Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Александр Матюхин

г. Санкт-Петербург

ОСКОЛКИ ЛЕТА

(Роман-воспоминание, отрывки)

Молоко и кошки

Первое воспоминание о бабушке Рае - запах молока. Густой запах, вперемешку с запахом навоза, соломы и, почему-то мокрой кошачьей шерсти. Сладкий запах. Им с самого зарождения воспоминаний пропитана маленькая саманная хата - две комнаты, сени, низенький потолок. В углу печка, на которой бабушка готовила и с помощью которой согревалась всю свою взрослую жизнь. Лет пятьдесят минимум.

Возле печки - окно (сейчас уже покрытое паутиной). Это значимое окно. Из него бабушка выглядывала в большой мир. Одергивала занавеску и, вытянув шею, разглядывала прилавки базара через дорогу, смотрела на проносившиеся автомобили, и часто (по крайней мере, я это хорошо помню) ждала гостей. Некоторые гости подъезжали на автомобилях к воротам и сигналили. Тогда бабушка выбегала их встречать.

В середине девяностых кто-то купил участок перед бабушкиным домом и построил там автомойку, загородив окно серой бетонной стеной. Бабушка долгое время никак не могла отучить себя одергивать занавеску. Видя стену, она говорила: «Тьфу, шо робится-то!» и глаза ее наполнялись грустью. Правда, к тому времени уже исчез базар – развалился ржавыми, скрученными и разбитыми железками, постепенно зарастал бурьяном. И гости больше не приезжали на автомобилях, не сигналили: те, кто был на машинах или умерли или разъехались. Только одни знакомые – Варапай и Варапайша, иногда подъезжали со стороны калитки, оставляли автомобиль у дороги и заходили, не спеша, во двор. Ворота покосились (чтобы они не падали, бабушка заколотила их крест-накрест двумя досками, уцелевшими после большого пожара), и уже никогда больше с того времени не открывались.

Еще помню, как бабушка ждала моих родителей. Каждую осень они прилетали из Мурманска (четыре часа на самолете), чтобы забрать меня на зиму. Телефона у бабушки не было, телеграммы ей никто не слал, родители тогда еще стояли в очередях за билетами на самолет и не могли точно предсказать, на какое число смогут что-нибудь купить. В общем, прилетали они неожиданно.

Бабушка очень переживала по этому поводу. Каждое лето я проводил у нее по три месяца, и ей, наверное, казалось, что я останусь здесь навсегда. А когда наступал август, когда собирали кукурузу и выбивали семечки из больших и спелых лепешек подсолнечника, к бабушке постепенно приходило понимание, что она на целый год снова останется одна. Может быть, мой отъезд ассоциировался у нее с осенью, холодной зимой, с еще одним прошедшим летом.

И вот бабушка начинала ждать родителей. Она подолгу стояла у окна и тоскливо, молчаливо смотрела на дорогу, в ту сторону, откуда ездили автомобили из аэропорта. Каждый автомобиль мог привезти маму или папу. И бабушка, которая конечно радовалась, что увидит своего сына или невестку, в душе очень сильно грустила. Ведь с моим отъездом уходил еще один год.


Бабушка работала на молочной ферме.

Молочная ферма в моем воспоминании - это ранее утро, когда под ногами трава, мокрая от росы, когда я вижу тропинки тумана, льющиеся вдоль дороги, когда небо с одной стороны окрашено в цвет спелой сливы, а с другой еще бледно-серое, словно подернутое дымкой. Когда я еще хочу спать, а тело ломит от того, что его подняли с кровати. И шарканье сандалий по камушкам (специально, конечно, чтобы поднять пыль).

На ферму надо было приходить в начале шестого, чтобы успеть заняться утренней дойкой. Иногда бабушка оставляла меня дома, запирала снаружи дверь на замок, но чаще брала с собой – так спокойнее.

Мы выходили из дома в предрассветной тишине, и только где-то в глубине двора нам в спину кукарекал и хлопал крыльями петух. Мы шли по тропинке (в моем детстве она была выложена новенькими квадратными плитками, а сейчас уже заросла густой травой), переходили трассу, углублялись по тропинке между высокой травой в поле (иногда поле было засажено кукурузой, иногда подсолнухами) и долго шли к лесополосе. А за лесополосой вдалеке была видна крыша фермы. Крыша в дымке тумана, словно густой молочный призрак всегда висел над ней.

На ферме – ряды с коровами в стойлах, улыбающиеся высокие женщины с платками на головах, мужчины на тракторах и в резиновых сапогах. Человек с гармошкой, заводивший какие-то задорные песни и звонко шлепающий женщин ниже пояса. Кони в телегах, груженных сеном. Грузовики, шумно разминающие грязь под колесами. Шутки, скандалы, лето.

– Харна дивчина пошла! Эй, Лююська, ну-ка покажи, шо происходит там у тэбэ?..

– Происходит, происходит! Руки-то не распускай! Вымахал, дивитеся, молоко мамкино еще на губах не обсохло, а вжэ захлядуэ куда не надь!..

– А кому анекдот рассказать!..

– Про сиську?

– А то! Про что ж еще рассказывать, когда кругом это!..

– …тарахтелку-то вашу выключите! И тарахтит, и тарахтит! То ли дело в наше время! Никаких ахвтомобилей, одни лошади! Тишина, спокойствие! Птиц слышно. А сейчас?..

– Ой, и не говори!..

..За каждым работником на ферме были закреплены свои коровы, был график надоя – сколько литров молока надо принести в течение того или иного периода.

С раннего утра коров чистили, мыли, кормили. Когда солнце поднималось над головой, бабушка выводила корову на бетонную площадку, садилась у вымени на табуретку, подставляла ведро и начинала ее доить. Я стоял рядом и с любопытством наблюдал. Тугие струи бледного, почти прозрачного молока с шумом и силой ударялись о борт ведра, взбивая пузыри пены.

– Будешь пить много молока, вырастешь богатырем, как твой папа! – говорила бабушка, но сразу выпить мне не давала.

Сначала она процеживала молоко сквозь марлю. На марле скапливалась пена и желтый осадок, который она выбрасывала - и кошки собирались стайками вокруг этих выброшенных марлевых кусков и дрались за пену с шипением, воем и выгибанием спин, словно это было самое вкусное, что вообще можно придумать.

После процеживания бабушка зачерпывала кружкой молоко и давала мне. Молоко было густое. Тяжелый, питательный запах лез в ноздри, вышибая все остальные запахи. Но я, честно признаться, всегда завидовал кошкам. Пена наверняка была вкуснее молока. Просто никто об этом не догадывался.

Однажды я пополз на коленях под коровой и наткнулся на кошку, которая там спала. Кошка посмотрела на меня большими зелеными глазами и расцарапала мне руку. Плакал я навзрыд, чтоб пожалели. Бабушка, охнув, побежала звать на помощь. Я ревел, помню, сидя на горячем бетоне, хотя боли никакой не было, да и расцарапали меня так себе, для вида.

Крепкий мужчина в кепке с козырьком подхватил меня подмышки и закинул в телегу, в солому. Я с головой завяз в соломе, словно в болоте. Мир сразу сделался маленький и колючим. Я никогда до этого не ездил в телегах, тем более с лошадьми. А мужчина уже сел ко мне спиной, взмахнул вожжами и прикрикнул зычно:

– Н-но, родимая! А давай быстрее!

Телега затряслась подо мной, солома рассыпалась. Я слышал, как стучат копыта лошади по асфальту. И тогда я поднялся на колени, раздвинул пучки соломы и выглянул.

Мир мчался галопом вместе с нами. Запах сбивал с ног. Солнце кружилось над головой в прозрачном голубом небе. Мимо мелькали деревья – высокие тополя, изумрудные акации, фиолетовые и белые шапки сирени… а по краям телеги вилась клубами и рассыпалась сзади серая пыль.

Я увидел лошадь в упряжке. Она была темно-коричневого окраса. Лошадь мчалась так, словно понимала, что от ее бега зависит спасение человека. А большой мужчина в кепке держался за вожжи, чуть приподнявшись над сиденьем и застыв в такой вот полуприсевшей позе, вытянув губы, цокал языком и приговаривал тихо:

– Давай, милая, давай, ну!

И это было так необычно и так радостно, что я не выдержал и рассмеялся. Мужчина отвлекся, посмотрел на меня. Выражение сосредоточенности стерлось с его лица, и он тоже рассмеялся, громко и басовито. Поднял над головой кепку и взмахнул ею, как шашкой, наотмашь.

Я оглянулся назад и увидел прыгающую с нами в такт крышу молочной фермы. Так она и осталась в моей памяти – серый треугольник на горизонте.

Много лет спустя, когда ферма уже не работала, а бабушка давно ушла на пенсию, мы со знакомым поехали на велосипедах мимо кукурузного поля, за лесополосу, ломать поспевшие подсолнечники. Выехав на пыльную пустынную дорогу, я увидел возвышающуюся над густой травой покосившуюся крышу. Шифер с нее большей частью поснимали, обнажив сгнившие деревянные балки. Печные трубы давно развалились. Я свернул с дороги и подъехал к ферме ближе. Все, что можно было отсюда вывезти – вывезли. Разобрали стены, утащили по кирпичику. Сняли и увезли бетонные плиты. Только крыша и осталась, державшаяся на голых сваях и редких брусьях. И кривые ворота, перетянутые цепью, скрипели ржавыми петлями на ветру.

В пустых стойлах бурно росла трава. Я зашел внутрь и ощутил слабый, едва заметный, запах молока, вперемешку с запахом навоза. Из темного угла сверкали зеленоватые кошачьи глазки. Да, старые обитатели остались здесь, как и прежде. Может быть, они все еще ждали, когда им дадут самое вкусное, что есть на свете – молочную пену. Я присел на корточки и позвал:

– Кис-кис-кис!

Конечно, кошка не шевельнулась. Продолжала настороженно сверлить меня взглядом. Тогда я поднялся и вышел, оставив за спиной и запах молока и свои воспоминания.


Дома у бабушки тоже жили кошки. Всегда почему-то полудикие. На руки они не давались, погладить себя тоже не разрешали. Но при этом могли запросто зайти в хату и развалиться на диване. Летом же кошки лежали по всему двору – в тени под гигантским орехом, в мокром песке у крана, в траве, у забора, под уличным столом.

Кошки часто приходили к бабушке сами, но еще чаще их бабушке подбрасывали. Наверное, это была ее карма – выращивать подброшенных животных. Потому что ей еще подбрасывали и собак. Но кошек всегда было больше. Однажды ей подкинули кулек с четырьмя котятами. Бабушка, просыпавшаяся часов в пять утра, с охами и ворчанием вытащила котят из пакета, налила им в пластиковую крышку от банки молока и долго стояла над ними, размышляя, что же делать. Бабушка всегда говорила: «Утоплю всех, и всё!», но при этом, кажется, так ни одного котенка никогда и не утопила. А когда спотыкалась потом о большого, отъевшегося кота, развалившегося в дверях, кричала на него: «Вот, не утопила тебя вовремя, а надо было!». Впрочем, кошки нутром чуяли, что бабушка их всех любит. По-своему любит, как всякая бабушка.

Как-то раз я проснулся от того, что кто-то жалобно и одиноко мяукал на улице, под окном. Сквозь занавески уже пробивался зеленоватый свет, в соседней комнате тикали часы, урчал холодильник – уже в те годы казавшийся мне чрезвычайно старым, с холодной металлической ручкой и с хлюпающей, гниющей резинкой на двери. Из холодильника всегда странно пахло, и я старался в него не заглядывать.

Мяуканье повторилось. Я не хотел просыпаться, перевернулся с одного бока на другой, подбил подушку под голову, натянул одеяло. А потом все же проснулся и сел. Потому что бабушки дома не было – это я знал точно. Когда бабушка дома – она открывает все двери и ходит со двора в хату. Под ее ногами поскрипывают половицы. Слышно, как галдят утки, квохчут куры, ходят в загоне свиньи. А когда бабушка уходила и не брала меня с собой, она запирала хату снаружи, чтобы я не вышел. И тогда в хате было очень тихо. Ни скрипов, ни звуков. Только холодильник и часы.

И еще котенок под окном.

Я поднялся с дивана, откинул занавеску и выглянул. Так и есть. Прижавшись к стене, в тени сидел серый котенок с белым ухом. Он был такой маленький, что мог бы, наверное, уместиться в моей ладони. Котенок растерянно смотрел по сторонам и время от времени мяукал. Я, как и все дети, был ребенком жалостливым. Мне тут же вспомнился мультфильм про мамонтенка. Котенок, потерявший маму, представлялся мне самым несчастным существом на свете. Его мог заклевать петух. Его могла потрепать собака (а у бабушки в то время была очень страшная собака по кличке Шарик, истории о которой еще поспеют). Он, в конце концов, мог умереть с голоду. Мне стало так страшно за котенка, что я едва не расплакался. Самое ужасное, что я не знал, как ему помочь.

Я спрыгнул с дивана и побежал проверять входную дверь. Она была закрыта на навесной замок снаружи. Ключ бабушка прятала на улице, куда я добраться не мог. Бабушка могла пойти по магазинам, могла уйти в центр станицы на рынок, а могла и вовсе отправиться на ферму. Такое случалось часто. На печке стояла тарелка с завтраком – яичница на сале и жареная картошка. На всякий случай бабушка еще сварила борщ. Я проверил холодильник (затаив дыхание), обнаружил трехлитровую банку с молоком. Вытащил. На ум пришла спасительная идея!

В старом деревянном бабушкином комоде лежали пластмассовые крышки от банок. Крышками был забит целый ящик. Я вытащил из комода самую чистую (на мой взгляд) и побежал обратно к окну. Окна у бабушки не открывались. Стекла держались в рамах при помощи маленьких почтовых гвоздиков. Но была одна форточка без стекла и с сеткой от комаров. Я не без труда оторвал сетку, просунул руку с крышечкой и бросил крышечку вниз. Крышечка упала, как надо.

Котенок все еще сидел у стены, крутил головой и не очень понимал что происходит. Каждое его тонкое и тихое мяуканье резало мою детскую душу на лоскуты.

Я вернулся за трехлитровой банкой молока. Содрал с нее крышку. О, этот густой молочный запах! Банка была достаточно тяжелой. Я трезво смотрел на ситуацию – банку до форточки мне не дотащить! Тогда я взял кружку, поставил ее на пол и, зажав банку коленями, чтобы не выскользнула, начал медленно переливать молоко из нее в кружку. Молочный водопад неудержимо и стремительно наполнил кружку и выплеснулся через края. Я едва справился с банкой, но все равно пролил достаточно. Правда, я в тот момент не думал о том, что скажет бабушка. Жизнь отдельно взятого котенка была несоразмерно выше.

Я взял кружку, вернулся на диван и попытался просунуть кружку сквозь форточку. Кружка пролезала только в диагональном положении. Пришлось старательно отпить немного молока.

– Кыся, кыся! – громко позвал я, прижавшись носом к стеку. – Молока тебе принес! Держись!

Кружка пролезла. Я наклонил ее, рисуя в своей голове изумительную сцену спасения голодного котенка. Но молоко, вопреки ожиданиям, полилось не ровной струйкой вниз, в крышечку. Оно хлынуло сначала на окно, с обратной стороны, потом потекло по стене черными разводами и смешалось внизу с песком, образовав грязные темно-молочные ручейки.

Заинтересованный котенок подошел, задрав хвост, потыкался мордочкой, но пить ничего не стал. Не дурак. А я готов был рвать на себе волосы! Правда, не успел. Скрипнула калитка, во двор вошла бабушка. Я затаил дыхание, разглядывая ее сквозь молочные разводы на окне. Бабушка увидела сначала котенка. Потом меня. Потом грязь. И все поняла…

Уперев руки в бока, бабушка неожиданно рассмеялась. И я рассмеялся следом за ней. Потому что спасение состоялось. Пусть даже в такой странной форме.

Цыган

Соседом у бабушки был замечательный дядя Ваня. Кличка у него была – Цыган (с ударением на букву «ы»), по аналогии с популярным тогда фильмом.

Дядя Ваня был широкоплечий, с кудрявыми черными волосами и густой бородищей. Когда он заглядывал во двор через забор, озорно сверкая глазами из-под широкополой шляпы, бабушка громко и весело кричала: "Будулай вернулся!".

Дядя Ваня крутил папиросы из газеты. Приходя в гости, он садился за стол, в тень огромного бабушкиного ореха, раскладывал перед собой газету, высыпал табак и принимался озорно, бойко закручивать папироску. Сверкал глазом из-под густых бровей в мою сторону и говорил:

– Ну, зашмалим по одной?

– Я тебе зашмалю! – говорила бабушка (впрочем, незлобно). – Так зашмалю, что лететь будешь до самого огорода, аж пятки засверкают!

Однажды я взял кусочек табака и осторожно попробовал его кончиком языка. На вкус это была ржавая вода (как раз зимой, в школе, мы пробовали пить ржавую воду на спор, так что я имел полное представление), но вмешался еще какой-то вкус, более резкий и неприятный. Мне захотелось чихнуть. Цыган, увидев такое дело, дружелюбно расхохотался:

– Не надо этой гадости тебе, - сказал он сквозь смех, - Успеешь еще, в жизни-то…

Еще дядя Ваня варил самогон. На продажу. В крохотной кубанской станице это был основной источник дохода у простых работяг. Покупатели находились всегда. Я никогда не понимал, и не понимаю, откуда всевозможный люд знал, где можно купить дешевый самогон. Ни рекламы, ни объявлений, ни зазывал. А информация расползалась по станице с быстротой молнии. Как только дядя Ваня начинал варить самогон, перед калиткой его двора выстраивалась очередь.

Впрочем, бабушка тоже варила самогон. И, как я подозреваю, ничуть не хуже по качеству. Одно время она варила самогон в хате, прямо на печке. Я очень хорошо помню кисловатый, режущий ноздри запах. Бабушка зачерпывала самогон из «выварки» глубокой ложкой, подходила к старому комоду (в котором лежали пластиковые крышки из-под банок) и, разлив самогон ручейком по лакированной темной поверхности, поджигала его спичкой. Разбегался в стороны голубоватый, с зеленым отливом, огонек.

– Хорошо сварила! – радовалась бабушка, - Хорошо пойдет!

После чего накрывала огоньки тряпкой, всегда успевая до того, как я совал туда руку. А мне всегда хотелось проверить, горячий этот огонек или нет.

В конце восьмидесятых суровый сухой закон добрался и до станицы, и бабушка перестала варить в хате. Вместо этого она соорудила на заднем дворе печку со специальным отводом, чтобы с улицы никто не мог увидеть самогонный дым. Печка была крохотная, кирпичная. Близким знакомым бабушка рассказывала, что печка сделана таким образом, чтобы ее можно превратить в кучу кирпича и глины одним хорошим ударом ноги. Я все порывался проверить, но печка, к слову, простояла много лет и пережила не только сухой закон, но и дядю Ваню.

Кажется, когда я был у бабушки последний раз, печка все еще стояла, давно забитая изнутри пеплом и мусором, наполовину размытая дождями и развалившаяся, с потрескавшимся металлическим поддоном. Много лет назад упал гигантский орех, который рос во дворе целую вечность. Сломались и были переделаны заново лавочки и стол под навесом. Крохотный фундук у печки разросся и стал выше меня ростом. А печка все еще стояла. Или, может быть, она была все это время в моей памяти, да так там и останется. На прежнем месте.

Так вот однажды бабушка варила на этой печке кукурузу. Кукуруза шла на продажу – в те годы бабушка уже не работала на ферме, и одной пенсии катастрофически не хватало. Самогон тоже, видимо, не приносил много прибыли. Кукуруза же была в почете. Бабушка набивала кукурузой большое желтое ведро и несла его на базар. На крышку ведра клалась солонка и надпись на куске картона: «Горячая кукуруза». И это было начало свободной во всех отношениях торговли.

Пока же кукуруза варилась в большом тазу, запах ее расплывался по всему двору. На запах подоспел и дядя Ваня. Он обычно не тратил время на долгие походы по улицам и просто перелезал через забор. Бабушка постоянно на него за это ругалась. Но дяде Ване все было нипочем. Забор был высокий, дядя Ваня часто падал в густую и колючую малину, отряхивался, ворчал что-то себе под нос и вырывал из бороды плотно засевшие иголки.

– Кукуруза варится? – спросил он, потягивая носом.

На самом деле, бабушка только что сняла готовую кукурузу и набрала полный таз свежей воды. Дядя Ваня, что называется, пришел «на горячее».

– Налить? – спросила бабушка.

Дядя Ваня, как всякий уважающий хозяина гость, никогда не отказывался. Пока бабушка ходила в хату и доставала из холодильника бутылку самогона, дядя Ваня расстелил на столе газетку и высыпал на нее горку табака.

– Табак должен пропитаться, - поучал меня дядя Ваня. – Берем, значит, вот так… - он брал щепотку табака большим и указательным пальцами и крепко сминал его, а потом откладывал в сторону и брал еще щепотку. Делалось все это аккуратно и торжественно, словно без подобной церемонии табак невозможно было бы курить.

На газету шлепались гусеницы – в августе их разводилось особенно много. Бабушка обычно натягивала под орехом клеенку, а по вечерам вытряхивала гусениц курам и уткам.

Дядя Ваня налепил несколько табачных комочков, потом прижал газету тяжелой, морщинистой ладонью, а свободной рукой оторвал длинную полоску.

– Теперь вот так, - говорил он, скручивая из полоски самокрутку. – Берем, значит, табак…

Комочки один за другим исчезали в газете. Наконец, дядя Ваня сминал один конец папироски и втыкал его в уголок губ.

– Ну, а теперь подкуриваем!

Тут дядя Ваня подмигивал и доставал из кармана коробок со спичками. Он знал, что я больше всего на свете любил подкуривать. Вернее, подносить спичку к папиросе и следить за тем, как разгорается красными угольками табак на ее кончике. На самом деле, дядя Ваня просто сильно затягивался, но я об этом не знал, и мне казалось, что искорки от папиросы разлетаются из-за того, что я держу перед ней горящую спичку. Я много раз так подкуривал – подносил спичку – и папе, и дяде Ване…

Он протянул мне коробок. Я достал спичку и чиркнул. Спичка разгорелась. Подражая движениям взрослых, я зажал дрожащий огонек ладошкой и подошел ближе. Дядя Ваня наклонился, шевеля папироской в губах. И тут я, кажется, споткнулся. Или промахнулся. В общем, сделал что-то определенно не так. Горящая спичка вонзилась не в сигарету, а сантиметра на три ниже – в густую цыганскую бороду дяди Вани.

Борода вспыхнула стремительно. Я ни разу не видел, чтобы что-то так быстро разгоралось!

Дядя Ваня вскочил, размахивая руками. Лицо его походило на факел! В тот момент я узнал много новых нецензурных слов. Впрочем, я был так испуган, что ничего не запомнил. Мне показалось, что меня сейчас убьют.

К нам через двор бежала бабушка с полотенцем в одной руке и бутылкой самогона в другой.

– К тазу! – кричала она. – К тазу, так тебя, да растак!

Дядя Ваня кинулся к печке, на которой стоял таз с кукурузой. Мгновение – и голова дяди Вани погрузилась в воду. Над печкой взвился белый дымок. Отчетливо запахло палеными волосами – этот запах тоже надолго мне запомнится, потому что так пахли свиньи, которых обжигали на «керосинках» перед тем, как разделывать.

Несколько секунд дядя Ваня не шевелился, потом выпрямился и тяжело закашлял. С него водопадами лилась вода. От густой бороды остались рваные клочки воспоминаний. Сломанная папироска так и осталась торчать в уголке рта. На острых скулах висели коричневые кукурузные волоски. Больше всего дядя Ваня походил на лешего из какой-нибудь сказки.

– Шустро ты меня! – пробормотал сквозь кашель дядя Ваня.

Из оцепенения меня вывел звук ломающейся ветки за спиной. Это был звонкий, пронзительный звук. Ветку ломали самую тонкую и наверняка длинную. Такие ветки бабушка называла «лозиной». И «лозиной» можно было делать только одно дело – пороть нашкодивших детей.

Я обернулся, увидел бабушку с веткой наперевес и бросился в огород, мимо печки, мимо дяди Вани и его обгоревшей бороды. От «лозины» у меня было одно спасение – дерево вишни. Если я успевал к дереву раньше бабушки, то забирался на самую ее макушку и сидел там до тех пор, пока бабушка не успокаивалась. Если же бабушка успевала раньше… хотя я помню всего один раз, когда меня действительно выпороли этим чудесным средством от хулиганства. Причем, за дело.

В тот раз я, конечно, успел к вишне и забрался на самую макушку. На дереве было прохладно и влажно. Кругом жужжала мошкара. Отсюда была видна шашлычная, с которой бабушка соседничала общим забором. На заднем дворе шашлычной всегда лежали толстые, ленивые и улыбчивые собаки.

Я просидел на дереве, наверное, с полчаса. А потом пришла бабушка и сказала, что кукуруза готова, а дядя Ваня не обижается. С кем, стало быть, не бывает. По бабушкиному голосу я всегда знал, хитрит она или действительно успокоилась.

Кукуруза была очень вкусная. Хоть и на продажу.


Другая история с дядей Ваней заслуживает предисловия.

Бабушка Рая выращивала свиней. Все в станице, если честно, выращивали свиней. Это было хобби, тесно завязанное на выживании. Свинья, как учила бабушка, самое полезное домашнее животное. Потому что ее можно съесть целиком, и ничего не надо выбрасывать.

Поросят покупали весной, ездили специально ради этого в город, искали на базаре проверенных людей, торговались.

– Чой-то у него хвост какой-то синий! – подозрительно щурилась бабушка, - Ну-ка, переверни его, может он у тебя там недокормленный!

или:

– На весах у тебя оба по четыре килограмма. А ты просишь как за десять! Никуда не годится. Смотри, у них еще и пятачки какие-то приплющенные!

а еще основной аргумент при покупке поросенка:

– Что-то он полудохлый какой-то. Даже не хрюкает, за жизнь не борется (слово жизнь бабушка неизменно произносила как «жисть»).

«Полудохлые» поросята стоили всегда дешевле. Можно было купить трех, «и ныхай потом один сдохнет, зато двих штук вше вырастимо».

В общем, покупали поросят, и затем все лето выращивали их в хлеву на забой. Поросята росли быстро, превращались сначала в поджарых свинюшек, а потом в толстобоких ленивых свиней.

Я свиней побаивался и часто обходил хлев стороной. Свиньи выглядывали из загона или просовывали грязные, влажные пятаки сквозь щели и хрюкали мне в след. Иногда я подходил к хлеву вместе с бабушкой – тогда было не страшно – и чесал свиньям бок или за ухом. Свиньям это нравилось. Они от наслаждения падали в грязь. А еще они очень любили яблоки. Стоило поднести к загону ведро с яблоками, как свиньи выбегали из темного хлева и, хлопая ушами и хвостиками, мчались в нашу сторону.

– Как баба Маня! - смеялась бабушка. – Той тоже только яблоки покажи…

А в августе свиней резали. Это был целый ритуал. На него приглашалось очень много гостей – помощников, родственников и просто тех, кого обычно всегда зовут. У бабушки собиралось человек пятнадцать-двадцать. Резать свинью – дело хлопотное во всех отношениях.

Сначала, ее, собственно, надо зарезать. Этим делом в любой уважающей себя станице должны заниматься мужчины. В тот август к бабушке приехал ее сын, то есть мой папа. Как-то он там подгадал, чтобы забрать немного свиного мяса с собой в Мурманск, где нормальной свинины, судя по разговорам, днем с огнем не сыскать. На папу-то и лег весь груз ответственности. Он пригласил давнего друга – дядю Вову Варапая и своего двоюродного брата – дядю Сашу. А дядя Ваня пришел сам, через забор.

Я крутился под ногами, поскольку был маленьким и любопытным.

Резать свинью на тот момент умел только дядя Ваня. Остальные еще только набирались опыта. Процесс следовало обсудить. Для этого принесли самогон, разлили, выпили.

– Резать надо одним ударом в сердце, - объяснял дядя Саша. – Мой отец всегда так делает. Берет, значит, большой нож, открывает загон, и когда свинья выходит, хватает ее за горло и ножом – раз!

– А мне говорили, что свинье шею режут! – вставлял дядя Вова Варапай. Он вообще всегда был за экстрим.

-Не надо «ля-ля»! – уверенно перебивал всех дядя Ваня. – Только ножом, только в сердце. Иначе никак. Свинья, она же чувствует, что ее зарезать хотят. Она фиг вам выйдет из загона. Поэтому надо брать нож, заходить, целиться и резать. С первого раза не попал – пиши пропало. Потом долго возиться будешь.

Голос у дяди Вани был серьезный. Все притихли, его слушая. А он залпом выпил рюмку, занюхал жесткой коркой от сала, взял со стола нож и неторопливо направился к загону.

Свинья, видать, и правда чувствовала что-то. Она забегала по хлеву, испуганно повизгивая. Бабушка схватила меня за плечи и повела к дому. Выворачивая шею, я старался разглядеть, что же будет дальше.

Дядя Ваня, между тем, скинул защелку с загона и свободной рукой принялся открывать калитку. Я видел спину дяди Вани и нож в его правой руке. И еще калитку, которая сначала открывалась чрезвычайно медленно, а затем вдруг словно сорвалась с петель, подпрыгнула и с визгом распахнулась.

– Ёптыть тебя налево! – завопил дядя Ваня.

Он тоже подпрыгнул, взмахнул руками и шлепнулся на зад. А из загона вихрем вылетела перепуганная свинья. Весила тушка килограммов сто пятьдесят. Высотой она была едва ли не с меня.

Свинья, оценив обстановку, с визжанием понеслась за хлев, в огород. А папа, дядя Вова Варапай и дядя Саша, как стояли в оцепенении у стола, так и остались стоять.

– Ловите ее, капусту всю мне подавит! – запричитала бабушка, затолкала меня в сени и поспешила к дяде Ване.

– Так это, - сказал папа, - ножа-то нет больше хорошего…

И действительно, ножа в руках у дяди Вани больше не было.

На огороде носилась свинья, ища спасительную лазейку. При этом она не забывала оглашать окрестности пронзительным визгом.

Дядя Ваня отряхнул штаны, выпрямился:

– Я ей в сердце попал. Но она не умерла, - уверенно сказал он, - Жирная, зараза. Надо что-то еще придумать.

– Только быстрее, родненькие! – продолжала причитать бабушка. – Капуста же… помидорки я там еще растянула, на осень… А если на улицу выскочит свинья этакая? Что ж делать-то?

Дядя Вова Варапай приметил топор у аккуратной стопки дров. Взял его, задумчиво взвесил на руке:

– А ну если одним ударом?

– Такую шею? Это надо, чтобы трое держали, а ты рубил.

– Я рубить не умею.

– Тогда надо что-то еще придумать.

– Может, обратно ее в хлев загоним и оставим, пусть дохнет от потери крови?

– Ага. И гости придут, что я им скажу? Что ждем, пока свинья умрет?

– От старости.

Свинья галопом промчалась в нескольких метрах от говорящих, словно сошедший с ума паровоз. Я, выбравшийся из любопытства на улицу, снова юркнул в сени. При виде взбесившейся свиньи у меня душа уходила в пятки.

Дядя Ваня достал папироску. Когда он закуривал, все вокруг замолкали. Папироска в зубах у дяди Вани означала, что он сейчас скажет умную и дельную мысль.

– Тащи подушку!

– Что тащить? – не поняла бабушка.

– Подушку. Самую большую. Задушим сейчас твою свинью.

– Может, все же топором? – бабушка посмотрела на дядю Вову Варапая. Тот, пока никто не видит, налил себе еще самогона.

– Неважное это дело – топор. Лучше задушить.

Дядя Ваня подошел к столу, тоже налил и выпил.

– Ну, смотри мне! – пригрозила пальцем бабушка и, закинул полотенце через плечо, ушла в хату.

Свинья все еще носилась по периметру. Трещали ветки, кусты и шаткие доски забора.

– Значит так, - сказал дядя Ваня. – Загоняем в угол, вон туда, где крапива и вишни. Я ее подушкой душу, а вы наваливаетесь так, чтобы не шевелилась. А то лягаться будет.

– А свиньи лягаются? - спросил доверчивый дядя Саша.

– Еще как! – серьезно ответил дядя Ваня. – Готовы?

Все согласились, что готовы.

Бабушка вынесла большую подушку (из тех, которые сама набивала гусиными перьями, пухлую и тугую – на такой подушке я мог уместиться целиком, если бы поджал ноги). Дядя Ваня крепко обхватил ее (подушку, а не бабушку), выставив вперед, наподобие щита. Дядя Вова Варапай на всякий случай прихватил топор. Папа ничего не прихватывал, но был настроен решительно. И только дядя Саша мудро налил еще по стопке.

Все четверо выдвинулись в сторону ошалевшей от паники свиньи. Бабушка на всякий случай спрятала меня за спиной, хотя до огорода было метров десять мимо стола, ореха и распахнутых ворот хлева.

Мужчины казались мне героями фильма «Неуловимые мстители». Они медленно уходили в закат, в круг темно-бордового солнца. И где-то в моем сознании звучала героическая музыка. Не хватало только лошадей и винтовок. И еще мужчины должны были остановиться, развернуться, и я бы наверняка увидел их мужественные лица. Ведь они шли, чтобы совершить подвиг…

…а потом в них врезалась свинья.

Не знаю, заранее ли было спланировано нападение, или свинья просто в конец обезумела, но она раскидала героев фильма, идущих в закат, словно кегли, и бросилась в нашу сторону. Ее визг напоминал пожарную сирену. Следом завопила бабушка, схватила меня в охапку и рысью бросилась к хате. Из-под бабушкиного локтя я увидел свинью, ее большие черные глаза и овальный пятак с двумя ноздрями. А потом я увидел дядю Ваню. Каким-то чудом он бросился свинье наперерез, сбил ее боком, повалил и – да-да! – начал душить подушкой! Большой бабушкиной подушкой!

Тут подоспели и остальные, навалились, скрутили, и, пыхтя и насыщая воздух отборнейшим матом, довели дело до конца.

Вернее, финала я уже не видел, бабушка утащила меня в хату, усадила на диван и долго выглядывала в окно во двор, крестясь и испуганно бормоча:

– Ох, Машку жалко. Ну, надо было в сердце же!

Любовь к животным удивительнейшим образом сочеталась в бабушке с любовью к хорошему куску свиного сала.

Я ерзал на диване. До меня доносилось слабое свиное повизгивание. Было очень страшно, но, как это всегда случается в детстве, безумно любопытно. Посмотреть бы хоть одним глазком…

Потом папа мне рассказал, что свинью все же не задушили, а зарезали – кто-то нащупал нож, несколько раз ударил им свинье в сердце, и она, бедная, очень быстро умерла. Но уже вечером, когда собрались гости, когда свинья была ошмалена и разделана, когда накрутили сосисок и засалили сало, все услышали чудную историю о том, как дядя Ваня по кличке Цыган собственноручно задушил взбесившегося кабана. Так за ним эта история и закрепилась. И когда в следующий раз дядя Ваня перебирался через забор и падал в кусты малины, бабушка весело кричала:

– Что, снова свиней душить идешь?..


Умер дядя Ваня страшно.

Я сам не видел, потому что уже кто тому времени давно жил в другом городе, заезжая в гости не так часто, как хотелось бы и как позволяло время. Но бабушка всегда умела в красках рассказывать о том, как кто-то умер. Смерть витала вокруг нее, унося одного друга за другим, и, казалось, бабушка целую вечность будет наблюдать и рассказывать, сохраняя в памяти истории о том, как кто-то ушел из этой жизни.

Состарившись и выйдя на пенсию, дядя Ваня продолжал варить самогон едва ли не в промышленных масштабах. Если бабушка варила время от времени (и по большей части к приходу гостей или про запас), то дядя Ваня поставил производство на поток. Он соорудил в сарае огромный самогонный аппарат – сложную конструкцию с множеством крышечек, трубочек, с печкой и сто двадцатилитровым баком. Все это дело, как мне представляется, сильно напоминало махину из старого фильма «Самогонщики».

Дядя Ваня очень гордился аппаратом, и часто заносил бабушке полулитровую бутылочку самогона, на пробу. Через заборы дядя Ваня уже не лазил, шел в обход. Завидев его широкополую шляпу, бабушка все еще весело кричала:

– Будулай вернулся!

Орех к тому времени уже упал, а вместо самокрутных папиросок дядя Ваня курил «Приму» без фильтра.

Как-то раз бабушку позвали на свадьбу. Идти было всего ничего – через дорогу и два двора вглубь станицы. Дядя Вова Варапай отдавал замуж свою единственную дочь Наташу. Свадьбу гуляли во дворе, расставив столы и скамейки, нарядив виноградную ограду фонариками и разноцветными ленточками. Гуляли по-казачьи, с огромным количеством выпивки, с гармошками и танцами, говоря длинные и красивые тосты.

В это же время дядя Ваня у себя дома тоже торопился на свадьбу. Он хотел принести на стол самый ценный подарок – чистый и вкусный самогон. Несколько литров он уже наварил. Самогонный аппарат работал в полную силу. В какой-то момент из трубы перестал идти дым, и аппарат тревожно запыхтел. Такое уже случалось раньше – от перегрузок вырастало давление, в котле скапливался пар, и следовало отключить весь аппарат и подождать, пока давление упадет. Но дядя Ваня торопился и не собирался ничего ждать. Покрутившись вокруг аппарата, дядя Ваня решил ускорить процесс. Он взялся за тяжелую круглую крышку и принялся ее откручивать. Дядя Ваня, наверное, решил, что выпустит пар напрямую и сэкономит время.

Но давление в самогонном аппарате было чудовищное. Он вырвало крышку из рук дяди Вани и вырвалось наружу потоком смертельно обжигающего пара. А дядя Ваня как раз оказался под ударом. Горячие самогонные пары обволокли его с головы до ног. С дяди Вани стремительно слезла кожа, а одежда влипла в тело. Вдобавок, вспыхнули волосы и борода.

Дядя Ваня взвыл от невероятной боли, но каким-то образом не потерял сознание. Сильный был мужик, даже в семьдесят с чем-то лет. Он выскочил на свежий воздух и бросился со двора, через дорогу, туда, где ему могли оказать помощь. На свадьбу.

Свадьба была в самом разгаре – люди танцевали под караоке, когда отворилась калитка, и во двор ввалился обгорелый, обожженный дядя Ваня. Он сделал несколько шаг и рухнул на асфальт. От его влажной и кровавой одежды поднимался пар.

К дяде Ване бросились гости. Кто-то закричал. Бабушка тоже кинулась помогать и поддерживала голову дяди Вани, пока его переносили на составленные вместе скамейки. Дядя Ваня все это время не терял сознания. Он хватал скрюченными пальцами воздух, вращал глазами и шептал:

– Покурить бы, покурить перед смертью…

Ему принесли сигарет, раскурили, осторожно вставили в обожженные губы. Бабушка вспоминала, что голова у дяди Вани была крохотная, детская. Непривычно было видеть его без бороды и шляпы.

Дядя Ваня затянулся и успокоился. Кажется, он даже не чувствовал боли.

– Рая, сгоняй ко мне, - едва слышно попросил дядя Ваня, взял бабушку за ладонь, - Сгоняй, прошу, закрой этот чертов аппарат. А то самогон пропадет, жалко мне умирать за просто так… А ведь самогон-то отличный, я такой чистый и не варил никогда…

Он сжал бабушкину ладонь еще сильнее и умер.


Когда я приехал к бабушке в гости, и она рассказывала мне историю смерти дяди Вани, я заметил совсем других, чужих людей за забором. Это были новые люди, не из моего детства. Бабушка помахала им рукой и вздохнула:

– Ничего вокруг не остается, прошла моя жизнь…

Бабушка пережила очень многих своих друзей и подруг, и я стал невольным свидетелем, как редели места на лавках вокруг ее большого дворового стола. Но смерть дяди Вани стала одной из первых, которые я запомнил предельно четко, как границу, как излом юности и старости, ушедшего времени и оставшихся воспоминаний.

Новые соседи построили большой забор, из-за которого не было видно их двора. И уже больше никто и никогда не переваливался на бабушкину сторону, не ломал кусты малины, и бабушка не кричала озорно:

– Будулай вернулся!

Потому что некому было возвращаться. Цыган ушел навсегда.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Матюхин Александр

Родился в 1981 г. в Мурманске. Учился в Кубанском государственном университете культуры и искусств (специальность – книговед). Публиковался в журналах «Искатель», «Техника-Молодежи», «Порог», «Мир Фантастики», «Реальность Фантастики». Автор нескольких книг (фантастика и фэнтези). В 2009 г. занял I место на конкурсе крупной сетевой прозы «Триммера» с романом «Северное сияние ее глаз» ...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ОСКОЛКИ ЛЕТА. (Проза), 141
ЕФИМЫЧ. (Проза), 140
НАТА. (Проза), 125
ОНА ЗНАЕТ БЕКМАМБЕТОВА. (Проза), 108
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru