми выпуклостями. Удивительно, как они могли придавать бутылке устойчивость? Кто это придумал? Сколько Лора себя помнила, бутылки из-под лимонада всегда были такими. Светланина машина стояла на боковой улице, вливающейся в овальную площадь Победы. Они сели на передние сидения и включили кондиционер. Стало прохладно и уютно, словно со лба спал жар.

- Я и сама считаю мужчин слабаками, - начала разговор Лора, стремясь смягчить стихийный конфликт. – Иначе я бы не вела такой образ жизни.

- Вам, наверное, попадались одни слабаки. – Светлана отхлебнула лимонад и кашлянула, а затем лизнула верхнюю губу.

- Не сказала бы. Меня, наоборот, с детства окружали те, которых принято называть «плохими мальчиками». Я же профессионально занималась баскетболом. И футбол люблю до сих пор.

- А я футбол терпеть не могу.

- Зря. Мало с чем можно сравнить это ощущение, которое вызывает игра. Наверное, это примерно то же самое, что быть за штурвалом взлетающего самолёта.

Светлана повернулась, картинно помолчала, как обычно ведут себя героини кино, а затем тихо произнесла:

- Я больше всего боюсь толпы. Это самая непредсказуемая среда.

Тоже мне, несостоявшаяся кандидат наук! Посасывает лимонад из бутылочки, как малолетка, несёт всякую ерунду. И пожалейте её, прошедшую сто тридцать пять кругов ада! «Ртутный столбик» внутри стремительно рос.

- По-моему, вы слишком много чего боитесь, – еле сдерживаясь, произнесла Лора.

Светлана взглянула испуганно, словно существо, которое сейчас будут наказывать.

- Я зашла в тупик. Дальше дороги нет.

И разрыдалась, упав на руль.

Лора надеялась, что до этого всё-таки не дойдёт. Не зная, что сказать, она молча смотрела на плачущую женщину с растрепавшимися каштановыми волосами. В боковое стекло светило солнце как доказательство того, что мир стоит на месте, как и стоял миллионы лет.

- По-моему, вы сами завели себя в этот тупик…

Эта фраза оказалась той самой искрой, достаточной для взрыва.

- Сама?! Да, сама! Вы думаете, я не понимаю? Думаете, ношу очки только для прикрытия?! – заорала Светлана. – Вам легко судить, вы думаете, что вы все понимаете, а на самом деле, вы ничего не понимаете! И я бы посмотрела, как бы вы поступили на моем месте, на месте Нади… И какое право вы имеете судить о моей семье и о моей работе?! Вы, которая никогда не оказывалась в моей ситуации?!

Когда Лоре всё это надоело, она открыла дверцу и выскочила из машины. Пот тёк ручьями по всему телу, проникая в каждую клетку, в каждый попавшийся на пути волос.

- Передай Наде, что нам с ней нужно встретиться, что я хочу её видеть! – крикнул Светланин голос из-за затемнённого стекла.

Лора пошла по тротуару вдоль ограды парка, вышла на проспект Независимости, свернула налево, в центр. Было такое ощущение, что крепко провинилась – примерно как в школе, когда взорвала петарду на лестнице и потом водили к директору и чуть ли не в РОНО. Ощущение того, что всё внутри горит, и жарко просто оттого, что ты дышишь. Проспект был горячим и пустым. Она представила себя сороконожкой, положенной на раскалённую свежевыкрашенную скамейку, прибавила шаг, затем побежала. Мост через Свислочь, плывущую в сторону Чижовки, выбеленная ограда с балясинами и каменными вазами, сверкающий на солнце купол цирка.

«Асцярожна, дзверы зачыняюцца, наступная станцыя Першамайская, выхад на правы бок!»

Звук разгоняющегося поезда, писк мигающего светофора, плеск воды Чижовского водохранилища, гул спускающегося лифта. Подруга, значит? Господи, как тётя Надя могла быть подругой этой марионетки в очках? Как смогла посмотреть ей в глаза в ту майскую ночь двенадцать лет назад?

14. Сила притяжения

Руки у Ромки были крепкие, словно железные перекладины, которые опускались над сиденьем карусели перед тем, как она начинала вращаться. В детстве Лора изо всех сил вжималась в такие перекладины, боясь, что сиденье перевернётся и она полетит верх тормашками. Вот и теперь хотелось вжаться в длинное Ромкино тело, накрыть его собой целиком. Сейчас Лора, как никогда, понимала, что означают слова «сила притяжения». Она чувствовала себя маленьким принцем, свалившимся на свою тесную планету, с которой некуда деться. Ромкины волосы держали в себе запах солнца – так для себя определила его Лора. Вдохнёшь – и сразу представляется: лето, день, солнечные блики на траве или асфальте. Где-то жарят картошку, где-то верещит мотоцикл. Жизнь не идёт, а скользит, ускользает, замирает, как отдаляющаяся машина на пыльном шоссе.

Ромкины волосы многим не давали покоя. Когда он был маленьким, его всё время кто-нибудь причёсывал, гладил по голове, целовал в макушку. Лора тоже любила эти волосы, пахнущие в те времена шампунем «Кря-кря». Ромка мог часами сидеть на полу и что-нибудь строить из конструктора или из разноцветных кубиков. В его руках они превращались в многоэтажные дома, замки с башенками, крепостные стены.

«Ром, что ты строишь?» - заискивающе спрашивала сына тётка Надя.

«Минск», - отвечал он, насупившись.

«Архитектором будет», - одобрительно растягивала слова баб Настя.

Лора вдруг вспомнила то ощущение, которое испытывала, когда брала трёх-четырёхлетнего Рому на колени: крепкое, упругое растущее тело, уже не совсем кроха, но ещё совершенно доверчивый человечек с постоянно удивлённым взглядом. Вот оно, то самое тело, юное, распахнувшееся, набравшее сил, впитавшее в себя запахи лета и, кажется, Лорин едва уловимый запах.

«Что я делаю, что делаю!», - пронеслось в голове. – «Всё нормально! Время прошло. Ксюха теперь младше своего выросшего брата».

Когда Ромка целовал в шею, Лоре казалось, что она попала под ливень. Бывает так, что льёт как из душа, и промокаешь насквозь за считанные секунды. Думаешь: наверное, сейчас всё закончится, вот лишь иссякнут запасы воды. Но они всё не иссякают, начинается град – колкий, холодный, невесть откуда взявшийся среди городской жары…

«Ксюха сама очень это любила. Только вот распробовать как следует не успела. И теперь наверняка порадовалась бы за брата».

Огромное открытое пространство, продуваемое ветром. Небо, в которое уставились недавно зажжённые фонари. Плечи, мокрые волосы, головы, наспех натянутый капюшон. Дождь обрушился на головы, словно ковровая бомбардировка, захватил всё кругом за какие-то пару секунд. И ты стоишь в этой холодной водяной ловушке, понимая, что деваться некуда, и вдруг толпа подаётся вперёд – туда, где за стеной дождя маячат две колокольни собора.

Гладя Ромку по волосам, Лора смотрела на рисунок стареньких обоев над головой: жёлтые выцветшие ромбики на розоватом фоне, наполовину стёршиеся завитушки. Советская электрическая розетка, схваченная изолентой, советская люстра под тёмно-белым потолком, занавески, напоминающие висящие на крючках халаты… Всё это когда-то было новым-преновым, и въехавшие сюда люди радовались долгожданному новоселью с холодильником и картонными коробками. А теперь всё это старое-престарое. Как будто они с Ромкой ненадолго вскочили в чью-то уже закончившуюся жизнь.

- Обними меня, - шепнул Ромка, целуя в ухо.

Как хорошо знакомо это ощущение, когда со всех сторон напирает толпа, и ты движешься, не видя куда, случайно наступаешь на пятку впереди идущему. Но он не оборачивается, потому что только отъявленные зануды оглядываются с недовольным лицом, ожидая броского «извините». И вот, наконец, долгожданное убежище! Сверху больше не льёт, сверху – низкие выбеленные бетонные балки, напоминающие клавиатуру пианино. Одна, другая, третья… «Давай-давай! Щемись! Толкай!» - орут сзади.

«Минск возник на правом берегу Свислочи, при впадении в неё речки Немиги, на небольшом холме, который впоследствии стали называть Минским Замчищем…» Лора хорошо помнила этот незамысловатый текст, который не раз попадался ей в учебниках истории, путеводителях и даже в каком-то из архивных документов. «Когда-то здесь действительно стоял замок. Он был построен во второй половине XI века как оборонительное сооружение для защиты южных границ Полоцкого княжества. Замок выдержал множество осад, в том числе и киевских князей, частично сгорел в середине XVI века, затем начал терять оборонное значение…»

Ленка исчезла. Она всё время была рядом, пыталась укрыться от воды своей тоненькой джинсовой курткой. Кажется, вон мелькнула её сумка. Или нет… Это на полу валяется чья-то такая же сумка, а вот под ногами чья-то туфля с надломленной шпилькой…

«В конце июня 1941 года немецкие войска вплотную подошли к Минску. Фашистская авиация проводила бомбардировки города, первые бомбы упали на улицы уже 22-го июня. Налёты продолжались до 27-го числа, 28-го в город вошли войска Вермахта. Было разрушено три четверти всех построек, полностью уничтожен центральный район и железнодорожный узел…»

Кто-то под ногами. Кто-то упал и теперь не может встать. Мокрые волосы, чья-то мокрая дёргающаяся рука. Дальше! Почему не двигаются дальше, туда, где вход в метро? «Давай-давай! Толкай!» Там, под дождём, ещё столько людей, которые хотят спастись и запрыгнуть в уплывающий ковчег! Рука… Шея… Больно! Как же больно!

«Сегодняшний день навечно останется в истории Минска и всей Белоруссии. Строители торжественно сдали первый участок минского метрополитена, дав жизнь восьми станциям – от «Института Культуры» до «Московской». Метро необходимо городу как воздух: минчан уже почти полтора миллиона…»

Нас много, как же нас много! Воздух! Воздух! Воздух!..

Лора не раз думала о том, где она была и чем занималась в тот момент, когда кто-то грабил родительскую квартиру, когда перестала дышать перенесшая инсульт бабушка, когда Ксюха произнесла свои последние слова, глядя в бетонный потолок или каменный затоптанный пол. «Каждую секунду в мире рождаются четыре человека и два умирают», - гласил интернет или очередной учебник. Лора отчётливо помнила эту картинку, увиденную мельком на экране телевизора двенадцать лет назад: кусок карты Минска, на которой красной точкой мигает название «Немига».

Почему она сейчас здесь, в этой комнате с советской обстановкой? Почему ей хочется возвращаться сюда, в это растущее пространство, теребя в руках рыжий железнодорожный билет, на котором, среди прочего, выбиты пять букв: «МИНСК». Почему отсюда её так же нестерпимо тянет домой? Есть города, в которых зримо или незримо присутствует ощущение неизбывного горя, огромной человеческой беды, и даже если она осталась в прошлом, то неизменно напоминает о себе. Питер, который в серые декабрьские дни бывает похож на фотографии блокадного Ленинграда. Варшава, разрушенная почти до основания и в конце войны приобретшая вид опустошённого загнивающего термитника. Минск, навсегда лишившийся провинциальной малоэтажной старины, на пустырях отстроенный с совершенно другим лицом, но с такой же любовью, - ставший сначала полумиллионником, затем миллионником. Стриженые кусты, крашеные фасады, бордюры и балясины. Разноцветные троллейбусы…

Откинувшись на спину, Ромка тяжело задышал. На лбу у него выступили крупные капли пота. Лора провела по ним рукой – и ей на миг показалось, что она снова держит на коленях того самого растущего мальчика, у которого волосы пахнут шампунем «Кря-Кря».

- Я у тебя первая?

- Нет, - тихо ответил Ромка. Лоре показалось, что он соврал, но какое это сейчас имело значение?

Кот, которого они покормили, заглянул в комнату и сразу же вскочил на шкаф, выпучил свои светящиеся глаза, озирая окрестности, словно стражник на башне замка.

- Пора домой.

- Пора… Только давай вернёмся не вместе, а то потом мать все мозги вынет.

- Давай, - усмехнулась Лора, и это «давай» прозвучало как громкий мажорный аккорд. - Кто поедет первым?

- Я поеду.

Поправляя покрывало на топчане, он волновался, как будто хотел ещё что-то сказать. Надел трусы, натянул через голову футболку, просунул ноги в штанины драных джинсов… Завязав шнурки на кроссовках, он вынул из кармана ключи и швырнул на топчан.

- Дверь тут закрывается просто. Один поворот направо… Да, хотел тебе кое-что сказать: спасибо за уроки истории. Я подаю документы на журфак. Пока об этом знаешь только ты.

15. Броуновское движение

Тяжелее всего, когда осознаёшь, что это навсегда. Как там писал Маркес: «Пройдёт много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела…» Так вот, пройдёт много лет, и, открывая ключом дверь нашей квартиры, Света снова сделает такое лицо, будто жизнь её чем-то обделила, поставит на пол пакеты с йогуртами и через силу даст чмокнуть себя в лоб. Она долго ещё не будет старой – я в этом уверен. Она как врач, видимо, знает секрет молодости. Я сейчас не имею в виду всякие чаши Грааля и прочую фигню. Я имею в виду тот образ жизни и мышления, который даже стариков надёжно защищает от старости.

Светка поехала к подруге. Но это не просто фраза из серии «жена вывела гулять собаку». Эта фраза, в которой лично у меня кроется большое сомнение: не встретится она с подругой, потому что подруга эта давно перестала быть подругой. В детстве у меня был друг, с которым мы росли в соседних дворах и учились в одном классе. Выросли, отучились – и разошлись. Не рассорились, а именно разошлись и теперь уж, конечно, не сойдёмся. Поссорилась ли с подругой Светка, сказать сложно. Скорее да, но ссора эта была похожа на отталкивание однополярных сторон магнитов.

Вот я представляю себе координатную прямую – совершенно обычную, такую, какую рисовали мелом на школьной доске. И в начале этой прямой стоит точка с надписью «Немига». Вправо отходят деления – один, два, три… Прошло уже двенадцать лет, но понимание того, что вектор прямой направлен вправо и никогда не развернётся влево, каждый день бьёт по голове. «Достань из ящика таблетку», - просит меня по вечерам Света, берёт стоящую на тумбочке бутылку минералки, накрывается одеялом и поворачивается на бок. Девочка. Беспомощная обиженная девочка, которую вот уже двенадцать лет никто не может утешить.

Мы всё уже проходили – все эти «Ну ты-то что, у нас ведь дочь жива. Жива, понимаешь?» Нет, не понимает. Дочь обречена быть неполноценной, значит, и Светина жизнь стала неполноценной, и вся её работа, все эти «Светлана Евгеньевна, что делать с больным?» в четыре часа утра, эти консилиумы, на которых без неё не обойтись, конференции, диссертация – всё это только имитация настоящей жизни, попытка компенсировать то, что невозможно компенсироватьэ

Я слабо себе представляю, что означает слово «внук». Ведь невозможно полноценно представить броуновское движение, не рассмотрев его под микроскопом. Женька возится со своим Артёмкой: сажает на плечи, даёт порулить в машине, понажимать кнопки в телефоне… Скоро и внучку будет таскать на плечах, а мы со Светой – вынимать йогурты из пакета, как делаем это почти каждый день.

Иногда мне кажется, что Ленка не понимает до конца, что с ней произошло в тот летний вечер в узком подземном переходе. «Папка, харэ ворчать, я смотрю, это старость к тебе подбирается на мягких лапках», «Мам, ты чего сделала такую мину, как будто лягушкой подавилась?» И всё ей хи-хи да ха-ха. А что же с ней будет лет через десять?

У Нади, Светкиной подруги, остался сын. Я помню его маленьким мальчиком лет трёх-четырёх. Спокойный такой, всё время сидел и что-то строил из конструктора – не то что Женькин Тёма. Надиного сына зовут Рома. Сейчас ему, наверное, лет шестнадцать – семнадцать. Через несколько лет у Ромы тоже будут дети, и он вырвется вперёд, обгонит нашу Ленку. Вот этого Света и не может простить, хотя сегодня ушла с твёрдым намерением всё принять и вернуть Надю в свою жизнь.

Тяжело, когда, ложась спать, выбираешь, о чём думать и о чём не думать. Зацепишься мыслями за прошедший день: вот лаборатория, коллеги в белых халатах, а кто-то - в простых, клетчатых домашних рубашках, провода, колбы, установки… Журналист пришёл брать своё идиотское интервью, рассчитанное непонятно на кого… Вечер, метро, Света открывает ключом дверь… Нет, вот туда мысль лучше не направлять. Лучше думать об успешном эксперименте, о том, что скоро выйдет моя новая научная статья, что погода хорошая и на клумбах у подъезда распустились какие-то красные и фиолетовые цветы (не могу запомнить их названий). Ощущение дома… Как же это объяснить? Здесь, в Уручье, стоял бабушкин дом. Это было ещё в 60-е – 70-е, тут была деревня, и до города ходили тесные автобусы с закруглёнными окошками. Бабушка жила по другую сторону шоссе, за кладбищем. Шоссе – это теперешний проспект Независимости, а тогда была настоящая загородная дорога, и с обочин поднималась пыль и песок от мчавшихся машин. Дом – тёмно-зелёный, с небольшой верандой, с огромным ржавым чаном около крыльца, где мы с Женькой, мокрые с ног до головы, ловили головастиков.

«Генка!» – с раскатистым белорусским «г» кричала бабушка, показываясь на крыльце. – «Тьфу, Женька! Яуген!»

Мы ведь близнецы, это сейчас Женька, в отличие от меня, поседел почти целиком, а тогда нас и одевали одинаково – не различишь.

За домом начиналось поле, переходящее в топь. Там когда-то был исток речки Слепни. От неё остались длинные изогнутые пруды в парке. Речка была мелкая, считай, ручеёк, но кто-то даже умудрялся стирать там бельё и мыть велосипеды… Бабушка умерла от рака в семьдесят четвёртом, дом сломали в восемьдесят втором, в Уручье я вернулся в девяносто восьмом. Несмотря на то, что всё здесь уже было по-другому, ощущение дома осталось и остаётся до сих пор. У меня нет большой обиды на тех, кто ломал Уручье. Минск рос, как на дрожжах, и, казалось, этого хотели все – бабушка, которая во время оккупации пекла на заводе хлеб, отец с дядей, всю жизнь проработавшие строителями и после войны отстроившие заново чуть ли не половину центральных кварталов, мама, учившая математике по сорок человек скопом… Мы хотели построить большой город, на месте того маленького, который почти до основания разрушили фашисты и в котором осталось всего сорок с небольшим тысяч жителей. Хотели, чтобы в городе было просторно и чтобы было много воды – не так, как в Ленинграде, конечно, но хотя бы как в Гомеле или Бресте, где по рекам ходят речные трамваи. Перегородили неполноводную Свислочь, наполнили водохранилища: Чижовское, Дроздовское, Минское море… Название, над которым посмеиваются приезжие из Питера, Риги и прочих «морских» краёв. И вот мы живём в этом большом городе, который строили полвека, где население вот-вот перевалит за два миллиона, где взрывают метро и давят насмерть в толпе. Кольцевая дорога, семизначные номера телефонов, трёхзначные номера школ… Вечная пробка перед площадью Якуба Коласа, где ещё сто лет назад стояла невзрачная деревенька Комаровка. Очереди за сигаретами и долларами. А мне абсолютно всё равно, будут завтра сигареты или нет. В конце концов, здоровее будем.

Всё хорошо. Выйти перекурить на балкон. Солнце, хоть уже и вечернее, но всё ещё жаркое. Лес темнеет за дальними домами. Света придёт где-нибудь около девяти, но об этом пока лучше не думать.

16. Балкон

Прыжок – две ступеньки – прыжок – три ступеньки – грохот подошв, приземляющихся на лестничную площадку… В солнечном дне, плавно клонящемся к закату, мелькало ярко-жёлтое, зелёное, синее. Нагретый сухой асфальт под ногами был ровным и бесконечным, как картинка из компьютерной игры. Лето врывалось к Лоре за пазуху, под расстёгнутый ворот рубашки. Писк мигающего светофора, гудок, поданный каким-то нетерпеливым водителем, гул разгоняющегося троллейбуса. Когда говорили «город», представлялась именно эта картина: город был летним, тёплым, просторным, словно гигантский шумящий коридор.

«Надо заводить детей», - неизвестно откуда прозвучало в Лориной голове, - «Мужа не обязательно, а вот детей…»

Пробежав пару-тройку перекрёстков, Лора оказалась на проспекте Независимости. Его здесь часто называли просто «проспектом» - он тянулся через полгорода - из центра на северо-восток – до самого Уручья и дальше, переходил в шоссе, ведущее в Россию. Так и представлялось, как по этой самой дороге, раскатанной кибитками с налипшей на колёса грязью, двести лет назад шёл со своей армией Наполеон – мимо низких оштукатуренных построек, по деревянному мосту через Свислочь, через бедную деревеньку Комаровку – пушки на повозках, красно-сине-белые мундиры, от которых рябило в глазах… Лору с шумом обогнал ярко-зелёный, сверкающий затемнёнными стёклами автобус.

«Завести детей, уйти в декрет, не работать. Диссертация… Да, хрен с ней!»

Проспект нырял в низину, пересекал Свислочь и там, уже на другом берегу, нанизывал на себя площадь с гранитным обелиском. Этот вид Лоре был хорошо знаком с самого детства – дома на полке за туго раздвигающимся стеклом стоял альбом с видами Минска. Цветные фото с немного неестественными оттенками: женщины в крепдешиновых платьях, уличные автоматы с газировкой, вывеска «Кнiгi», старый красно-белый автобус – таких уже давным-давно нигде нет. «Савецкая Беларусь» - юность Светланы, тёти Нади, наполовину сельская жизнь в Чижовке и Уручье.

У Лоры было такое чувство, будто она в одиночку съела целый торт, который взрослые всё время норовили спрятать высоко на шкафу. Глупая несчастная тётка – неужели она думает, что своими птичьими руками сможет построить жизнь сына? Как можно быть такой близорукой в пятьдесят с лишним лет?! Ромка, наверное, рано женится, заведёт детей, которых его старая мать будет тискать и облизывать, словно хорошеньких щенков. Когда-нибудь у него будет такая же светлая борода, как у дяди Володи, и, ложась по вечерам в постель, он будет подмигивать жене и зарываться головой в её грудь.

Лора перебежала дорогу на мигающий зелёный и нырнула в парк. Ей вдруг вспомнилась чёрно-белая фотография послевоенного Минска, которую она однажды откопала в интернете: зима, почти пустой проспект, на проезжей части которого заметны укутанные людские фигуры; круглая площадь – ещё без обелиска, с серыми мачтами фонарей и жиденькими деревцами, и дальше – редко застроенные пространства и дымящие трубы у кромки белёсого неба.

«Из Ромки выйдет отличный журналист… Погодь, а с чего ты взяла? А с того, что он всегда выслушает и сделает по-своему».

Раньше в майские праздники Минск был красно-зелёным. Красные волны флагов заливали улицы с подстриженными кустами и кронами деревьев. Тогда ещё не было большого вокзала, длинной стеклянной галереи с эскалаторами, и, выходя из поезда, Лора и родители ступали на высыхающий после дождя асфальт; проходя через большую стройку, оказывались на площади с трамваями и бледно-жёлтыми машинами такси, дожидались троллейбуса… Чижовка была далеко – за сменяющими друг друга перекрёстками, многоэтажками и маленькими деревянными домиками, за внезапно появляющейся внизу Свислочью и открывающимся водохранилищем. Троллейбус с грохотом распахивал свои двери, покачивался от натиска входящих и выходящих людей, затем трогался с места и ехал дальше. Лора смотрела в окно и, чем ближе была Чижовка, тем становилось страшнее и приятнее. Там, в конце пути, в квартире с незнакомым запахом, пряталась Ксюха. Она выходила навстречу приезжим самой последней, кокетливо наклоняла голову, прищуривала глаза – совершенно не так, как делают это её брат и отец.

«Привет», - говорила она, зевала и подходила обняться. Её длинные белокурые волосы щекотали Лоре шею. Ксюха пахла чем-то едва уловимым. Вернее, было даже непонятно, пахнет это её тело или одежда, но сразу хотелось пахнуть точно так же, иметь такие же спадающие на спину волосы, изящно наклонять голову… Лору всегда стригли «под мальчика». Одно время, лет в десять, она пробовала сопротивляться, ходила с каре, но дальше волосы расти не хотели – секлись, путались, ломались. С такой «шевелюрой» было жарко, и тянуло всё состричь и снова превратиться в мальчика. Школьный кружок баскетбола тоже сыграл свою роль: с длинными волосами было неудобно бегать по залу. Лора надевала сине-белые кроссовки, такого же цвета шорты и просторную футболку. И, несмотря на невысокий рост, становилась одним из самых ценных игроков команды: уворачивалась от норовящих подставить подножку, ловко отнимала мяч, быстро вела его до кольца и довольно метко била в цель. Она попала в секцию ещё в первом классе и научилась быть агрессивной, сноровистой, прямолинейной, как летящая комета. Ксюхина заспанность и длинноволосость сбивала с толку.

«Красавица моя», - то и дело приговаривала тётка и целовала Ксюху в макушку. Та делала капризную мордочку и потягивалась. В эти моменты у Лоры было такое ощущение, будто кто-то связал ей руки и перехватил мяч прямо из-под носа.

В тот год, когда Лора отрастила каре, в Минске было ещё холоднее и дождливее, чем в Питере. Они приехали с мамой вдвоём, без отца. Он, кажется, был в командировке. Ксюха встречала их в прихожей одна. Тётя Надя лежала в больнице и в тот же день родила Ромку. Это случилось под вечер, но уже утром к ней не пускали, хотя мама с дядей Вовой всё равно поехали в роддом. Баб Настя тоже зачем-то увязалась за ними. Лора с Ксюхой остались одни. За окном лило. Ксюха ходила по прохладной квартире и ёжилась. В этом жесте было что-то тёткино, правда, без раздражающего «птичьего» оттенка.

«Вот Димочка!» - говорила она, показывая свой фотоальбом. Высокий коротко стриженный парень в джинсовом пиджаке делал пальцами «козу», а другой рукой обнимал за плечи примерно такого же амбала.

«А это кто?» - спросила Лора, тыча в него пальцем

Ксюха фыркнула:

«Это Толик, но он идиот, и от него всегда воняет потом. А тебе нравится Димочка?»

«С мячом, небось, легко управляется. Вон какая дылда – рукой до корзины запросто достаёт».

«А вот Максик. Смотри, какая прелесть!»

Максик был чернявым и смазливым, как Аладдин из одноимённого мультфильма. Такие чаще всего оказывались довольно посредственными игроками, да и дрались неважно. Очень смешно было смотреть, как после драки они вытирали тыльной стороной ладони расквашенный нос и матерились.

«Максик тебе нравится?»

Лоре нравились Ксюхины волосы: длинные, потемнее, чем в раннем детстве, но на ощупь такие же мягкие и пахнущие чем-то сладковатым. Под такой же просторной, как у Лоры, футболкой, уже просматривались бугорки растущих грудей.

«Блин, холодно-то как!»

Замёрзшая Ксюха вынула из шкафа свитер, который был ей немного длинноват. Вместе с обтягивающими лосинами он смотрелся совсем уж несуразно. «Чучело какое-то», подумала Лора, глядя на троюродную сестру. Раздался звонок в дверь. Взволнованная соседка спрашивала, не находили ли девочки на балконе кошку, которая вылезла «подышать воздухом», но, видимо, свалилась вниз.

«Я уже весь двор обегала и даже в подвал спустилась. Может, вы посмотрите у себя на балконе?»

С трудом верилось, что теплолюбивая кошка отправилась дышать воздухом в такую мерзкую погоду. Однако, как только открылась балконная дверь, стало слышно жалобное мяуканье. Кошка определённо была где-то рядом, но как будто играла в прятки: она не отыскалась ни в картонных коробках с рассадой, ни в деревянном ящике с инструментами, ни между туго перевязанными лыжами.

«Ой, вот она!» - взвизгнула соседка и поднесла руки ко рту, - «Хорошая моя, как же ты там оказалась?»

Кошка сидела на узком карнизе, где обычно высаживали цветы. Он обрамлял балкон снизу, и уже совершенно мокрая Матрёна (да, кажется, так называла её соседка) от страха не решалась прыгнуть вверх, чтобы подтянуться на лапах и перебраться через балконную решётку.

«Бедная… Сейчас мы тебя вытащим!» - по-кошачьи произнесла Ксюха. Но тут же поняла, что не сможет дотянуться до мяукающей кошки. Ничьих рук для этого не хватало. Лора видела только один выход.

«Значит так. Я встану на табуретку и нагнусь вниз. А ты будешь меня держать».

Соседка всё причитала. Ксюха послушно принесла с кухни табуретку.

«Лор, а ты не боишься? У нас же восьмой этаж…»

«Нет-нет, ни в коем случае!» - закричала соседка. – «Я пожарных вызову!»

«Не надо, я сейчас её достану. А ты держи меня, поняла?!»

«Поняла», - тихо произнесла Ксюха, побледнев.

Она обняла Лору и сжала впереди руки в замок. Дождь хлестал в лицо, холодная струя стремительно потекла за шиворот, но всё равно было жарко оттого, что внизу маячат кусок мокрого асфальта, пустая скамейка и пушистая ветка рябины, а ещё оттого, что Ксюха со всей силы сжимала руки и пахла чем-то сладковатым, а чем, Лора так и не понимала.

Перелёт в настоящее. В парке мамы толкали перед собой коляски с детьми. Какой-то бойкий ребёнок – не разобрать – мальчик или девочка – подбежал к фонтану, в центре которого две бронзовые девушки спускали на воду такой же бронзовый венок. Ребёнок подтянулся на ручках и забрался на парапет.

- Саша! Ты что делаешь? – закричала одна из стоящих неподалёку женщин, подбежала к фонтану, схватила ребёнка и поставила его обратно на землю, - Грохнешься туда – и поминай, как звали.

- Поминай? – гнусаво спросил ребёнок.

- Да, поминай!

Мать оттащила его за шиворот подальше от бурлящих струй воды. Жёлтая маечка, белые шортики, белые кроссовки на липучках… Пройдёт ещё лет двадцать, этот человечек станет человеком и, наверное, будет носить такие же майки с шортами, так же ловко подтягиваться на руках. «Молодой человек!» - будут окликать его. Он обернётся, демонстрируя тонкие черты лица и немного удивлённый взгляд.

Выйдя из парка, Лора оказалась в самом пекле: от асфальта и стен домов исходил неподвижный, непродуваемый жар. Попался магазин с неприметной вывеской. Внутри работал кондиционер, и люди всё заходили и заходили. Так обычно бывает в каком-нибудь южном курортном городке: во время сиесты в магазинах спасаются от пекла. От чего спасались здесь, Лора не понимала. Вдоль прилавка стояла длинная очередь, и там, впереди, что-то кричали, толкались, продавщицы бегали туда-сюда по отделу.

- Девушка, у вас сигареты есть? – спросила Лора

Продавщица вскинула на неё лицо, которое оказалось не то мышиным, не то беличьим. Оттопырив нижнюю челюсть, она затараторила:

- Какие сигареты?! Вы что, с луны свалились? Сигарет нет уже давно! – и помчалась в сторону кассы.

Лишь выйдя на улицу, Лора поняла, что хотела не сигарет, а какой-нибудь воды. Она терпеть не могла разномастных лотков с лимонадом и мороженым, киоски с выцветшими пачками чипсов на витринах – всего этого насмотрелась в детстве, тогда стихийные рынки окружали каждую станцию метро. Но теперь, в Минске 2011 года, на вычищенных, почти стерильных улицах с тротуарной плиткой и подкрашенными фасадами, так не хватало самого захудалого ларька с жующей жвачку продавщицей, которая протягивает через окошечко холодную жестяную банку с какой-нибудь дрянью! Ощущение мгновенного путешествия во времени, подхваченное в магазине, всё не покидало. Серый суетный день на стыке осени и зимы. Крупные снежинки, приземляющиеся на асфальт, словно бесчисленный десантный полк, щекочут нос и щёки. Взгляд переводится с потрескавшихся зимних ботинок на тёмно-зелёный пуховик стоящего впереди. Очередь, тянущаяся от входа в булочную, заворачивает за угол, огибает неработающую телефонную будку с разбитыми стёклами и заканчивается у автобусной остановки. Всего на несколько секунд становится ярче: это почти угасшее солнце попадает в облачную пробоину, отражается в маминых очках, подсвечивает кувыркающиеся снежинки, стёкла автобуса, в который впихиваются и впихиваются люди, грязно-белое тело киоска с газетами, увешанный объявлениями щербатый бетонный столб…

«Лора, не лови ворон!» – говорит мама и хватает дочь за руку.

Солнце вновь исчезает за непробиваемым слоем облаков. Наступающая зима будет свежей и мягкой, как выглаженное белье. Они молча стоят ещё полчаса, час, полтора, пока, наконец, не оказываются в булочной, пахнущей деревом и чёрствым хлебом. Какая-то тётка мнёт привязанной к столу железной вилкой только что купленный батон. По грязно-жёлтому кафельному полу во все стороны разбегаются мокрые следы. На подоконнике у широкой витрины безмятежно зеленеет разлапистое растение, посаженное в проржавевшую железную кадку.

Лора вернулась в настоящее, когда уже спускалась в метро, рассмотрела носки своих чёрных кед, стоящих на серой металлической ступени эскалатора. Вскочив в подошедший поезд, включила в голове «маячок» и увидела на карте Минска точку, сдвигающуюся на юго-восток. «Еду в Чижовку в последний раз», - промелькнуло у неё в голове, хотя никакого логического объяснения этому не было. И она снова нырнула в прошлое, в тот холодный дождливый день.

Кошка царапалась и орала, как резаная. Когда спасательная операция была завершена, соседка, бросив наскоро «спасибо, девочки», убежала к себе. А девочки так и стояли на балконе с открытой дверью в комнату и, глубоко дыша, смотрели в мокрое серо-зелёное пространство двора.

Зазвонил телефон – резко, пронзительно, словно отрезвляющий сигнал. Ксюха снова побледнела и вздохнула, подавляя страх. Лора прошмыгнула в комнату и, откинув со лба мокрую прядь, сняла трубку. Говорила мама.

«Ксюша?»

«Нет».

«Лорочка, ты?»

«Да».

«Поздравляем вас с Ксюшей! Тётя Надя родила мальчика…»

17. И всё-таки она сжимается?

Вопрос о том, можно ли сжать воду или какую-либо другую жидкость, занимал умы учёных ещё несколько веков назад. Казалось бы, жидкость должна легче поддаваться сжатию, имея меньшую плотность, чем многие твёрдые тела. Для сравнения: плотность золота – почти 20 тонн на кубометр, воды – всего лишь тонна на кубометр. Однако первые практические опыты по сжатию воды были проведены лишь в середине XVIII века. Насколько они оказались полезными и актуальна ли эта проблема сейчас? На вопросы нашего корреспондента ответил старший научный сотрудник Института физики имени Б. И. Степанова Национальной Академии Наук Беларуси Геннадий Жданович.

- Геннадий Павлович, правда ли, что вода, как это ни странно, практически не поддаётся сжатию?

- Правда. И это ничуть не странно. Коэффициент сжатия воды составляет всего лишь 0,00005, это если мы попытаемся сжать чистую, без примесей, воду при комнатной температуре. А если добавим температуры, начнём её нагревать, то значение коэффициента упадёт. Таким образом, даже воздействие температурой не слишком способно заставить воду сжиматься. Первые подобные эксперименты провёл ещё английский физик Джон Кантон. Сохранилось и описание другого старинного опыта по сжатию воды. Воду налили в полый свинцовый шар и запаяли, чтобы не оставить ей выхода. После этого начали бить сверху тяжёлой кувалдой, рассчитывая, что шар сплюснется вместе с водой. В конце концов обнаружили, что она просочилась сквозь свинцовые стенки шара. То есть, она всё равно нашла себе выход, какое бы давление на неё ни оказывали. Кстати, насколько я помню, этот опыт описывается в учебниках физики для средней школы.

- Неужели даже современные технологии не позволяют «укротить» воду?

- Представьте себе, нет. Свойства воды вроде бы изучены, но, как вы говорите, «укротить» её получается плохо. Недаром же воду называют стихией. Чем больше мы на неё давим, тем меньше она сжимается. Это объясняется структурой: там очень прочные связи между частицами. Кстати, не только в воде, но и в большинстве жидкостей. Поэтому форму жидкости меняют легко, а вот объём практически неизменен.

- Есть ли какая-то польза от того, что вода так плохо сжимается?

- Польза, конечно же, есть. Принцип несжимаемости воды – это основа гидравлики. Механическая сила, приложенная в одной точке, переносится в другую при помощи жидкости, которая практически не меняет объём. Так работает, например, гидравлический пресс. Мы хорошо помним закон Паскаля о том, что давление, оказанное на жидкость, передаётся в любую точку этой жидкости одинаково по всем направлениям. Так вот, в рабочий цилиндр пресса по трубопроводу под высоким давлением подаётся вода, которая приводит в действие механизм. Такие прессы, как вы знаете, используются для обработки различных деталей. В своё время они во многом заменили тяжёлые молоты.

- Получается, что работа гидроэлектростанций основана на том же принципе несжимаемости воды?

- Совершенно верно. Если бы она хорошо сжималась и легко меняла объём, то вряд ли смогла бы вращать многотонные турбины. Вода – это огромная сила, которую зачастую очень недооценивают. Говорят: «Не играй с огнём». Думаю, вполне можно было бы сказать «Не играй с водой», потому что разрушительная энергия воды, я бы сказал, превосходит свойства огня. Вспомните цунами в Индийском океане несколько лет назад.

- Ну, нам это, наверное, не грозит. У нас ведь даже выхода к морю нет.

- Ошибаетесь. Цунами, конечно, вряд ли грозит, но крупные наводнения у нас случались. Например, в 74-м году в бассейне Западного Буга и Припяти. Минск тоже регулярно затапливает. Вспомните позапрошлый год, когда забились коллекторы, и вода хлынула в подземные переходы. Вот тут-то её и сжать бы – и, может быть, проблем бы не было. Но пока наука до этого не добралась. А одно из самых разрушительных наводнений у нас в городе случилось в 1930 году. Свислочь, хоть с виду и очень спокойная речка, но если выйдет из берегов, то спокойно может затопить центральные площади и улицы. Особенно в районе Немиги и Троицкого предместья. Да и о речке Немиге забывать не стоит. Она сейчас хоть и в коллекторе, но время от времени даёт о себе знать. Как раз её воды переполняют подземные коллекторы и вырываются наружу. А вы говорите – сжать…

- Ну, хорошо. А если уничтожить прочные связи между частицами воды? Если разрушить их? Ведь можно разложить воду на кислород и водород?

- Можно, но это будет уже не вода. Будет два газа – кислород и водород. Для этого используется электричество. Есть специальная установка, которая называется аппарат Гофмана.

- А что если таким образом разлагать воду для того, чтобы не допустить наводнений или ликвидировать их последствия?

- Вы опять сильно преуменьшаете свойства воды и, главное, её объёмы. Представьте, сколько воды можно разложить таким образом. Это же ничтожное количество, по сравнению с той массой, которая затапливает город. Так что лучше водоотведения ничего не придумали. Недаром в своё время построили Обводный канал в Петербурге. Правда, и он большой роли во время тамошних наводнений не сыграл. Нужно грамотно продумывать расположения коллекторов, стоков. Главное – помнить, что вода любит свободу. Как бы мы её ни ограничивали, какие бы высокие набережные и дамбы ни строили, она всё равно сохранит свой объём, и с этим нужно считаться.

- Меняются ли свойства воды, в зависимости от скорости? Скажем, чем принципиально отличается вода в бурном потоке от воды в луже?

- Принципиально ничем. Ни физические, ни химические её свойства не меняются. Но скорость движения воды напрямую влияет на физические процессы, которые происходят внутри её структуры. Различают ламинарное и турбулентное движение. Это понятие одинаково применимо и для жидкостей, и для газов. При ламинарном движении – например, в спокойном течении реки, – слои воды не перемешиваются. Такое движение легче поддаётся расчетам. А вот если вы обратите внимание на то, как выглядит быстрый ручей, то там хорошо заметны волны. Возникновение волн как раз и обусловлено увеличением скорости движения воды. После некоторых критических значений ламинарное движение превращается в турбулентное. Помимо линейных волн, возникают фрактальные, то есть, нелинейные. Молекулы сталкиваются друг с другом, заходят одна под другую, сворачиваются в кольца, волны возникают хаотично, и в таком случае рассчитать порядок движения вещества очень сложно, а в некоторых случаях и вовсе невозможно. Кстати, турбулентность в конце XIX века открыл английский инженер и физик Осборн Рейнольдс, который тоже изучал воду на предмет сжимаемости. Иногда можно одновременно наблюдать ламинарное и турбулентное движение, например, когда всплывает субмарина. Вода обтекает её корпус сверху в ламинарном режиме, но как только сталкивается со слоями на поверхности моря, там возникает турбулентность. Этот термин мы привыкли слышать в салоне самолёта: в воздухе тоже под действием разных факторов возникают нелинейные волны, которые и раскачивают самолёт.

- Нельзя ли укротить воду с помощью нагревания? Она же при кипении превращается в пар, а его легче сжимать, чем жидкость, так ведь?

- Так-то оно так, только что вы опять вкладываете в слово «укротить»? Укрощение – далеко не всегда верный подход. Верный подход – это умение обращаться. Да, при нагревании вода испаряется. Этому нас учат с первых классов школы. Но и в газообразном состоянии она всё равно остаётся стихией. Например, паровой ожог может иметь гораздо более тяжелые последствия, чем ожог от кипятка. Температура-то у пара выше. И теплоёмкость отличная. Недаром в дома проводят паровое отопление. При имеющихся недостатках у него сравнительно высокий КПД. Так что водяной пар – едва ли не больший носитель энергии, чем жидкая вода, хоть он и легко поддаётся сжатию.

- На уроках физики нас учат, что вода хороший растворитель. То есть, в ней легко растворяются разные вещества. От этого больше вреда или пользы?

- Трудно сказать. Смотря что растворять. Если вы легко размешиваете сахар в чае, то, наверное, от этого свойства воды больше пользы, а если в реку попали канализационные стоки, то, может, лучше бы они там не растворялись – будет проще очистить водоём. Впрочем, не надо думать, что в воде растворяется всё что угодно.

- Жиры, например, не растворяются…

- Совершенно верно.

- Как это можно объяснить, с точки зрения физики?

- Это скорее химия, но объясняется это явление достаточно просто. Есть такой принцип, который житейски формулируется как «подобное растворяется в подобном». Так вот, молекулы воды – полярные. Хотя суммарный электрический заряд одной взятой молекулы равен нулю, со стороны водорода она всё-таки положительно заряженная. Молекулы жира – например, растительного масла, - неполярные. Именно поэтому масло не может «схватиться» за воду, вода отталкивает его. Можно сколько угодно пытаться получить раствор жира в воде, но жир в данном случае – чужеродное вещество, и оно всегда будет отторгаться. Можно, конечно, постоянно механически воздействовать на обе жидкости – например, разгоняя их в одном сосуде, устраивая турбулентность, но вода никогда не примет в себя то, что ей чуждо. Вообще, воду можно очистить от любых примесей. Более того, это делает сама природа. Главное, не мешать ей.

- Уже сейчас во многих уголках планеты наблюдается дефицит питьевой воды. Что если однажды она вообще исчезнет с земли? Можно ли теоретически придумать какой-нибудь суррогат, который её заменит и который будет более податливым?

- Теоретически можно. Только это будет другая планета и, возможно, другая Вселенная.

18. Пожар

В квартире работал телевизор. Ромка, по-видимому, вошёл буквально минуту назад и снимал в коридоре кроссовки. Один носок он таки надел впопыхах наизнанку. На месте тётки Лора бы сразу обо всём догадалась. И какого тогда хрена нужно было устраивать всю эту катавасию из серии «мы спешим разными дорогами на один вокзал»?! Было такое ощущение, что квартира оцепенела. Дверь в зал распахнута настежь. Баб Настя вжалась в диван, обхватив себя обеими руками. Со стороны казалось, что ей холодно, хотя на улице стояла недвижимая жара с плавно опускающимися на землю клочками тополиного пуха. Тётя Надя облокотилась локтем на диванный валик, подпёрла ладонью подбородок и широко открытыми глазами смотрела в экран. Оттуда доносились шум и крики. Камера крупным планом выхватила молодое женское лицо, на котором поблёскивали наполовину высохшие слёзы.

- Чё эт вы тут смотрите? – спросил Ромка.

Молчание, сопровождаемое треском и гулом трудящегося телевизора.

- Фильм какой-то американский. Про пожар… - баб Настя ещё крепче обхватила себя руками и прошептала: – О божа мой!

Тётка сидела неподвижно, как бронзовая скульптура. Её застывшее птичье лицо выглядело постаревшим и каким-то мятым, словно неглаженная рубашка. На экране люди высовывались в окна, пялились в темноту, которая скрывала уходящую из-под ног землю. Затем вставали на подоконники и прыгали вниз – кто-то, обмотавшись полотенцем, кто-то – объятый пламенем. Выдавливаемые раскалённым воздухом, на этажах одно за другим лопались стёкла, и весь небоскрёб, вознёсшийся над погружённым в ночь городом, напоминал нарядную новогоднюю ёлку, на которой зажгли гирлянды в самый разгар праздника.

- Типичная американская страшилка… - начал было Рома, но его интонация оборвалась, словно перекушенная огнём мишура, и он застыл, как и его мать, облокотившись о дверной косяк.

Кажется, Лора когда-то видела этот фильм. Там, по сюжету, все собираются на праздник, посвящённый открытию нового небоскрёба, и на каком-то двухзначном этаже начинается пожар из-за загоревшейся проводки. Поначалу кажется, что всё это ерунда и сейчас пламя исчезнет таким же волшебным образом, как появилось. А потом все начинают сбиваться в кучу, словно какая-то сила прижимает людей друг к другу, и дышать всё труднее, потому что твоё лицо упирается в чей-то затылок, а потом – в чей-то локоть, и огонь вырывается из-за стены, давая понять, что скоро всё стихнет и останется только выжженная трава.

Лора пробралась на кухню крадучись, будто боялась кого-то разбудить. Нажала кнопку на электрическом чайнике и стала вслушиваться, как оживает внутри вода, как начинают ударяться о пластиковую стенку растущие пузыри, как образовавшаяся в замкнутом пространстве теснота раскачивает чайник, выплёвывающий горячий кувыркающийся пар. Звуки сирены на улице. По мере того, как машина приближается, они становятся всё громче, потом происходит переломный момент, после которого воющая сирена словно меняет тональность и начинает медленно затихать. Неспешные шаги по коридору. Тётя Надя. Она вошла на кухню, отодвинула табуретку и села, сложив ногу на ногу. Посмотрела на Лору как-то снизу вверх, словно во время молитвы. Лора задала молчаливый вопрос.

- Нет, - ответила тётя и, помолчав, добавила: - Нет.

Лора пожала плечами и улыбнулась. Наверное, улыбка получилась грустной, потому что тётя Надя тоже тоскливо улыбнулась, а потом снова заговорила:

- Она сильно постарела и теперь красит волосы в дурацкий каштановый цвет. Она сидела на скамейке и читала книгу. Она всегда что-нибудь читает, когда сильно боится. У неё эта привычка ещё с тех времён, когда они только начинали встречаться с Генкой. И вот она читала и читала, не поднимая головы, и я подошла уже близко, почти вплотную, и остановилась в каких-нибудь двадцати метрах от неё…

Чайник щёлкнул и успокоился. Тётя Надя, всплеснув руками, вскочила с табуретки и полезла за чашками. На левой ноге мелькнула белая заплатка пластыря, всё ещё прикрывающая ушибленное почти две недели назад колено. Тётя долго перебирала посуду, издающую глухие позвякивания, и, наконец, выставила две красные чашки в чёрную крапинку. Было такое ощущение, будто на стол приземлились две огромные божьи коровки.

- Светкина мама подарила, - словно оправдываясь, сказала тётя Надя. – На какой-то день рождения. Был целый набор: заварочный чайник, маслёнка и шесть чашек с блюдцами. Всё разбили, только эти и остались.

Струи вчерашней заварки, заполняющей дно чашек, белые колючие струи кипятка. Мягкие, растаявшие на солнце шоколадные конфеты. В детстве казалось, что нет ничего вкуснее этого маленького сладкого брусочка, который достаётся в лучшем случае раз в день вместе с горьковатым, обжигающим язык чаем.

- …а потом вдруг откуда-то появились какие-то дети, которые заполонили всю аллею. Они шли и шли. Наверное, класс второй или третий. Куда они шли? Сейчас же нет занятий – летний лагерь, наверное, хотя какой лагерь в центре города? И их было так много, что мне пришлось отойти назад, на траву. А Светка всё читала и не поднимала головы. Я постояла ещё немного, а потом развернулась и по боковой аллее пошла вниз, к Свислочи, старалась не стучать каблуками слишком громко. А потом почему-то побежала сломя голову, чуть не налетела на ребёнка, который катался на велосипеде по набережной.

Вздох. Глоток горячего чая, ещё глоток. Смена тональности:

- Да нет, всё хорошо. Лор, у тебя во сколько поезд?

Примечания:

1. НАРБ. Ф. 4п Оп. 33а Д. 265. Л. 375-376

2. НАРБ. Ф. 1406, Оп. 1. Д. 346 Л. 124-128

3. Кастусь Киреенко. «Моя республика»

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Вереск Родион

Родился в 1984 г. в Саранске. С 1988 по 2005 гг. жил недалеко от Петербурга. В Петербурге окончил школу и факультет журналистики СПбГУ. Работал корреспондентом в газете, на радио и телевидении. Сейчас – редактор в выпусках новостей, иногда пишет в газеты. Литературную деятельность начал в 1999 году. Публиковался в сборниках и на Интернет-порталах....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

И ГОРОД БУДЕТ БОЛЬШИМ. (Проза), 142
ДАЛЬШЕ ЯНДЕКСА НЕ УПЛЫТЬ… (Поэзия), 127
ДОМ С ЛОШАДИНЫМИ МОРДАМИ. (Проза), 125
ПАКЕТ С ЕДОЙ НА УТРО. (Проза), 081
РЫЖАЯ. (Проза), 078
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru