Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Валерий Айрапетян

г. Санкт-Петербург

ДВА МЕРТВЕЦА

Рассказ

1

Оксана сорвала мне крышу и унесла последние надежды в пылающих складках цветастого сарафана.

В ней всегда было что-то от матери, что-то от друга, от ребенка, хищника, потаскухи, недотроги, от человека; в общем, она была женщиной, не любить которую было выше моих сил.

Я опирался о перила небольшой лестницы и провожал взглядом ее уход. Она всего лишь уезжала на пару недель к родителям, но я точно знал, что нам не суждено быть вместе, что расставание неизбежно, что все кончено.

Перед тем, как разойтись, мы стояли у распахнутого окна и смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Груди Оксаны были стянуты майкой, они дышали. Соски упирались в тонкую ткань и мелко бугрились, точно зрелые тутовины. Соски будто бы рвались наружу и подрагивали от напряжения. Ветер плыл мимо нас, как сновидение, и мы, стоя друг против друга, тоже плыли.

После расставания, жизнь казалась мне чередой обстоятельств, организованных против меня. Любую бытовую неприятность я приписывал хорошо срежиссированной диверсии: я был истощен, был на краю, невроз правил мною, как умелый кучер. Оксана никогда не любила меня, возможно, я ей нравился в самом начале, от меня, говорила она тогда, исходит надежное тепло.

Уже полгода, как я перебрался из Белгорода в Питер, шесть месяцев, как пытался устроиться в новом и пустом городе, двадцать шесть недель, как не видел Оксану, больше ста восьмидесяти дней, как сходил с ума.

Перевестись из белгородского в питерское медучилище оказалось непростым делом: меня пинали из кабинета в кабинет и в каждом сидел человек, который как по команде пожимал плечами и рекомендовал зайти в следующий. Так я попал в отдел кадров, представленный одним работником: грузной женщиной бальзаковского возраста без обручального кольца на правом безымянном. Мне пришлось изрядно запудрить ей мозг, чтобы отсутствие питерской прописки и гражданства России показались ей сущими пустяками. В порыве отчаяния даже пришлось выдумать некое Постановление Правительства, которое облегчало жизнь таким ребятам, как я и рассказать пару душещипательных историй из жизни беженца. В конце изложения, как я полагал, весомых аргументов, мне непременно приходилось улыбаться и одаривать нежным теплом расплывшееся от жира и скуки лицо кадровички. В последний раз, когда к улыбке я притянул всю скудную нежность своего существа, когда смотрел на нее так, словно умолял родить для меня ребенка или позволить мне умереть ради нее здесь и сейчас, лицо это дрогнуло. Я заметил, как увлажнились глубокие, оплывшие глаза, как коротко и робко загорелись они живыми угольками, как пугливо заморгали и опустились на стол. С полминуты длилось молчание, потом она принесла какие-то списки, внесла меня туда и сама заполнила необходимые документы, прошлепав печатями и направив бумаги в деканат для окончательных заверений. Помню, как искренне сказал «Спасибо», и как она, не в силах повернуть ко мне раскрасневшееся лицо, замахала рукой, чтобы я скорее уходил и не стеснял ее своим присутствием, и чтобы не встретился взглядом с вдруг проснувшейся в ней девочкой. Господи, как же велика сила отчаяния и безысходности.

Восстановившись на четвертый – последний – курс, и, отучившись четверть, я был направлен на практику в Институт Скорой Помощи им. Джанелидзе, в отделение хирургической реанимации. Мне было все равно куда идти и что делать, я сам почти что был при смерти, так что компания набивалась подходящая. Сейчас, сам факт моего восстановления и разговор с отделом кадров казался мне невероятным, далеким и чудесным, каким видится иногда раннее детство. Повторить это еще раз, я бы не смог ни при каких обстоятельствах.

Оксана по прежнему жила во мне, говорила, ходила, истаптывая меня вдоль и поперек. Ее существование было параллельно моему собственному, а иногда и моим собственным.

2

Я вошел в палату, и позор человеческой слабости окутал меня, как банный пар ребенка. Беспомощные люди лежали тут, точно опавшие листья. В разделенном на два сквозных блока помещении неплотный поток света безуспешно боролся с тяжелым полумраком. Битва эта была обречена.

Восемь железных кроватей выкрашенных в нечистый белый цвет прилегали своими истерзанными спинами к тихим голубым стенам. В сумраке они казались расставленными капканами. К прямоугольным боковинам коек были привязаны запястья лежачих, чтобы взбудораженные агонией, они не посмели причинить вреда себе, персоналу и чувствительному оборудованию. Больные лежали на спинах, желто-зеленые подбородки некоторых гордо задирались к потолку, из широко отворенных ртов торчали толстые трубки воздуховодов. Молодые и старики, завсегдатаи казино и изрытые чесоткой бомжи, хрупкие девушки и подстреленные костоломы, ведомые случаем, они собирались здесь – в отделении хирургической реанимации, как заговорщики. Жизненная дробь попавших сюда имела в своем числителе мечты и стремления, а в знаменателе – скупое предвестие смерти.

Палату наполнял запах запревших тел, запекшейся крови и сиплое дыхание аппаратов ИВЛ. Покой стоял во всех углах, как наказанный школьник. Я обвел взглядом помещение, и вдруг совершенно ясно понял, что мало чем отличаюсь от этих несчастных, бездеятельных и тлеющих людей. Возможно даже, кто-то из лежащих здесь, сквозь редкие прояснения сознания, чувствовал острый приступ счастья – что все еще жив или надеялся еще славно пожить, – я же просто присутствовал на фоне общей жизненной лихорадки, соотносясь с этим миром лишь физиологическим циклом своего тела, да совокупностью совершаемых движений, большей частью лишенных смысла.

Внезапно тишину рассек поставленный женский голос.

– Студент? – спросил голос.

Я обернулся. Передо мной стояла зрелая ухоженная женщина с выразительным бюстом и лицом принцессы Дианы.

– Студент, – ответил я.

– Хорошо. – Слова выпадали из нее, будто литые шары. – Будешь подо мной.

Я представил эту перспективу и почувствовал известное ворошение в штанах.

– Что умеешь?

Для студента медучилища умел я немало. Быстрая обучаемость, любопытство и полное отсутствие брезгливости допускали меня к самым разнообразным медицинским манипуляциям. Кровь, гной, сукровица, вонь разлагающейся плоти, зияние ран, гримасы предсмертного ужаса на лицах агонизирующих, обреченная пустота онкологических больных, наносная печаль абортичек,– все это наполняло последнюю пару лет моей жизни будничным содержанием.

Я озвучил диапазон своей профессиональной компетенции и межбровная складка сестры сошла на нет.

– Хорошо, – сказала она, уронив литой шар мне под ноги. – Оставайся на отделении. Можешь пока ознакомиться с историями.

Принцессу Диану звали Ниной Петровной, она была старшей медицинской сестрой отделения, отчего в ее голосе то и дело вспыхивали колючие протуберанцы власти. После ее ухода, я некоторое время постоял на месте, пытаясь собраться с мыслями, составить что-то вроде плана действий. Для начала я побродил по отделению, заглянул в операционную, ординаторскую, еще раз в палату, в морозильную камеру, на полу которой лежали два окоченевших мужских трупа и снова вернулся в ординаторскую, решив ознакомиться со скудными историями болезней попавших сюда бедолаг.

3

Семен, мой напарник по практике, нашел меня, погруженного в чтение. Я знал, что практиковаться буду с Семеном – своим однокурсником. Веселый, циничный и несложный человек, он отлично вписывался в мое представление о напарнике для работы в реанимации.

– Истории, значит, читаешь, болезней, значит? – смешливо спросил он, словно застал меня за постыдным занятием. – А как на счет перекурить?

Мы вышли на больничный пандус, закурили.

Было пасмурно и душно, понималась благость грозы. Рядом стояла девушка с бесцветным лицом и загипсованной по самый пах ногой. Девушка соответствовала погоде.

– Хорошо, – зачем-то сказал Семен и сладостно затянулся.

После перекура мы оказались в комнате для персонала. Выпили по кофе с коньяком (в холодильнике всегда присутствовали алкогольные подношения родственников лежачих, что никак не влияло на исход: смерть вела трезвый образ жизни) и разговорились. Семен все вспоминал «насаженных» им «телок» и пару раз изобразил возвратно-поступательные движения тазом, вероятно, для усиления эффекта. Я слушал и кивал: внутри меня царили штиль и забвение.

– А ты? – спросил он с интересом. – Давно шпилился?

Хорошо, что вошёл доктор Головко – невысокий, лысеющий и незлобный человек, а то бы пришлось мычать в ответ Семену и стеснительно приминаться.

– Орлы! – воскликнул Головко. Темнеющий бритый подбородок его волнительно дрожал, будто сдерживал плач. – Дежурьте, пока молодые!

Головко был выпивший и, уронив фразу, сразу удалился.

– Жить по-кайфу! – невпопад выпалил Семен и всосал остатки кофе с коньяком. – А любовь – фигня!

Весь день мы слонялись по нашему и соседним отделениям, если встречали однокурсников, то перебрасывались с ними дежурными фразами, касающиеся в основном практики, иногда выходили все вместе покурить на пандус.

Впрочем, говорил в основном Семен. Я же – завернутый в темные покрывала нелюбви – следовал за ним тенью, смеялся, когда смеялись остальные, отвечал «да» или «нет», когда спрашивали, молчал, если не требовалось говорить, одним словом – отмирал.

К вечеру, мы успели скурить почти все имевшиеся у нас сигареты, навестить всех знакомых и посмотреть две полостные операции. Побродив еще немного по отделению, мы вошли в пустую палату, постелили выданные нам еще днем стерильные в пятнах простыни и почти сразу же уснули.

4

Настоящее всегда наступает внезапно, оттуда, из пустоты, когда ты совсем не готов столкнуться с ним.

Ночью меня разбудила тишина.

Первые секунды я ничего не слышал, после стали различимы трескотня лампы дневного света в коридоре, работа аппаратов дыхания, неясный шум городской ночи, сопение Семена.

Я встал, желая перекурить.

Коридор мрачнел, в слабом свете лежали тени; тени деревьев качались на стенах, словно на волнах.

В конце коридора, у последней палаты, я наткнулся на приставленную к стене каталку, на ней тело, покрытое простыней. Приблизившись, заметил, что с торца каталки чернеет голова, лишенная крыши черепа. Было странно видеть мертвое тело здесь, а не в холодильной камере отделения или в морге, но и это могло иметь рабочий смысл. Возможно, что-то недооформлено милицией, авария или суицид, опознание или нечто вроде этого. Быть может, его безуспешно пытались спасти, пока мы спали. Я был новичком здесь и старался не задаваться лишними вопросами.

В холодном, протравленном хлором туалете, я закурил и с первой же затяжки воспоминания, связанные с Оксаной нахлынули и погрузили меня в сложное состояние, не то тоски, не то обиды, не то надежды, а скорее всего этого вместе.

Докурив, я вышел из ступора и из туалета.

Спать расхотелось, к тому же в палате жизнеутверждающе кряхтел Семен и туда не тянуло.

Я невольно остановился возле каталки, подошел к ней и приподнял простыню, обнажив лицо покойника. Мне сразу припомнился Раскольников, – так явно в этом лице вырисовалось нечто из минувшего века: что-то от студента и нигилиста, трагично осознающего свое бытие и часто пребывающего в состоянии тягостных раздумий, проступало в этих больших, нескладных и удлиненных чертах.

Голова была сильно покорежена, лицо имело фиолетовый оттенок, на глазах лежали жирные черные круги, окаменелый рот застыл на полпути к полному раскрытию, большой и прямой нос целился в потолок. Теменная кость отсутствовала, мозг был сильно поврежден, почти всю его видимую поверхность составляла обширная гематома. Либо ДТП, либо прыжок с высоты, полагал я. Парню было лет двадцать, не больше. Застывшая и искореженная маска все еще хранила отпечаток молодой и сильной жизни. С висков и с затылка свисали длинные и острые палочки, склеенных кровью волос; наверное, он был рокером, готом или просто стилягой.

На груди его я заметил медальон с изображенной на нем разноцветной спиралью. Я нажал на боковой маленький выступ, медальон щелкнул и отворился. Внутри были две фотографии, я чиркнул зажигалкой и поднес огонь ближе. Два прекрасных молодых лица открыто, не скрывая радости и сознания полной жизни, широко улыбались. Жизнь прекрасна, – говорили лица. Добрый взгляд льется из широких и смелых ее и кротких, глубоких его глаз. Я защелкнул медальон, укрыл простыней голову и сел рядом с каталкой, опершись о стену. Все это как минимум странно, думал я, странно и непонятно. Как это обычно и бывает в моменты столкновения со всякого рода нелепицами, с вещами и явлениями, которые подрывают стройный порядок нашего мировидения, ум принялся усиленно подгонять логические обоснования показавшейся мне бессмыслицы.

Да, я мог говорить себе все что угодно, но вид парня говорил мне одно: «вот она жизнь, вот он – триумф случая, вот он позор нашего безволия». Мозги, как застывший бараний жир, облепили волосы и это были мозги человека, мозги моего ровесника, мозги каждого из нас, если угодно, мои, блядь, мозги! Все что происходит с другими – происходит с нами, в этом у меня не было сомнений.

Я сидел и пытался представить себе последний день жизни моего мертвого соседа.

С чего начал он свое утро, думалось мне, какими словами он убеждал сегодня себя встать с кровати и освоить еще один день? Думал ли он о своей любимой, провел ли с нею эту ночь, шептал ли ей нежности? Что ел, принял ли душ перед выходом? Почему-то мне показалось чрезвычайно важным воссоздать детали его последнего дня, найти всему некое объяснения, доказать себе справедливость этой смерти, какую-нибудь спасительную ложь в пользу неслучайности наших жизней, но ничего не выходило. Я представлял все это и иступлено смотрел на свои руки, сжимал и разжимал ладони, дышал, вслушивался в удары сердца, пытался уловить мельчайшие проявления жизни в себе, но хаос был убедительней и мертвец, стывший в холоде безнадежной пустоты, был тому неоспоримым доказательством.

Не помню, что меня побудило встать и пойти в сторону перевязочной. Там я достал из биксов резиновые перчатки, из металлического со стеклянными дверцами шкафчика – несколько рулонов двуглавых бинтов, снял с крючка вафельное полотенце, вернулся к покойнику и откинул простыню. Перед тем, как начать, еще раз открыл медальон и осветил огнем счастливые лица, потом натянул перчатки, развернул бинты и принялся перевязывать мертвую голову так, чтобы зафиксировать сложенное вчетверо полотенце на месте отсутствующей части черепа. Накидывая пас за пасом, я шел до тех пор, пока разрушенная голова не казалась просто забинтованной. Я смотрел на это каменное лицо, еще недавно умевшее так свято улыбаться, и чувствовал теперь к нему почти братскую близость и теплоту. Я представил, как было б здорово, если бы этой ночью он вернулся к любимой, лег бы с нею в постель, пригладил бы ей волосы, сказал бы, как сильно дорожит ею и как хорошо, что они есть друг у друга.

Я немного еще постоял над телом, потом собрал остатки бинтов, выбросил их, перекурил в туалете и сразу почувствовал приятную и заслуженную усталость трудяги, проделавшего тяжелую и ненапрасную работу.

Проходя мимо каталки, я даже не взглянул на нее.

Забытый крепким сном, Семен сладостно тянул спертый воздух. Я шумно раскрыл окно и улегся в постель. Луна пела в небе свою колыбельную, ветер шелестел в открытом окне, вся природа казалась сейчас полной той печалью, от которой делается на душе светлее, просторнее и как-то надежнее. Я повернулся на бок, обнял подушку и тут же заснул. Мне снилась Оксана, снилось, что мы снова были вместе, снилось, что мы снова были.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Айрапетян Валерий

Родился в 1980 году. Окончил ЛГУ им. Пушкина. Работает в туристической компании. Пишет прозу. Участник 7 Форума молодых писателей России, 27 Литературной Конференции молодых писателей Северо – Запада, член Союза писателей Ленинградской области и Санкт-Петербурга.

Публикации: в альманахах и журналах «Дружба Народов», «Москва», «Аврора», «Молодой Петербург», «Всер...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ДВА МЕРТВЕЦА. (Проза), 141
ДОРОГА. (Проза), 137
ДЕТСТВО. (Проза), 136
РЕКВИЕМ ПО ВОСТОЧНОМУ НЕМЦУ. (Проза), 106
МЕТРОПОЛИТЕН. (Юмор), 103
ИСТОРИЯ ЛЕЙЛЫ. (Юмор), 083
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru