Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Станислав Иванов

г. Москва

ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ГЕОФАКА

Повесть

(Окончание. Начало 2014-03-28)

Человек-Столб

На втором курсе нас заставляли резать земноводных. Надо признать, что профессор Гора читала весьма интересные и содержательные лекции по физиологии животных (по её словам – даже в Кембридже), но отрезать лягушкам головы и проводить над ними чудовищные опыты нам с Лёхой казалось излишним. Поэтому профессор Гора однажды пригрозила нам, что мы уйдём в солдатских сапогах прямиком из её кабинета в казармы. Но мы только посмеялись про себя над её угрозами, ведь среди нас был человек, выполняющий всю грязную работу, засучив рукава белой рубашки. Смешнее нам было только в тот раз, когда Лёха написал за меня реферат – что-то там о рефлекторных дугах. Я, не глядя, сдал его Горе, а потом выяснилось, что у меня мания величия. Этот шутник пользовался в Ленинской библиотеке, куда я даже поленился записаться, книжками одних только моих однофамильцев и в списке литературы стояли восемь подряд учёных Ивановых. На моё счастье, профессор Гора оценила этот юмор, и солдатские сапоги примерять не пришлось.

Ире с Катей не грозили казармы и солдатские сапоги, но для получения зачёта они с холоднокровным отвращением умерщвляли бедных тварей по нескольку штук за семинар. Мы с Лёхой даже разрабатывали планы по освобождению жаб из адской лаборатории профессора Горы, но затем пришли к выводу, что, выкрав аквариум с амфибиями и выпустив их на волю в Путяевские пруды в середине декабря, не окажем им большой услуги и существенно не продлим их бестолковое существование.

Колян тщательно отмывал руки после очередной экзекуции во имя будущего науки, а Лёха уже собрал вещи и вскочил с места, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я сказал ему невзначай:

- Чего встал, как столб… садись, - просто так сказал, без всякой задней мысли.

Колян вынес Лёху из аудитории к гардеробу и поставил под прямым углом.

- Я – столб. Я – столб, - твердил Лёха, пока нам выдавали одежду.

Мы обернули его в куски материи и, взвалив остов столба на плечо, Колян вытащил его на улицу, зашагав к Геофаку.

Шагов через семьдесят Колян подустал, и мы решили покамест вкопать столб в землю, и ушли на психологию.

Под конец семинара вбежал перепуганный Дима и сбивчиво объяснил, что неподалёку от Биохима обнаружил посиневшего от холода Лёху в стоячем положении. На вопрос, что он здесь делает, Лёха ответил, что он просто тут стоит, поскольку является столбом. Вместе с Ромой они притащили его на Геофак и поставили на первом этаже, хоть он и просил их не выкапывать с того места, где мы с Коляном его оставили. А теперь они не знают, что с ним делать.

- Во дела! Я думал он уже домой уехал, – только и произнёс Колян. Но быстро взяв себя в руки, добавил, - пойдём, разберёмся, что на него нашло.

Похоже, Димон и впрямь беспокоился насчёт Лёхи и воспринял всё это спонтанное превращение слишком серьёзно:

- Не знаю, может он двинулся на почве Кафки, как раньше – на трудах Кропоткина. Зря ты ему дал почитать, там есть такой рассказец - «Мост»… Параллели очевидны.

- Димон, мы с тобой играли в дебилов дуэтом, видать Лёха хочет нас переплюнуть и выступить соло. Не беспокойся, любому предмету материального мира нужно всего лишь понимание, и мы обеспечим им его, - я предложил безоглядно поверить в чудесную метаморфозу, не руководствуясь никакими рациональными объяснениями вперемешку с литературными аллюзиями и спокойно спуститься вниз.

Столб стоял около гардероба, а вокруг собралась праздная толпа зевак. Многие приходили издалека – с пятого этажа – и спрашивали:

- Это ты - столб?

- Да, я, - отвечал он.

Кому-то было весело, а кто-то пытался его развоплотить. В ответ он рассказывал, какой он высокий, прочный и тяжёлый, как его обдували ветры, под него писали собаки и гадили птицы сверху, а он всё стоял – непоколебимый и бетонный.

Рядом Беляев сел на дипломат и заявил, что он – унитаз. Для такой сложной позы он продержался достаточно долго, но его перформанс завершился тем, что он захотел в туалет по-настоящему.

Затем подошла какая-то пухлая и напористая девка с первого курса и спросила:

- А ты правда столб? Докажи! А у столба ещё есть фонарик, - глупышка была явно недовольна тем, что не она оказалась в центре внимания.

Нам пришлось протиснуться через толпу обывателей и убедить их, что перед нами безусловный и абсолютный столб и вера в него никоим образом не должна подвергаться сомнению.

А Колян уже командовал хорошо поставленным голосом:

- Расходимся, товарищи! Вы что, мало столбов в своей жизни видели? Нам его ещё на склад нужно доставить, не мешайтесь под ногами. Начинай погрузку!

В час пик мы ухитрились затащить столб в автобус верхушкой вперёд, а вытащили основанием вниз. Пассажиры молча стерпели неудобства, вызванные погрузочно-разгрузочными работами, очевидно полагая, что парень крепко пьян, хотя при этом он и не пел песен, как водится в таких случаях, о чём знало большинство завсегдатаев этого маршрута.

До метро столб сопровождали я, Тёма, Дима и Колян, попеременно возлагая друг на друга функции подъёмного крана. По пути многие старушки давали нам ценные указания, как наилучшим образом транспортировать заданный объект со сходными характеристиками. Один раз нам пришлось временно вкопать столб в землю, когда мимо прошагала целая рота милиционеров. Как повелось, милиционеры не заподозрили в нашем поведении ничего необычного и ушагали по своим более важным делам – преследовать убийц и казнокрадов.

Вплотную приблизившись ко входу в метрополитен, Артём обеспокоился, как быть дальше. Я предложил прямо обозначить наши функции, как переноску столба и электротехнического оборудования бригадой монтёров.

Колян победоносно вошёл на станцию «Алексеевская» со столбом на плече, с которого безвольно свисали провода. Моя задача заключалась в том, чтобы идти в авангарде процессии и разъяснить глупой тётке, контролирующей турникеты, кто мы такие и что, собственно говоря, транспортируем. Для этого столб был установлен перед её будкой, а я прошёл вперёд со всеми проездными. Но тут эта дура разоралась, что вызовет милицию и начала дуть в свисток. Мы высыпали на неё логически безупречные реплики относительно невозможности пройти вышеозначенной бригаде вовнутрь метрополитена иным способом, кроме как через её главный турникет.

А Лёха продолжал бубнить, что он столб, и к чему такое возмущение:

- Почему это на улице столбов полно, и никого это не удивляет, а в метро со столбом нельзя?!

Сзади скапливалась порядочная куча уставшего после рабочего дня народа, и наша стройная аргументация стала казаться тётке со свистком всё более убедительной. По крайней мере, мы беспрепятственно проникли в ансамбль подземных дворцов, соединённых рельсами.

На эскалатор столб протащили почти волоком. Даже у таких эпических былинных героев, как Тёма и Колян, иногда заканчивалась силушка. Я посмотрел на соседнюю самодвижущуюся лестницу, и мои наблюдения показались мне весьма симптоматичными, чем я и поспешил поделиться с моими друзьями, обратив их внимание на то, что параллельным курсом с нами ехали две женщины в халатах, на которых было начертано «Скорая помощь».

Когда оказалось, что это не за нами, Колян поставил столб около эскалатора и обратился к нему:

- Всё, Лёха, ты как знаешь, а я домой.

- Да чего там, завтра заберём его отсюда утром в институт, поставим где-нибудь в углу на лекции, - смеялся Артём.

- Точно. Пока, Лёха, до завтра! – сказал Димон. – Я тебе бутербродов принесу. Хотя зачем столбам бутерброды…

- Да я тоже тогда домой, чего я тут буду стоять, как дурак, - сказал Лёха, и пошёл с нами к вагону на обычных человеческих ногах.

Весь последующий день я убеждал знакомых с Геофака и своих наивных согруппниц, что у Лёхи действительно всё в порядке с психикой. Пока я дожидался Тройку и Семёрку утром на автобусной остановке ко мне подошли Ира с Катей и полюбопытствовали:

- Ну и как ты думаешь, Стас, что это вчера было? Это вообще нормально, по-твоему? – дознавалась Ира.

- Я всегда подозревала, что Лёша какой-то странный, - выносила вердикт Катя, - он явно с головой не дружит.

- Но почему именно столб?! – не унималась Ира.

Я высказал робкую догадку, что, возможно, символ столба ближе всего к его мировосприятию и более полно выражает его внутреннюю сущность, нежели чем роль студента Геофака.

- Почему человеку нельзя быть тем, кем он хочет? – вопрошал я. – Пусть даже и столбом. А может быть, Лёха хотел просто проверить нашу реакцию. Тогда объект для превращения был выбран идеально. Что, как никому не мешающий, одиноко стоящий на дороге столб, может служить лучшим индикатором человеческой терпимости? Вы задумывались над этим?

Ира с Катей холодно посмотрели на меня и сказали, что не задумывались и поспешно удалились к подъезжающему автобусу. У меня сложилось впечатление, что я попал в составленный ими список умалишённых сразу вслед за Лёхой. Но меня это нисколько не беспокоило.

Акт продления жизни на 150 лет

Колян изображал нас в виде дракона, у которого было общее основание, а из него произрастали три туловища: в центре он расположил себя с бутылкой водки, левой частью являлся я с баскетбольным мячом и корзиной, а справа нависал Лёха с ледорубом. Колян много чего изображал, скучая на лекциях. Как-то раз он украдкой нарисовал в профиль портрет одной симпатичной девушки с английского, которую называл Дулей (сокращённое от Дульсинеи). Дело в том, что в эту Дулю уже недели как три был влюблён человек с ледорубом с нашего постера, олицетворявшего триединство Тройки, Семёрки и Туза. Зная Лёху, три недели считались весьма серьёзным сроком, ведь его чувства зажигались и гасли с периодичностью вращения Земли вокруг своей оси. За один оборот он мог влюбиться в любую случайную прохожую, продавщицу или официантку в пельменной, зато если уж «любил» (естественно, безответно), так любил пылко и по-идиотски трагично все отпущенные ему два или три дня, пока не встречал в вагоне метро или в коридоре института другую невинную и ничего не подозревающую девушку.

Из самых благих и дружеских побуждений Колян намеревался подарить Лёхе портрет его возлюбленной Дули, дабы тот утешал себя созерцанием любимого образа по субботам и воскресеньям, не имея возможности видеть предмет страстного обожания воочию, ибо даже в самых откровенных фантазиях он не мог позволить себе пригласить её в кино или в музей в свободное от учёбы и лесопарка время. Но перед дарением автор показал его мне и попросил высказаться по поводу техники и композиции рисунка.

Внимательно всмотревшись в листок, небрежно вырванный из общей тетради в клеточку, я честно сказал, что изображённая в профиль, более всего Дуля походила на истукана с острова Пасхи.

Когда я перевёл взгляд с портрета на Колю, тот был уже весь красный, а через секунду лёг на парту, закрыв лицо руками, издавая какие-то булькающие и хрюкающие звуки. Я потрогал его за плечо:

- Эй, Колян, что с тобой? Ты чего, э?

- Чего это с ним? – сидевший неподалёку Беляев тоже начал беспокоиться.

Все эти симптому были не к добру. Ракетный двигатель уже завёлся, и остановить его не представлялось возможным. По крайней мере, на моей памяти такого ещё не случалось. Если у Коляна запускалась процедура старта, кода отмены никто не знал, даже сам Колян.

- Мы взлетим на воздух, если он не выпустит пар, - предрёк Беляев.

Мы сидели на лекции по общему землеведению для всего курса, пара вот-вот должна была подойти к концу. Я сверился с «Командирскими» часами, которые тряслись и вибрировали на Коляновской руке вместе с другими частями тела. Я почувствовал, что здание скоро осядет, а из окон повылетают стёкла.

- Продержись ещё две минуты, командарм, скоро звонок, - напутствовал я.

Едва он раздался, как Колян вскочил с места, точно первоклассник в первый день занятий, и выбежал в коридор. Там он не стал сдерживать себя и дал себе волю:

- Всё, парни, не могу больше – ха-ха-ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! – и так он смеялся не меньше минуты без перерыва.

Из кабинетов и аудиторий выскакивали перепуганные и удивлённые люди. А Ольга Фридриховна - преподавательница истории педагогики - призналась, что услышала смех Коли ещё у библиотеки и специально прибежала насладиться им с первого этажа.

Пожилая и степенная секретарша с кафедры физгеографии качала головой, приговаривая:

- Николай, надо же быть сдержанней.

Но именно сдерживание аккумулировало и усиливало его смех в разы, делая опасным акустическим оружием.

- Представляешь, если бы Колян курил анашу? – поделился своими соображениями Тёма.

- В таком случае, его следовало бы запирать в бомбоубежище, чтобы он не разрушил город.

- Кстати, а с чего это он так?

- Не знаю. Мы просто сидели на лекции…

Думаю, это было не так важно. Возможно, уже и сам Колян не помнил первопричину. Вроде бы успокоившись, он зашёл в туалет, но оттуда вскоре пошла вторая волна смехового цунами. Минуты через две она схлынула и утихла, изредка дополняемая отдельными невразумительными всплесками. Ещё через минуту вышел абсолютно серьёзный Колян с мокрой головой и зачёсанными назад волосами. Обычно он делал такую причёску после того, когда «перед глазами плыл асфальт». У дверей мужского туалета собралось много народа и Коляну это не понравилось:

- А что, в чём дело, товарищи? Расходимся, не стоим, перемена уже закончилась. Или никто не опаздывает на пару?

- Коля, ты в порядке? – спросила Ирочка. – Ну нельзя же так…

- И правда, Колян, ты сегодня вообще дал! – поддакнул Беляев.

Обращаясь к Беляеву, а через него и к другим свидетелям только что случившегося феномена, Колян заявил следующее:

- Твоё мнение, равно как и всех остальных, меня не интересует. Меня интересует лишь то, что думают обо мне Лёха и Стас. А теперь, отправляйтесь по аудиториям. А у нас с ребятами дела.

- Да знаем, какие у вас могут быть дела, - съязвил Беляев.

Но в его голосе слышалась явная обида на то, что он в этих «делах» не принимал участие.

Потомок князей Бельских

Димон имел неосторожность выпить с Клочковым и Беляевым. Распив одну бутылку водки на троих на нашем месте в лесу, в течение последующего получаса он с удивлением наблюдал, как его сотрапезники изображают нелепое подобие борьбы в грязи под столом, сопровождая эту возню визгами и глупыми хихиканьями. Удивление его только наросло после сцены добровольного кормления Клочкова крапивой. Затем Клочков залез в лужу и поплыл спортивным брасом, как ему, очевидно, казалось – а на самом деле барахтался подобно гигантской амфибии, взбивающей сливки в кувшине из народной мудрости. Когда его вытащили за ноги из лужи, в нём неожиданно проснулся поэтический дар, и он стал сыпать метафорами, крича, что горят верхушки деревьев. А ведь не каждому трезвому человеку придёт в голову сравнить буйство красок осенней листвы с лесным пожаром. Из леса Серёгу Клочкова выводили через трамвайные пути, на которые он решил прилечь, осознав тщету своей деятельности на поприще безумия и мракобесия. Когда из трамвая вышел вагоновожатый с монтировкой, Серёжа вскочил и побежал в сторону гаражей. Там его окружили собаки и начали облаивать. Клочков встал на четвереньки и принялся облаивать их в ответ, после чего те в недоумении разбежались. В конце концов, ребятам удалось сдать Клочкова охраннику в общаге, и следующие пару дней Серёжа восстанавливал магическую силу, не выходя из своей лаборатории ужасов.

«Это отвратительно, когда люди выпивают в первый раз только на втором курсе университета, их поведение напоминает буйное скотство и достойно всяческого сожаления. Надо начинать потихоньку тренироваться ещё со школы, чтобы не выглядеть таким идиотом», - делал вывод Димон.

Я предложил укрепить организмы непосвящённых и помочь им поскорее преодолеть дикие симптомы первой стадии алкоголизма и затащить их на относительно спокойную вторую ступень. Но если Клочков был изначально безнадёжен, то Беляеву ещё можно было оказать помощь:

- Надо, чтобы он пил со стоящими людьми, а не с адептами зла и чернокнижниками, которые нагнетают радиацию. Давай как-нибудь возьмём Беляева с собой, только без этого мракобеса. Зря ты показал ему наше место, надеюсь, он там больше не появится.

Мы привлекли стоящих людей – Лёху и Коляна – и решили начать с малого:

- Давайте по бутылочке сидра? Там всего девять градусов.

Все согласились, что это самое то, чтобы плавно взобраться на вторую ступень и купили каждому по «бутылочке» «Очаковского» сидра. В нём действительно содержалось всего девять градусов, но мы не покупали ёмкостей меньше полутора литров. Выпив одну такую бутылочку, Беляев начал доказывать, что он потомок князей Бельских, при этом линзы его очков странным образом не совпадали с условной линией, соединяющей зрачки – одна линза опустилась ниже этой линии, а другая поднялась намного выше правого глаза.

- Это те самые Бельские, среди которых было полно сволочей и предателей? – уточнил Колян.

А Димон указал, что так напиваться с одной бутылки сидра – неприлично:

- Вот если с одной бутылки водки – ещё куда ни шло…

А Беляев бил себя в грудь и утверждал, что князьям Бельским известно о приличиях намного больше, чем нам - холопам и потомкам черни. Потом он продемонстрировал фокус со своим вставным зубом на проволоке, - таинственным образом он то исчезал, то снова появлялся на своём месте. А напоследок молвил финальное слово:

- Я – русский дворянин!.. Их надо мочить!

- Кого, Саша?

- Всех! В газовые камеры, - успел передать нам свои пожелания величественный продолжатель традиций князей Бельских перед тем, как временно отключить встроенный громкоговоритель.

День строителя

С самого утра около Геофака велись какие-то профилактические работы, мы обратили на это внимание, когда ушли со второй пары. Вернувшись из леса – порядком замёрзшие и занесённые снегом – мы обнаружили открытый канализационный люк возле самого входа на факультет.

- Ребята, давайте не будем сегодня палиться на геофаке и пить портвейн в женском туалете, - предложил Беляев.

- Зачем туда идти, - поддержал его Колян, указывая на проход в подземный мир, - смотрите, полезли вниз, там тепло и ветер не дует.

Идея показалась нам вполне здравой, и мы по очереди спустились вниз.

Допив водку, Лёха с Коляном уползли по тоннелям «на разведку» и в тот день мы их больше не видели.

Димон нашёл оранжевую строительную каску и напялил её на себя.

- А неплохое местечко, - говорил он, поправляя свой новый головной убор, - жаль только, закрыто почти круглый год.

Когда мы вылезали из бункера, у входа, несмотря на мороз, толпились жалкие курители табака. Артём, трепавшийся с двумя тёлками с первого курса, едва признав своих друзей, зашёлся смехом, тыча в нас пальцем, пытаясь показаться двум тёлкам значимым и ироничным:

- Пацаны, вы теперь пьёте в канализации?! Во дают!

Очевидно, только что закончилась четвёртая пара, и мы выбрали самый удачный момент для выхода на поверхность из мрачного канализационного Тартара. Однако меня возмутили высказывания Артёма, и я поспешил восстановить его подзатёртую историческую память:

- Тёма, сукин ты сын, тебе напомнить, где ты пил с нами на первом курсе и где потом валялся? Хорош выделываться.

- Да ладно, парни, не обижайтесь! – примирительно говорил Тёма, не переставая хохотать.

Нам даже и не пришло в голову обижаться, ибо мы уже направлялись к легендарной пивной у ВДНХ, где было всё, как в Советском Союзе – стоячие места, разбавленное «Жигулёвское» пиво, колоритные мужики с правильными советскими кружками и доброжелательный хозяин-армянин.

- В этой пивной мой друг Костян выпил восемнадцать кружек, после чего наблевал на парня в вагоне метро, который сидел напротив. А Святослав перед этим скатился вниз по эскалатору, - рассказывал я ребятам.

- Да ладно! Восемнадцать кружек – это же девять литров! Как столько может влезть в человека? – изумлялся Беляев.

- В Костяна – может. Он человек-гора.

Димон, в свою очередь, не мог поверить в другой феномен:

- Да как он сумел доплюнуть до парня, сидящего напротив?

- Я же говорю – он человек-гора. Заблевал пацану все штаны, а потом спокойно вышел на следующей станции. Супер-бизон.

В окнах биохимовского морга опять горел свет, а внутри маячила согбенная тень создателя живых мертвецов и гомункулов, как любил выражаться Андрей.

- Когда-нибудь он доиграется со своими трупами, - сказал Димон.

- Да уж, это дело до добра не доведёт, - согласился Беляев. – А как думаете, где сейчас Колян с Лёхой?

Я предположил, что с ними всё в порядке и они на подходе к центру Земли, пробираясь по трещинам и кавернам к ядру планеты.

Тем временем, чтобы не скучать по дороге, Димон решил разыграть сценку из кинофильма «Амаркорд». Для этого он залез на дерево и дважды прокричал: «Хочу женщину! Женщину хочу!». Прокричал он это, как и положено, по-итальянски, а затем вполне осознанно свалился в сугроб весьма довольный собой под мои аплодисменты:

- Браво! В роли дяди Тео – актёр театра «На Полянке», Дмитрий Юферев!

Беляев не смотрел итальянскую киноклассику, поэтому ничего не понял. Но когда ему разъяснили суть произошедшего, он дал зарок ознакомиться с творчеством Феллини в ближайшее время.

После приземления в сугроб, с Димона слетела каска, и я попросил дать её поносить. Я так и зашёл в пивную и встал в очередь. Когда мы заказали шесть кружек «Жигулёвского», добродушный хозяин-армянин поинтересовался, отчего мы такие весёлые, посматривая на верхнюю половину моей головы:

- Сегодня что – день строителя?

Я хотел сказать, что это мой обыкновенный головной убор, но Беляев опередил меня и сообщил, что такие весёлые мы всегда, потому что он из князей Бельских, а они любят праздный кутёж и ярмарочное веселье.

У нас заканчивались деньги, но расходиться не хотелось, и после пивной нам вздумалось прогуляться до «Алексеевской». По пути мы суммировали мелочь из всех карманов – оказалось, что можно разжиться парой бутылок самого непритязательного пива, и заодно погреться в магазине у метро.

- Ребята, их нам послал сам Господь, - благоговейно промолвил Беляев, войдя внутрь магазина, и указал перстом в сторону винно-водочного отдела.

В указанном направлении проводилась дегустация дагестанского коньяка.

- Круто, можно догнаться на халяву! - обрадовался Димон.

Мы выпили по маленькому стаканчику и отошли в сторону.

- Ребята, надо бы ещё по одному, - Димон явно не собирался поспешно уходить.

- Да эта сволочь нас запомнила и больше не нальёт, - возмутился Беляев.

- Тогда давайте сделаем вот что, - мне пришёл на ум отличный план, и я с радостью поделился с друзьями его деталями, - так, Димон, ты надеваешь Санины очки, а он пусть заматывается в твой шарф. Я отдаю ему каску и забираю его пальто и шапку.

Зайдя в овощной отдел, мы поменялись между собой одеждой, шапками, перчатками и сумками и стали репетировать реплики чужими голосами. Я критично осмотрел своих друзей:

- Вас можно засылать на шпионское задание, парни, от вашего прежнего облика мало что осталось и дело тут не в алкоголе. Пошли дегустировать по новой. Жди нас здесь, Саня, чтобы не вызывать подозрений.

Мы оставили Беляева среди овощей и появились в винно-водочном отделе с другой стороны, для конспирации.

- Добрый вечер, - сказал Димон неестественно утробным голосом, подойдя за своей порцией.

Девушка, разливающая коньяк взглянула на него и еле сдержала улыбку. В моей одежде и беляевских очках он и вправду выглядел слегка экстравагантно.

- Молодые люди, я налью вам ещё по одному стаканчику, только, пожалуйста – больше не устраивайте этого маскарада.

Мы не нашли Беляева около лотков с картошкой, где он должен был ждать нас.

- Вот идиот, куда он делся с моим шарфом и сумкой? – возмутился Димон.

Беляев случайно обнаружился в рыбном отделе, покупающим селёдку.

- Что ты тут делаешь, тебе же сказали ждать нас, где тебя оставили. Зачем тебе селёдка? Снимай с себя всё.

- Как же так? А коньяк?!

- Мы раскрыты. Приходится это признать, как ни прискорбно, - пояснил я. – Верни каску.

- Нас разоблачили. Мы провалили задание, - констатировал Димон. - Да всё равно коньяк с селёдкой не сочетается, не расстраивайся. Оставь на завтра под водку.

Я шёл по переходу на кольцевую линию в строительной каске грязно-оранжевого оттенка, а рядом шагал Димон, обвязавшийся шарфом, словно оренбургским платком, что делало его похожим на деревенскую бабку.

Я уже давно тщетно придумывал вразумительные ответы на вопросы людей в фуражках: «Почему вы такие весёлые? И почему ты в каске?». Однако три милицейских кордона пропустили нашу шумную процессию с совершеннейшим равнодушием, смущённо потупив взгляды.

- Димон, почему они ничего не предпринимают против нас?

- Очевидно, официальный закон не в силах запретить нам веселиться и ходить в метро в касках. У них на нас ничего нет, они не могут даже подкопаться к нам. Им не даны такие полномочия, чтобы запрещать веселье и ношение строительных касок.

- Мы живём в свободной стране, у нас демократия и терпимость!

Видимо, мы были несколько оптимистичны и опережали события, рисуя картины занимательной футурологии. По направлению к нам наконец-то сподобился выдвинуться молодой милиционер. Но его действия оказались ещё более фантасмагоричными, чем у предшествующих патрульных. К нашему изумлению он задержал мирно идущую прямо впереди нас прилично одетую девушку, чем спровоцировал во мне дикую реакцию гомерического припадка. Если бы я умел смеяться как Колян, то разрушил бы станцию «Проспект Мира»:

- Из всего произошедшего напрашивается невероятный вывод, Димон! Получается, общество считает нас с тобой абсолютно нормальными. Громко смеющиеся и разговаривающие люди, от которых несёт всеми видами алкоголя, замотанные шарфами и с касками на голове – вне подозрений! Их враги – тихо идущие с учёбы девушки в дорогих шубах.

Это резюме, и общий вид Димона со стороны вызвал у меня волну почти неконтролируемого хохота. Димон посмотрел на меня, и у него возникла такая же реакция.

Пир во время дефолта

Передо мной затормозила полицейская машина и встала, не доезжая до зебры. Я подумал, что сейчас меня поволокут в участок и будут метелить, ведь для пешеходов горел красный. Но из машины никто не торопился выходить и я стоял, раскрыв рот, не зная, что лучше предпринять в такой ситуации. Полицейские внутри машины активно жестикулировали, очевидно провоцируя меня на побег, чтобы потом пристрелить. Я понял их замысел и не двигался с места, пока не загорелся зелёный. И только когда я перешёл дорогу, патрульная машина поехала дальше. Им было меня не провести, я знал все их уловки. Только через два дня я понял, что это обыкновенные реалии чешского дорожного движения.

Когда я, по сложившейся за неделю привычке, попробовал беззаботно вступить на пешеходный переход около метро «Марьино», меня чуть не сбил «КамАЗ», обдав брызгами и грязью.

За бутылкой «Бехеровки» я восторженно рассказывал друзьям о городе, где искусства живут на улицах, о домах Кафки и доктора Фауста, бесчисленных пивных и погребах, соборе Святого Витта, прогулках по Петршину холму, улице ремесленников и Карлову Мосту над водной гладью Влтавы. О городе, где прямо на Вацлавской площади тебе предлагают траву и героин, а девушки в платьях восемнадцатого века приглашают на оперу Моцарта «Дон Жуан». За последующими бутылками сидра я поведывал, как выпросил деньги на путешествие у мамы, мотивировав это своим географическим образованием, которое «можно получить лишь в настоящих странствиях по миру». Я купил только билет на самолёт (благо виза в то время была не нужна), и мама напутствовала меня: «Попробуй только не вернись – я тебя убью!». В аэропорту я познакомился с девушкой Аней, что было для меня совсем несвойственно, и мы заселились с ней в одном номере на улице Дитрихова. Ей было целых 23 года, и в мои 18 она казалась совсем взрослой женщиной, чуть ли не старухой.

«Ну, ты её тгахнул?» - осведомлялся Артём Снежков со своей очаровательной буквой «р», которую не выговаривал.

Конечно же, нет. Мы просто жили в соседних комнатах, без неё я бы дольше искал жильё со своим знанием единственного земного диалекта. А через два дня она съехала к своему другу из Будапешта.

«Ну и что? Тем более надо было её тгахнуть!» - не унимался Тёма.

Вообще-то, мне хотелось вернуться в Прагу даже из-за одной лишь улыбки прелестной белокурой девушки, работавшей в мини-маркете на моей улице, где я покупал пиво каждый вечер. Её звали Ленка и для меня она воплощала всю красоту Чехии, но об этом я предпочитал не говорить вслух.

Ещё по возвращению из Праги обнаружилось, что на родине произошёл какой-то дефолт. Стоило ненадолго покинуть страну, как у неё рушилась экономика и менялось правительство.

Дефолт больно ударил по нашим вкусовым пристрастиям. Вместо настоящего дешёвого чешского, которое стало нам не по карману из-за обвала рубля, пришлось пить всё равно подорожавшее отечественное. Прилетев из Чехии, я окончательно узрел уродливую сущность нашего капитализма. После посещения аутентичных пивных в центре Праги, где божественный напиток стоил меньше доллара, я считал абсурдным ходить в московские кафе, где убогое пойло, вроде «Клинского», продавалось минимум в два раза дороже. Это даже заронило во мне сомнения, относительно пресловутой широты русской души. И чем дальше, тем сильнее ментальное «жидовство» нашего бизнеса выводило меня из себя во всех сферах, куда дотягивалась его сморщенная когтистая лапа.

Набрав бутылок по восемь на каждого, мы любили в хорошую погоду посидеть в лесу, или на Никитском бульваре, рассуждая о состоянии дел в мире.

- Почему у нас в стране возмущаются, что все пьют пиво на улицах? Сделайте, как в нормальных странах, чтобы пиво в баре стоило столько же, сколько в магазине, и никто не будет сидеть на лавках и детских площадках.

- Это да. Но я всё равно буду пить на улицах. Мне это нравится, - признавался Димон.

- Да мне тоже, - соглашался я. – Но вот это мне нравится меньше. Всё-таки, иногда меня бесит, что наше поведение биологически детерминировано.

Моего друга, похоже, это волновало куда меньше.

- Но если бы мы являлись, скажем, разумными кристаллами, разве нам нужно было бы это делать? – вопрошал я.

- Конечно нет! – отвечал Димон, заканчивая писать в арке около «Театра на Малой Бронной» и застёгивая ширинку.

Сакральный каннибализм

Эльвира Вячеславовна Раковская не вела у нас семинары и с виду казалась доброй и безвредной старушкой. Однако «иностранцы» её патологически боялись и отзывались как о злобной фурии, посещая даже её лекции в полном составе, очевидно опасаясь за свою экзаменационную оценку. Мы с ребятами тоже иногда захаживали к ней и сидели на задних рядах, предаваясь интеллектуальным играм.

Когда Эльвира Вячеславовна пустила список присутствующих, Лёха задумал его съесть. В качестве акта сакрального каннибализма.

- На нём начертаны имена всех наших сокурсников, и когда они окажутся внутри нас, мы получим над ними тайную власть, - пояснил Лёха. Ему не давала покоя идея, завезённая с островов Тихого океана, где с мясом белого человека туземцам передавалась вся его сила.

Колян встрепенулся, отвлёкшись от разложения слова «электрификация» на неделимые составные элементы, и обратился ко мне:

- Стас, ты с нами? – нет сомнений, что он тоже усмотрел в поедании списка сакральную, глубоко мистическую церемонию.

- Извините, парни, у меня гастрит.

- Лёха, ты слышал? Это предательство! А как же Тройка, Семёрка, Туз?! – Колян решил разыграть карту сакральных цифр.

- Ребята, я не боюсь, просто мне не нравится вкус бумаги. К тому же, у человека целлюлоза совсем не перерабатывается, вам ли объяснять.

- Мы же всё делаем на троих. Ну что, точно не будешь? – спрашивал Колян, разрывая список на две части, словно предлагая свой фирменный бутерброд с яичницей.

- Да ладно. Не хочет – не надо. Давай пополам, нам больше достанется, - сказал Лёха, имея в виду тайную власть, запихивая в рот бумагу.

Колян долго мял свою порцию сакральной силы в руках, а затем так же долго и сосредоточенно жевал с самым серьёзным выражением лица.

- Так, а где список? – поинтересовалась, наконец, Раковская.

Никто этого не знал, пока девочки с английского, сидевшие впереди, не наябедничали, что передали его нам и с тех пор не видели.

Колян как раз с трудом проглатывал последний кусок, когда Раковская окончательно вышла из себя:

- Что за глупости? Где список, в последний раз повторяю?!

Лёха и командарм Чубанов лишь удивлённо разводили руками и пожимали плечам.

- Вон из аудитории! Детский сад какой-то.

Выходя вон, Лёха обронил:

- Что мы, по-вашему, съели его, что ли? – и громко хлопнул дверью.

Встретившись после лекции, я спросил у него, будет ли он и дальше заниматься сакральным каннибализмом и поедать документы людей – паспорта с фотографиями, военные и читательские билеты, зачётки отличниц. Лёха сказал, что только без твёрдых обложек, ибо это чересчур даже для его желудка.

- Хотя, если должным образом измельчить… - задумался он, а в этот момент из туалета вышел Колян и заявил, что ему надо срочно запить этот чёртов список и как можно быстрей растворить его в желудке.

Большая перемена только начиналась, поэтому Колян с Лёхой решили по-быстрому «жахнуть» на двоих бутылку водки, заботливо посоветовав мне воздержаться, памятуя недавние высказывания о гастрите. Но я и сам упредил их своим отказом. Они взяли «Пшеничную», зашли во дворик, где мы всегда обедали, достали бутерброды с яичницей и колбасой и за десять минут «жахнули» её в два приёма. А потом абсолютно трезвые пошли на лекцию профессора Раковского по экономической географии зарубежных стран. Видимо, из-за разницы температур на улице, где было минус пять, и в помещении момент опьянения наступил столь внезапно и резко, что Лёха, по его словам, всем существом физически ощутил его прямо на входе в аудиторию. Однако у него хватило координации и терпения добрести до последней парты, не качаясь, и тихо просидеть до конца пары, пока его не отпустило.

Рядом со мной сел Рома Черных из четвёртой подгруппы. Я знал о нём, что он принципиально не даёт никому в долг, а Андрей Романов называл его «похотливым котом». Возможно, Андрей не ошибался, но у Ромы была с собой бутылка французского вина, и он предложил разделить её с ним. Рома разливал вино под партой в пластиковые стаканчики, а когда профессор рисовал на доске графики и диаграммы, мы чокались и торопливо пили. С последнего ряда за моей спиной раздался справедливый упрёк, что водку я пить отказался, а буржуазное пойло поглощаю с удовольствием:

- Смотри, Лёха, в наших рядах затесались ренегаты. Говорят, будто у них гастрит, водку не пьют, списки не едят…

Но Лёхе было не до того. Возможно, сакральная сила, заключавшаяся в списке, плохо растворилась и распирала его изнутри. Как и во всех предыдущих экспериментах с расширением сознания, основанных на смешении пива, портвейна, коньяка, водки, вина, одеколона и настойки боярышника в разных пропорциях в одном стакане, Лёхино сознание наоборот сузилось. С тех пор я ни разу не заставал его за сакральным каннибализмом.

Типичные будни Геофака

Мы ехали в автобусе из лесопарка, Лёха держался за поручень посредине салона и пел Джо Дассена. Естественно, - на французском, как иначе. Неподалёку стояли две тихие и аккуратненькие девочки лет пятнадцати вместе с отцом. В перерыве между куплетами Лёха шагнул им навстречу и поинтересовался, не чувствуют ли они с ним некое единение. Скорее всего, их чувства выражались другим словом, девочки готовы были провалиться в пол автобуса или втайне мечтали, чтобы резиновая «гармошка» «Икаруса» разорвалась пополам и их задняя часть автобуса осталась бы на месте, а пьяная пародия на Джо Дассена унеслась бы прочь. Но они лишь скромно промолчали. Их отец тоже стоял молча, как и Колян поблизости, не в силах ничего противопоставить подобному «единению». Однако тут наступило время второго куплета, и Лёха переключился на вокальное исполнение шлягеров французской эстрады.

После этого концерта я поехал домой, а Лёха с Коляном – к американскому посольству, протестовать против бомбёжек Югославии. В вечерних новостях сообщили, что по зданию дипмиссии неизвестные произвели выстрелы из гранатомёта.

Утром, как обычно, мы встретились около «Рижской».

- Парни, признавайтесь, это вы пальнули вчера по янки из «Мухи»?

- Если бы у меня была «Муха», я бы без промедления пальнул бы, - ответил Колян.

Он бы точно пальнул. Колян часто сожалел об упущенных возможностях.

«Мне бы тридцать автоматчиков с калашами и подкатить на двух здоровенных «Уралах» к Останкино!», - и можно было не сомневаться, что вся политическая жизнь в Российской Федерации и на постсоветском пространстве коренным образом поменялась бы к лучшему. Видимо, когда танки расстреливали парламент в 93-м, Колян не успел заскочить в грузовик с баркашовцами, едущими штурмовать телецентр. Или его не взяли с собой по малолетству.

- Смотрите, философ опаздывает на свою лекцию! – заметил Колян.

- Да уж, какая тут философия, бегать за автобусом, - сказал Лёха. – Вот вам и атараксия с автаркией!

- Да ладно вам, он крутой чувак, не надо тут…

В толпе обывателей нашего философа вполне можно было принять за рассеянного ботаника в нелепых очках. Между собой студенты называли его Петя Рябов, без всяких прозвищ или, тем более, отчеств. Но меня всегда раздражало, что свора малолетних недоумков пренебрежительно высказывается о человеке, в котором за хлипким фасадом скрывалась настоящая интеллектуальная мощь, которую он обрушивал на нас во время своих лекций, неузнаваемо преображаясь из чмошного задрота, каким он представлялся большинству сокурсников, в подлинного оратора и мыслителя. Но когда раздавался звонок на перемену, он незаметно сходил с кафедры и, словно уменьшившись в размерах, тихо сидел в углу, читая какого-нибудь Хайдеггера.

Я любил философию, читая что-нибудь по теме каждого семинара, но ни разу не отвечал на них. «Я знаком с этим вопросом, но отвечать не буду», - заявлял я изо дня в день. Мне казалось это очень по-философски. К тому же, я ненавидел публичные выступления.

- Какой ещё препод поставил бы мне пятёрку на экзамене за моё молчание на семинарах, скажите пожалуйста?

- Это да! – согласились мои друзья.

Пётр Рябов успел вбежать в заднюю дверь автобуса, а мы решили пропустить ещё два, для пущей философии.

«Стоим, парни, как раз откроется магазин», - мудро изрёк Колян.

Вместо пары мы не спеша обошли несколько палаток и отправились в Сокольники. Расположившись на скамейке около пруда, Колян продавливал пробку внутрь бутылки «Тбилисо». Мимо пробежали наши сокурсники, которые ещё не сдали кросс. Последним, позади всех - даже девочек - плёлся Беляев.

- На, хлебни, Санёк, а то на финише сил не хватит, - предложил Колян.

Беляев махнул стакан и припустил вперёд:

- Спасибо, пацаны! Теперь точно придётся пересдавать.

Лёха стал вспоминать, как накануне Колян в неизменно строгом костюме, галстуке и белой рубашке, с дипломатом, будто помощник депутата Госдумы, без проблем миновал милицейский кордон вокруг американского посольства, а его – в потёртом свитере и джинсах омоновцы остановили. Тогда Колян успокоил их свободной от дипломата рукой: «Это со мной!», - и бойцы в касках и с пуленепробиваемыми щитами благоговейно расступились перед ними.

Со стороны финишной прямой приближалась Галина Николаевна – наша преподавательница физкультуры, милейшая женщина:

- Коля, поступил сигнал, что вы тут людям бегать не даёте.

- Почему не даём? Наоборот – помогаем! – парировал Колян.

- Кстати, почему не на занятиях?

- Мы опоздали на автобус, - сказал Лёха.

- Понятно. Стас, а ты почему на баскетбол не приходишь?

- Когда я пришёл, команда физфака не явилась, мы одержали техническую победу двадцать-ноль! – похвастался я, незаметно отпихивая ногой пустую бутылку. – Какой смысл мне приходить, если соперники боятся со мной играть?

Я и взаправду пришёл на игру сборной геофака в спортзал на Юго-Западной в первый и единственный раз ещё на первом курсе, и мы выиграли без борьбы из-за неявки противника. Радость от этого разгрома не омрачила даже пропажа проездного и денег на пиво. «Вот скоты», - подумал я тогда. У нас на геофаке люди были куда культурнее, чем в главном корпусе и никогда не позволяли себе заниматься кражами из открытых настежь раздевалок.

- А когда ты кросс сподобишься пробежать до конца?

В спортзале я мог носиться с мячом часами, но просто так бежать три километра подряд казалось мне утомительным, но я твёрдо пообещал:

- Завтра, Галина Николаевна!

- Придётся вам завтра без меня, пацаны, - добавил я, когда Галина Николаевна ушла. – Или тогда после кросса выпьем.

Презрение к вещам

Когда кто-то хотел сказать, что застолье могло быть и получше, всегда вспоминали день рождения, который я отпраздновал на третьем курсе: «Это что… вот у Стаса было. Пришли и все умерли».

Да, так всё и было. У Коляна снова перед глазами плыл асфальт, Димон встретил в метро грудастую учительницу по психологии Екатерину Юрьевну и признался ей в любви. Лёха проснулся в лесу, через который он пошёл домой пешком, и увидел перед собой копыта лошадей. «Вставай, парень, а то заработаешь простатит», - поднял его заботливый голос конного милиционера. Артём привёл с собой какого-то бригадира со стройки, где подрабатывал чернорабочим, отрекомендовав того человеком, способным перепить всех. В итоге, бригадир пропел пару песен, проблевался и упал под лавку. Когда к третьей паре, как мы и договаривались, приехали «друзья геофака» - Костян, Влад и Свет, я был уже в хлам.

Рассказывали, что я пошёл послушать репетицию нашей местной рок-группы в подвал и, оставшись весьма довольным прослушанным, даже поаплодировал. Однако, собравшись уходить, полюбопытствовал относительно местонахождения моей гитары. Она была дома, объясняли друзья, пытаясь оттащить меня от парня по кличке Микрофон, которого я пытался задушить с сакраментальным вопросом: «Где моя гитара?». Я их не слушал, так и не уяснив, где оставил свою гитару. Потом я лежал на входе в здание, мешая пройти замечательной преподавательнице по истории педагогики Ольге Фридриховне, и послал её куда подальше отборным матом. Я был потрясён величием этой женщины, когда на экзамене она поставила мне четвёрку и назвала талантливым, но слегка несобранным человеком.

Всё это было похоже на правду. В довершение всего, на автобусной остановке мы с Артёмом схлестнулись с толпой болельщиков ЦСКА. Тёма в ультимативной форме доказывал им неизбежное чемпионство «Спартака» и выкрикивал речёвки, унижающие достоинство и порочащие репутацию коневодства. Я свалился с первого удара, хотя и сам не прочь был отдохнуть, и пока лежал башкой около самой урны, «друзья геофака» запихивали Тему в автобус, чтобы его не отметелила толпа малолетних фанатов.

Переночевав в каком-то притоне для престарелых на Каховке вместе с Андреем, мы зашли с утра к нашему другу Лёне и тот вынес нам кружку холодной воды из-под крана и два бутерброда с красной икрой, ибо по его словам у него «в доме больше ничего не было». Я с удовольствием уминал их, светя своим фонарём на темноватой лестничной площадке.

Чтобы избежать повторения этого кошмара и вырваться из обыденного хода событий, я отправился справлять двадцатилетний юбилей в Рим в полном одиночестве, получив деньги от мамы на расширение географического кругозора.

Товарищи как следует проводили меня в путь, а Колян напоследок попросил, чтобы я привёз ему камень от Колизея.

Вдоволь побродив по Форумам, музеям Ватикана и тратториям, помывшись в термах Каракаллы и совершив церемониальные обряды в храме Весты, я, наконец, решился зайти внутрь Колизея, вознамерившись довершить дело, начатое германскими племенами в пятом веке нашей эры.

За акты архитектурного вандализма меня почему-то не задержали центурионы и не бросили на арену сражаться с дикими животными, к чему я был внутренне готов. Мне удалось вернуться в Москву с четырьмя осколками римского величия, и один из них я с гордостью преподнёс Коляну, как ценную историческую реликвию.

- Ну как, Колян, мой сувенир занял почётное место в твоём музее античных диковин? – спросил я на следующий день.

- Видишь ли…

- Что?..

- Я его выкинул. Да это всё Лёха, начитался всякой анархической байды... Пока мы шли вчера до метро, он внушил мне презрение к вещам. Но я и сам потом подумал – ну что, какой-то камень.. Так получилось, что я от него избавился.

Такова судьба этого кусочка известняка, который я, с риском для репутации всех русских туристов и культурного облика страны в целом, собственноручно отколупал от второго яруса амфитеатра Флавиев 11 октября 1999 года, в день своего двадцатилетия, и провёз через государственные границы; и который валяется сейчас где-то между станциями «ВДНХ» и «Алексеевская» среди обычного гравия и щебёнки, олицетворяя собой причудливое переплетение эпох и Первого Рима с Третьим.

Предпосылки к революционной ситуации в джунглях Никарагуа

Однажды Лёха и Колян нашли на помойке около факультета 24-кг гирю и затащили её на четвёртый этаж. Затем они незаметно положили её в мусорное ведро в деканате, прикрыв ворохом бумаг, и стали ждать в коридоре, когда хрупкая секретарша – девочка лет восемнадцати – задумает вынести мусор. Их очень повеселило, как худенькая девушка долго не могла сдвинуть ведро с места. Ради этого момента они прослонялись в коридоре больше пары.

Лёха и Колян вообще любили подолгу стоять и созерцать функционирование различных механизмов – открытие шлюза, работу экскаватора, вращение колеса обозрения.

- До чего же додумались люди! – не уставал восхищаться человеческим гением Колян, глядя на слаженные взаимодействия машин и рабочих, выкапывающих котлован.

Могли они любоваться и статическими объектами. Никогда не забуду полчаса на промозглом ветру у монумента «Рабочий и колхозница» с задранными вверх головами моих друзей. В другой раз я прождал их минут десять на станции метро «Маяковская», пока они пялились в табло электронных часов.

- Ничего себе! – только и промолвил Лёха.

На табло отобразились сакральные цифры «11. 11. 11.».

- И что, ради этого мы торчали тут десять минут?

- Ну да!

Я посоветовал им остаться на платформе до вечера и дождаться не менее мистического числа «22. 22. 22.».

Мои друзья любили подкладывать под задницы одногруппникам канцелярские кнопки или надутые воздушные шары, подпиливать ножки у стульев или просто выкидывать их в окна с пятого этажа перед лекцией по истории. Колян подкидывал заведённые будильники в сумки сокурсников и сильно радовался, когда они неожиданно звенели посреди семинаров. «Пора вставать, Саша, не спи!», - хохотал Коля, покуда его обескураженный товарищ пытался вынуть из сумки огромный советский будильник. А однажды он подложил этого механического монстра в стол преподавателю эволюционного учения, после чего тот вздрагивал после каждого звонка на перемену.

Одной из грандиозных идей, которая так и не воплотилась в жизнь, была их задумка выкрасть из кабинета анатомии заформалиненный фаллос и подкинуть в сумочку Ирочке Зеновьевой – нашей прелестной девочке-отличнице. Колян фантазировал на ходу:

- Представляешь, её мама после сессии лезет проверить зачётку, а тут раз!..

- Что это, Ира, спросит мама. А Ира только покраснеет и расплачется! – подыгрывал ему Лёха.

Мои друзья любили петь революционные песни в общественном транспорте, поедать списки присутствующих на лекции, превращаться в столбы, плавать в фонтанах и Патриарших прудах и при всём этом для множества людей Колян умудрялся выглядеть эталоном нормальности, валяя дурака в институте и во весь голос читая Есенина на улицах и площадях.

Возможно, Лёха решил переплюнуть его и в этом, и неожиданно для всех нас устроился на работу. Мы сразу почувствовали неладное, когда он перестал с нами пить в Сокольниках. Сначала он расклеивал по Москве объявления и театральные афиши. Однажды мы с Андреем встретили его в метро, поднимаясь в город, где договорились встретиться с Коляном. Лёха спускался по соседнему эскалатору и, завидев нас, замахал ворохом бумаг и ведром с клеем.

- Я сейчас поднимусь к вам! – кричал он, размахивая ведром.

По Тверскому бульвару навстречу шёл Колян с бутылкой водкой и банкой шпрот в руке. Поздоровавшись своей мощной пролетарской ладонью, он успокоил нас, сказав, что в дипломате есть ещё:

- водка и шпроты с чёрным хлебом.

Крепко выпив, Лёха уже намекал ранее, что так же крепко полюбил одну девушку «всем сердцем». Мы отлично знали «крепость» его любви, и сколько она обычно длится, но в этот раз чувства, видимо, зашли слишком далеко, если целый месяц он сразу срывался из университета, игнорируя общество друзей, и где-то пропадал целыми днями.

- Ну и как её зовут на этот раз? – допытывался Андрей.

- Аллювия.

Мы-то догадывались, что её имя имело вполне земное происхождение, и даже приземлённое – Галя, студентка на два курса младше. Однако эта бессердечная простушка не испытывала к нашему другу и подобия симпатии, отчего он напивался до чёртиков, а ближе к ночи приходил под окна её дома на Баррикадной и пел, как ему, очевидно, казалось, ариетты и серенады. Ведь он считал себя человеком с великолепным музыкальным слухом, а также - прекрасным исполнителем французского шансона в автобусах и поездах, но его вопли убили бы последние капли сострадания в этой несчастной Аллювии, если б они у неё имелись. К тому же, она жила на первом этаже.

- Да на хрен тебе сдалась эта дура? И что, ради неё ты сутками болтаешься с ведром клея по улицам?

Лёха отвечал, что мы совсем не знаем его Аллювию и велел прекратить о ней любые похабные разговоры. А после водки со шпротами выяснилось, что подлинная, музоподобная и невыразимая Аллювия и вовсе ещё не появилась на свет, а деньги Лёха собирает на революцию в Никарагуа.

- Мне уже целых двадцать, и в жизни пора совершать что-то настоящее! – объяснял он.

Вероятно, именно поэтому он перестал пить с нами в Сокольниках и устроился работать расклейщиком афиш. В него перестали лезть «777» и «Пшеничная» водка, в то время как в джунглях Центральной Америки шла праведная борьба между отрядами сандинистов и никарагуанских «контрас» - жалких ставленников американского капитала.

Но для того, чтобы добраться до джунглей, сначала надо было долететь до Гаваны и сделать пересадку. А ещё раньше нужно было купить самый дешёвый авиабилет за 900 долларов. Это была огромная сумма. Лёха высчитал, что расклейщиком афиш он будет копить на него лет пять, а за это время революция без его поддержки может окончательно выдохнуться. Поэтому он поменял работу и полгода грузил ящики с консервами, не разгибая спины. Мы искренне желали ему удачи, однако разгрузка консервов не приносила больших прибылей для революции. Лёха распродал последнее альпинистское оборудование, но на билет и на первоначальное обустройство в джунглях денег всё равно не хватало.

И вот однажды Лёха позвонил и сообщил, что вечером улетает в Гавану:

- Я взял в долг у мамы, сказал, что … в общем, не важно.

Это произвело на меня большое впечатление, и я вызвался провожать его в аэропорт. Мне показалось, что нам не скоро предстоит встретиться вновь, и я тут же стал собирать друзей. Однако Лёхино отбытие в Никарагуа почему-то никого из них не впечатлило. Андрей сослался на важные дела, а Колян заявил, что самолёт улетает очень поздно, а в это время он давно должен находиться дома. И лишь до Димы удалось достучаться, и то не сразу:

- Димон, ты понимаешь, что, возможно, мы видимся с другом в последний раз? – я и впрямь так тогда считал.

Димон всё понял и через пару часов мы стояли втроём у регистрации рейсов в Шереметьево-2 и давали последние напутствия нашему товарищу:

- За сотню баксов ты купишь на рынке в Манагуа отличный автомат. Там «Калаши» столько и стоят!

- А если сдашь обратный билет, то хватит на целый арсенал!

Так Лёха и проследовал к самолёту, летящему на Кубу со ста долларами в кармане, одолженными у мамы неизвестно на какие цели, и с испано-русским разговорником для налаживания первых контактов с повстанческим движением.

Все рубли он отдал нам, поскольку: «Там они ему больше не понадобятся», - как сказал Димон, покупая пиво и хот-доги у метро. До его закрытия оставалось полчаса, а мы неспешно пили за Лёхино здоровье и успех предприятия в целом:

- А потом, как-нибудь в вечерних новостях, мы увидим бородатого Лёху, обвешанного гранатами, в строю отчаянных барбудос, штурмующих Президентский дворец, занятый бандой самосовцев!

- Точно! И тогда он с чистой совестью сможет вернуться и преподнести свободу никарагуанских крестьян своей Аллювии, бросив к её ногам заржавелое от тропических ливней оружие, ром и сигары.

- Нет, ром и сигары он отдаст нам! – понадеялся я.

На следующий день на семинаре по экономической географии зарубежных стран Оля Жигалёва назвала в числе отсутствующих Лёшу Никанорова. И на вопрос преподавателя, что с ним, я с гордостью ответил: «Он улетел в Гавану!»

Всю перемену Ирочка с Катей допытывались, правда ли это?

- Конечно, мы с Димой лично посадили его вчера на самолёт!

Оля с недоумением пожимала плечами, а Лена Бочерова только посмеялась и покрутила пальцем у виска.

А ещё через день я опоздал на первую пару. Извинившись, я проследовал за парту, сел и вдруг увидел перед собой знакомый красный свитер, рядом с коляновской пиджачной спиной. У меня только и вырвалось:

- Эй, какого чёрта ты здесь делаешь?

Лёха застыл вполоборота и загадочно ухмыльнулся.

- Не знаю, как ты будешь объяснять это…

- Давай на перемене.

- Переменой не отделаешься! Придётся идти в лес. Ты же привёз ром?

Лёха продолжал таинственно улыбаться.

- Нет, это надо как-то переварить…

- Да что тут переваривать, - повернулся Колян и протянул руку для приветствия, - он поменял билет, и в тот же день улетел обратно в Москву. Не надо опаздывать, мне Лёха рассказал уже всю эту историю, пока мы тебя ждали на «Рижской».

На перемене ко мне снова подошли Ира с Катей и кокетливо спросили:

- Ну что, как Лёше понравилась Гавана?

- Да наверняка он опять с похмелья три дня болел, а они опять какую-то революционную кубинскую дурь придумали, - встряла Лена Бочерова.

- Да, нехорошо, Стас, - подтвердила Ирочка.

Леха выпил первый стакан водки, отчего его передёрнуло, и ухмылка понемногу сошла с бледного от холода лица.

- Ладно, ты выставил меня перед всеми лжецом и полным идиотом. Но как же победа коммунизма, как же революция?! Ты хоть побывал в Гаване-то, в самом деле?

- Ты же видел мой билет, и я при тебе ушёл на посадку.

- А может, ты спрыгнул с трапа и убежал домой по взлётно-посадочной полосе?

- Да был я в Гаване. Слушай, рассказываю ещё раз.

Летел я туда четырнадцать часов с какими-то эфиопами и типичным жирным америкосом, который направлялся на Кубу транзитом почему-то из Пакистана. Четырнадцать часов, и почти так и не заснул! Прилетаю на место - невыспавшийся, чуть ли не в зимней одежде, там раннее утро, а уже плюс тридцать да дикая влажность, прикинь. Стою я со своим рюкзаком посреди аэропорта, какая-то мулатка прощается с белым мужиком, который, наверно, хорошо отдохнул в отпуске и неплохо на неё потратился, а теперь она изображает, как ей жалко расставаться. Стою я, смотрю на это и думаю, какого хрена я здесь делаю! В кармане – сотня долларов, по-испански ни слова не понимаю, и жара жутченная.

Беру такси – нашу «шестёрку» - и говорю: «В отель!». А в какой отель, чёрт его знает. Ну, водила – весёлый чёрный парень – что-то болтает всю дорогу, а я ему: «Жигули – буэно руссо авто!», и всё в таком роде.

Привозит меня в отель «Лидо». В номере – кондиционер, телевизор со спутниковыми каналами и полстены, которая будто бы сейчас обвалиться. Двадцать пять зелёных отдал за сутки вперёд и лёг спать. Просыпаюсь уже после полудня. Иду в ресторан на крыше. Пытаюсь заказать мясо с картошкой. Ищу в разговорнике минут пять нужную фразу и говорю официанту: «Карно асадо», а он ни черта не понимает и отрицательно машет головой.

- Да у них говядина даже для туристов – редкость. Не знал, что ли? Проще омара заказать.

- Ну да, теперь знаю. На этом острове можно собирать по три урожая в год, а население почему-то получает пайки по продовольственным карточкам. Так вот, я тогда вижу в меню знакомое слово и прошу принести это. Официант сразу улыбается: «О, пицца», типа – сейчас будет, и уходит на полчаса.

В общем, после того, как я съел пиццу с ананасовым соком, расплатился за номер и такси, денег у меня осталось чуть больше пятидесяти долларов. А мне ведь ещё надо каким-то образом попасть в Никарагуа.

- Ну и что?

- Как что? На плотах я должен был туда добираться?

- А почему бы и нет? Многие предатели идеалов Че так и доплывали. Правда, до берегов Флориды.

- Не знаю… но я подумал, если я даже обед не могу заказать, то как мне выйти на связь с повстанцами? Короче, я позвонил в отделение «Аэрофлота» и мне сказали, что если я немного доплачу, то успею на вечерний рейс в Москву, если возьму такси.

- Ты что, получается, был в Гаване и только и делал, что спал да ездил на такси из аэропорта и обратно? Ради этого стоило полгода разгружать консервы!

- А что я мог сделать? Я поменял билет и у меня кончились все деньги. В самолёте рядом с моим местом сидела смуглая девушка. Рейс был пересадочный, из Мехико. Я подумал, что она мексиканка, и поприветствовал её на испанском. Но в суматохе я перепутал и вместо «буэнос диас» у меня вылетело «буэнос айрес». Она ответила: «Но, Мехико», я чертыхнулся по-русски, и оказалась, что она армянка, которая…

- Да шут с ней. Меня волнует другое. Видимо, на ром и сигары рассчитывать так и не приходится?

Лёха уважительно оценил моё понимание и вынул из кармана мятый бумажный свёрток:

- На оставшуюся мелочь я выпил минералки в зале ожидания и купил вот эти две ложки.

Я повертел их в руках:

- Что это за дерьмо? По-твоему, это кубинские сувениры? Ты читал надпись – они сделаны в Таиланде! Как они оказались в сувенирной гаванской лавке?

- Зато я привёз Коляну футболку с Че Геварой!

- Коляну?! Да он тебя даже в Шереметьево не проводил! Ну ты и негодяй! Ладно, давай сюда хотя бы ложку.

- Не могу.

- Это ещё почему?

- Одну я обещал сестре. А вторую…

- О господи, только не произноси это имя!!!

Колян важно принял в дар красную футболку с каноническим ликом Че, овеянным лозунгом «Родина или смерть!» и принял благородное и мудрое решение, что мы будем носить её по очереди.

Так закончилась анархо-коммунистическая революция в Никарагуа, а к ногам Аллювии пала таиландская ложка.

Завихрения Континуума

- А подарок Кате брать не будем? – спросил Лёха у прилавка вино-водочного отдела.

На все деньги мы уже закупили водку и запивку, но немного мелочи ещё оставалось. К счастью, в магазине стоял игровой автомат, который во времена коляновского и даже нашего общего советского детства назывался «Батискаф». Колян предложил на сдачу от водки вытащить подарок из него.

У нас было всего четыре попытки, мы по очереди безуспешно старались захватить плюшевого котёнка, пока Колян не использовал последний шанс, вытащив синего слона. Металлический манипулятор Батискафа промахнулся мимо маленького котёнка, зацепив за хобот огромного элефанта.

- Этот подарок больше подошёл бы Оле Уваровой, - пошутил Беляев.

- Но, но, нечего смеяться нал Олей, - сказал Колян, упредив наши смешки. – Ну всё, теперь можно идти!

День рождения Кати Юдиной следовал сразу же за моим. Мы с ребятами никак не могли его допраздновать со вчерашнего дня. А заодно нам было просто-таки необходимо немного разогнаться перед Катей. У нас в запасе имелось ещё целых два часа, а также водка, хлеб с майонезом и даже подарок, выигранный в «Батискафе». Вообще-то, она позвала в буфет после всех семинаров и лекций только меня с Андреем, но как я мог сказать об этом моим дорогим друзьям…

Если наши собрания в Сокольниках никак нельзя было назвать вакханалиями в классическом, античном понимании, то наречь симпозиумами вполне было возможным. На этих симпозиумах решались насущные и актуальные вопросы из различных областей естествознания, религии и философии.

- Как известно, все лучшие повара – мужчины. Но лучшие кухарки – женщины!

- Точно. Все бабы – дуры! – пришёл к выводу Беляев. И тут же возопил. - Их надо мочить!

- Кого, Саша?

- Всех жидов и чёрных – в газовые камеры! Зато мы первые в космос полетели!

- Но по немецким ракетным технологиям Вернера фон Брауна.

- Но первыми туда полетели именно наши – русские, заметьте, - собаки! И имена у них были славянские! Белка. И … как её там…

- Стрелка, - вместе с икотой вырвалось у Артёма Снежкова.

- Давайте выпьем за бога! За нашего – русского, православного!

- Вот дебил, по его мнению, бог в этом сильно нуждается, - усмехнулся Андрей.

- А можно я выпью за итальянского католического? Мне очень нравилось сидеть в соборе Петра после посещения траттории и переваривать там пищу. По-моему, я многое понял там, слушая мессу под орган.

- Я многое понял, когда въехал на лыжах в дерево со всей дури, - вспомнил Колян перипетии лыжных гонок на чемпионат университета.

- Да что нам твой Рим?! Ты, Стас, что – в Риме жил? А я на тебя хуй положил! – засмеялся Беляев, но тут же принял облик мученика за веру. – Еретики! Что нам этот собор святого Петра? А у нас зато строили церкви без единого гвоздя! Вот так-то.

И, весьма довольный собой, потомок князей Бельских обводит всех присутствующих торжествующим взглядом и идёт писать в овражек.

- Ну и дебил, - усмехаясь, повторил Андрей.

Лёха разливал всем водку, а из оврага по невероятно криволинейной траектории на нас мчался Беляев с лозунгом: «Патриарх, Ельцин, Бог! Ураааа!!!», а в руках у него оказалась сучковатая дубина, очевидно заменявшая хоругвь или знамя небесного воинства. В шаге от стола его, наконец, свалили силы тяготения, однако он нашёл в себе силы самостоятельно подняться, опёршись на хоругвь-дубину.

- Патриарх, Ельцин, Бог, - только и сумел повторить Андрей. – Прямо какое-то божественное Тримурти.

- Причём заметьте – именно в такой последовательности. Саня, да ты сам злостный еретик. Тебя бы следовало сжечь на костре! – заметил Тёма.

- Русские-православные никогда никого не сжигали! Главное – вовремя покаяться, - огласил нам Саня формулу душеспасения. – Где мой стакан? Я пью за Бога!

И каждый выпил за своих богов, а у кого их не было – за советскую космонавтику и освоение близлежащей Вселенной.

- Ну, а вот это совсем не по-русски, Саша! – Артём Снежков увидел, как Беляев тайком вылил полстакана и под общее одобрение налил тому двойную порцию, дабы исконно русский православный бог, а вместе с ним Патриарх Московский и Всея Руси Алексий Второй, а также Святой Пётр и заодно уж Святой Витт умилялись от размышлений Саши Беляева о классовой борьбе, исторической роли национал-социализма и об опасности эмансипации женщин.

А затем вся эта процессия направилась к буфету, и я уже ничего не мог поделать.

- А сейчас для Кати я прочитаю стихотворение Сергея Есенина! – анонсировал на весь буфет Колян.

- Как на восьмое марта, «Сукин сын»? Коля, может не надо? – робко осведомилась Ирочка Зеновьева, вертя в руках синего слона из «Батискафа».

Но стихотворение оказалось про Москву, Коляна уже было не остановить:

«Шум и гам в этом логове жутком, и всю ночь напролёт до зари я читаю стихи проституткам и с бандюгами жарю спирт», - громогласно раздавались надрывные строчки голубоглазого и белокурого поэта над сдвинутыми столами. На одной половине робко сидели девочки с одной бутылкой вина на шестерых. На другой – несколько отчаянных парней, к которым притянулась остальная выпивка. В один момент нам показалось, будто сам Есенин пришёл поздравить Катю Юдину.

- Самый лучший стишок, чтобы посвятить его девушке на день рождения, - равнодушно заметил Андрей, уже давно ничему не удивляясь.

С улицы вернулся Артём и присел поближе к нам.

- Короче, я тут пока курил… Беляев там со всем с катушек слетел. Зря я ему налил двойную дозу, пусть бы пил за бога обычную. В общем, сначала он носился около геофака и что-то орал про православие и народность. Не знал, что он так свято верует в существование патриарха Московского и Всея Руси. И даже ставит его впереди Ельцина и Бога. Потом попытался догнать профессора Рома с Лобжанидзе, но так и не сумел их достичь.

- И слава богу. Тьфу, чёрт. После него это слово надо объявить табу, - предложил я.

- Затем он опять потребовал мочить всех негров и евреев

- Да он сам ментальный еврей. За все эти годы, он лишь раз угостил меня пивом, и то, потому что я попросил его об этом в порядке научного эксперимента. А ещё он носит в кошельке неразменный доллар и не хочет его тратить, даже когда нам больше нечего пить. Сволочь.

- Да уж. А потом его вдруг скрутило, и он выблевал целую кучу на асфальте рядом со входом. Тут как раз выходила Фокина, которая ему по картографии всегда ставила пятёрки.

- Ясное дело, ему все ставили пятёрки. Он же лизоблюд и прохиндей.

- Так вот, - продолжил Тёма, - она выходит, а Беляев наклонился над своей кучей и что-то ищет там палкой. Она спрашивает, что ты делаешь, Саша. А он говорит, ищу свой зуб.

- Ну да, у него же зуб на проволоке, он ещё всегда показывал фокус с его исчезновением. Но вообще надо умудриться – выблевать зуб. Это ж с какой силой…

- Но главное, не найдя зуб, он стал искать всех нас. И, по-моему, он скоро будет здесь, - предупредил Артём.

И действительно, прогнозы Тёмы скоро сбылись - в дверях появился Саша Беляев с перекошенными на носу очками и лицом свекольного цвета. С радостным возгласом: «Вот вы где!», к ужасу Кати и всех девочек, он двинулся к столам, но снова не дошёл одного шага и рухнул вниз, где уже лежали корки от неудачно порезанного арбуза.

- Давайте плевать в него кости, - предложил Тёма.

- Только попробуйте! Простолюдины. Чернь!! – раздавалось из-под стола. – Я – потомок князей Бельских. Мы … уже при Иване Грозном… Всех - на кол!!.

- Кто ещё простолюдин, - усмехнулся Андрей Романов. – Ты лежи, лежи, успокойся.

К нам подошла уборщица, и обеспокоенно поинтересовалось, надо ли прибраться. Мы не поняли, что именно она имела в виду, поэтому Лёха ответил:

- Не, нормально, пусть лежит.

Андрей не переставал бесстрастно забавляться привнесёнными нами атрибутами торжества, перечисляя их вполголоса мужской половине застолья:

- Припёрлась кодла невменяемых идиотов, подарила какое-то дерьмо, выжрала весь алкоголь. Один «читает стихи проституткам и с бандюгами жарит спирт», другой валяется среди арбузных корок. Отличный праздник! – подвёл он итог.

Колян вскочил со стаканом в руке и Катя с девочками вновь терпеливо приготовились выслушивать пронзительную лирику великого русского поэта Сергея Есенина. Но он сказал:

- Друзья мои, а всё-таки, как здорово, что мы встретились в этом пространственно-временном континууме! Я бы хотел за это выпить. И за то, как мы прекрасно друг друга дополняем!

- И за Единение! – добавил Лёха.

Девочки в недоумении переглянулись. Похоже, они не совсем догадывались, чем именно мы дополняем друг друга, и о каком-таком единении шла речь. Но, в конце концов, мило заулыбались, сдвинули пластиковые стаканчики с едва налитым на дне вином и придали своим губам ещё более яркий насыщенный цвет.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Иванов Станислав

Родился в 1979 г. Окончил МПГУ (преподаватель географии и биологии). Свободный художник. Публиковался в сборнике «День Святого электромонтёра» (2005); журнале «Октябрь», в газете «НГ-экслибрис». Вошел в шорт-лист премии «Дебют»-2004, шорт-лист премии Казакова-2006. Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ГЕОФАКА. (Проза), 141
ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ГЕОФАКА. (Проза), 140
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru