Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Сергей Савельев

п. Димитрово
(Кировоградская обл., Украина)

ПЕРВЫЙ ЗЕВОК РАЗУМА

Глава из романа «Черновики Ата»

Москва встретила молодого провинциала бешеным ритмом жизни и ошеломляющим его круговоротом, действительно способным подавить любую мысль в приезжем, как и предсказывал ему незнакомец с поезда. Всё кругом бежало от него, стремилось напряжённо куда-то поспеть. Всё, казалось, было увлечено в хаос городской жизни, всё в тесном плену чьих-то фантазий из камня и стекла. Кругом блеск – одушевляющий человека, окружающий его своей паутиной соблазна, оглушая его сознание, высасывая из души его последнее ощущение полноты могущества, готового дарить и отдавать.

Он ещё не совсем понимал эту жизнь, так отличающуюся от жизни прежней, но уже теперь в его встревоженной шумом Москвы душе возникало предчувствие того, что человек в этом городе больше не способен помочь несчастному. Главным образом не способен, потому что почитает теперь только суровую и твёрдую могущественность духа, способного придать вещам ценность, создать их ценность. В этом городе всё принадлежит идеи, какой-то мистической силе, но уже не человеку. Сострадание случается вспыхнуть маленьким огнём в сердце жителей, но оно почти всегда вызвано потребностью, проистекающей от избытка могущества и тщеславия.

Он всматривался в каждый дом, и этот город, казалось ему, привил человеку чувство того, что не до всего можно в жизни касаться, что и совести следует стыдиться как всякого порока и глупости. Он впервые видел такой город, который вселил ужасную мысль всем своим обитателям, что они свободны, отчего молодой провинциал встретил человека таким трагически довольным собой.

И сколько ему предстояла на собственной шкуре испытать, как пожирает этот город людей, как прививает им идею успеха, как ослепляет их лживым блеском свободы.

Стрелка на циферблате его часов застыла на третьем часу дня, когда провинциальный писатель отыскал офис издателя афериста. Этот офис находился в центре города на втором этаже бывшего института антропологии.

Ему отворил невысокого роста джентльмен, которому долго пришлось, объяснять для чего писатель посетил Москву, и который с самого начала посмотрел на него и на его «узелок» подозрительно. Наконец на неоднократное разъяснение «сути своего дела», заключавшееся в том, что ему действительно надо видеть издателя по делу необходимому, подозревающий в нём просителя джентльмен препроводил его в небольшую переднюю, перед самой приёмной, а сам исчез в лабиринте комнат.

Минуту спустя к писателю присоединился ещё один человек, но имевший физиономию не посетителя или соискателя успеха, а физиономию озабоченную как у консьержа при виде незнакомого ему человека.

– Подождите минуту, сейчас несколько озабоченны иными вопросами и принять вас не могут. – важно протянул этот человек, со строгим удивлением посматривая на провинциала, расположившегося тут же рядом подле него на стуле, со своим узелком в руках.

– Заседание? – робко спросил молодой человек, чувствуя, как вырывается сердце из груди от невообразимого волнения.

– Точно, – сомнительно ответил привратник, и смерил молодого писателя взглядом человека, у которого подозрительность, казалось, всё более и более увеличивалась, поскольку уж слишком провинциал не подходил под разряд вседневных посетителей издателя-афериста.

«Как зайти, что с самого начала сказать? Как действовать вообще? Чёрт возьми, ни плана действий, ни даже какой-нибудь мысли на этот счёт не имею. – думал напряжённо молодой гость. – Неужто сразу начать с плевка? А что если действительно ничего не поймёт и вызовет охрану… к чёрту, к чёрту всё теперь это… Вздор, как быть?»

Минуты ожидания казались ему вечностью.

С той самой минуты, когда он сошёл с вагона и вступил на раскалённый от зноя гранит Москвы, он был в раздражительном и напряжённом состоянии. В результате чего боялся совершить ряд нелепостей. Разумеется, прежде любая неловкость, допущенная с его стороны не только не оказала бы на него влияния, но и даже в высшей степени, совершив, он хоть сотню благоглупостей разом, не имели бы ту степень примечательности, вследствие которой он теперь озабоченно озирался по сторонам.

Во-первых, только теперь, и только в теперешнем состоянии он полагался исключительно на интуицию, весь этот час ищущей исходы и новые возможности во внешней жизни его. И теперешний страх, вдруг сковавший его и лишивший воли, ознаменовался ещё и тем, что он вдруг пожелал углубиться в себя и существовать отдельно от сложившегося обстоятельства. Как действовать теперь? Что, собственно, предпринять, неужели только плевок в лицо, и на этом покончено? Но ведь это действительно безумие!

«Да, прав был этот с вагона, я действительно человек слабовольный, и ни на какие решительные действия более как не способен! Лучше уйти, прямо сейчас, покуда ещё не поздно. Но уйти, куда? И для чего тогда я проделал такой сложный путь? Нет, уж лучше дождаться, плюнуть в лицо – и молча уйти! И не объясняясь, и не вдаваясь в подробности, ведь в этих деталях как раз и повязну, как идиот…Противно, чёрт возьми, нелепо, чёрт возьми!»

Однако испугало его вовсе не внезапное безволие, а скорее он испугался этого изоляционизма в себе, в котором вдруг увидел даже как будто какую-то особенную философию, способную как для него оправдать нерешительность в данную напряжённую минуту. Он уже как будто сдался, ещё задолго до поединка. Ему вдруг показалось, что только теперь его интуиция этого дела, обнюхивающая каждый угол серой жизни, и вошедшая даже в какую-то привычку, нередко доводящая до разного рода навязчивых суеверий, – устремила его к новым поискам возможности избежать злосчастной встречи с обидчиком.

«Да мне даже слов не хватит, чтобы его победить! Бог ты мой, ну для чего я сюда приехал? Стать посмешищем? Идиот, чёрт возьми… Оскорбить решил, да вернее всего, ты сам приехал оскорбиться, дурак…лучше бы сидел себе дома!..» – думал он.

Он был невероятно сбит, и даже теперь, кажется, молил бога, чтобы минута ожидания продлилась. Он желал сорвать Джек-пот, но вдруг резко почувствовал, что в поисках исключительной фактичности в беспроигрышной лотерее, в его стремлении ухватить наибольшую полноту «возможностей», в итоге он превратился в безумца, для которого его интуиция является бесценной путеводной нитью в житейских лабиринтах. Желание успеха – вот его Вифлеемская звезда! Теперь он и шагу не мог сделать, без апелляции к своему внутреннему чутью.

Впрочем, его интуиция или «внутреннее чутью», как он это называл, вместо того, чтобы указывать правильное направление пути, она забилась в слишком тесные закоулки его фантазии. И поэтому он вдруг понял, что в его ситуации, интуицией лучше всего пользоваться в качестве чего-то дополнительного, в равной мере являющимся преимущественно тем вспомогательным средством, которое действует автоматически, когда ни один из мыслительных актов более не способен отыскать выход из сложившегося положения. Но как это было бы идеально в его теперешнем состоянии, как необходим был ему теперь именно рациональный подход…

Однако в его обстоятельстве существовало и ещё некоторое нечто, оно, быть может, теперь и руководило молодым человеком.

Во-вторых, и только в качестве последствия, в нём вдруг обнаружилась черта авантюриста, толкающая его на беспринципное взятие случая за горло. И поскольку ему всё более нравилась эта игра, то он неистово бросался из одного угла своих желаний в другой в зависимости на какой угол укажет ему его интуиция. Однако как только жизнь и ряд её текущих возможностей были его интуицией установлены, и нельзя уже было ей предвидеть их дальнейшего значительного развития, он тотчас же хладнокровно бросался в самые разнохарактерные противоположности.

Вот именно как и теперь, в нём вдруг проснулось желание трусливо покинуть своё «решение отомстить» подлому издателю. И уже ни разум, ни чувства не способны были удержать его от стремления изолироваться от всего, скрыться в своей скорлупе.

Между тем волнение нарастало всё более и грозило разрастись в какое-нибудь ужасное состояние депрессии. Как бы в какой-то нерешительности, обнаруживающей и выражающей не столько чувство страха, сколько присутствие ощущение досады и раздражения на самого себя, он встал и подошёл к окну. В эти минуты ему почему-то вспомнилось, как однажды он удрал из поликлиники, куда явился для того, чтобы пройти медосмотр при устройстве на работу. О, как он потом ненавидел себя за эту мальчишескую трусость. О, сколько испытал он тогда мучительного чувства стыда перед самим собой, перед ещё не ушедшей от него женой.

«Нет, теперь уж точно нужно отважиться и сделать задуманное, иначе я всю свою оставшуюся жизнь буду ненавидеть себя в этом ничтожном бессилии! Нужно просто войти и плюнуть в лицо… Просто плюнуть – и гордо уйти! А если броситься драться, что тогда? Идиотизм, всего теперь в этом деле боюсь как мышь!»

И чувство глубочайшего омерзения, быть может, только вследствие собственного бессилия перед суровым лицом трудноразрешимого обстоятельства, охватило его. И он уже сделал несколько шагов по направлению выхода, как вдруг в комнату вернулся первый джентльмен и приветливым голосом сказал:

– Вас уже ждут!

Провинциальный писатель в смущении вошёл в кабинет, шатаясь, как пьяный, подавляя в себе ощущение бесконечного отвращения, угнетающего его сердце. Он был чрезвычайно поражён тем, что пред ним внезапно возникла фигура издателя-афериста в лице полной и весьма привлекательной дамы, одетой в розовое платье по-девичьи. Это была женщина, а не мужчина, как прежде полагал молодой человек. И как он об этом не подумал, что обидчиком его может быть и женщина? Калиостро в изящном платье, стоял посреди своего кабинета и с чрезвычайным любопытством смотрел на входящего писателя. Это было невероятно, он готов был провалиться сквозь землю.

Но прежде чем войти в разговор с издателем-аферистом, во взгляде тёмно-зелёных глаз женщины, провинциальный писатель даже как будто уловил какую-то «недобрую мысль». Однако в этом взгляде было что-то и неуловимое, как будто резко переходящее из одного как бы состояния в другое: из доброжелательности в злую насмешку афериста. Это очень странное сочетание в столь импозантной женщине, подумалось ему.

Такая игра «состояний» очень часто обнаруживается у первоклассных воров, в момент их чрезмерного волнения. Но своеобразие, присоединённое к ощущениям её в качестве «чувственной окраски», «чувственного тона», как это нередко случается и присутствует у женщин добившихся некоторого успеха, проявилось не столько в элементах быстро изменяющегося «взгляда», сколько в её порывистых движениях, жестах, пантомиме.

Невооружённым взглядом было видно, что дама силится во всех своих движениях как бы выразить «верное» приспособление к возникшей ситуации.

Молодой человек от неожиданности отскочил немного назад, продолжая внимательно изучать «создавшееся уже» впечатление.

– Здравствуйте, – сказала дама, – чем могу служить?

После резко присела на диван, продолжая с большим любопытством поглядывать на провинциального посетителя. Между тем как писатель всё-таки успел приметить некоторую, быть может, даже очень главную черту издателя, который действительно был в некотором беспокойстве. Прежде всего, он отметил про себя, что взгляд дамы несколько встревожен более чем того предполагает ситуация, вследствие его, она стремится в проявлении своей личности, излишне подчёркивая свою независимость от обстоятельства и от надуманного образа «успешной мегеры».

«Это удаётся ей с трудом, и она, кажется, теперь в крайнем затруднении, в виду чего, непременно, где-то и проговориться! В её положении наилучшим вариантом было бы сделать акцент на моей личности, поскольку все любят, когда говорят только о них, а это уже неплохой манёвр что-нибудь придумать на случай отступления! Посмотрим…» – решил он про себя.

– Садитесь. – вежливо сказала дама. – Я вас внимательно слушаю…

«Значит, избрала другую тактику, желает своим напором сбить с меня решительность!» – скользнуло в молодом человеке.

– Меня зовут… – и молодой посетитель споткнулся на ровном месте, тихо прошептав, – моя фамилия Гринвель, точь-в-точь как у моей книги, которую вы издали…

– Что, простите, что? – чуть-чуть было, усмехнувшись, сказала дама, с прищуренным взглядом оглядывая ещё раз своего гостя с ног до головы, затем быстро указала ему на кресло.

– Как вас зовут? – снова полюбопытствовала женщина.

– Я всё же предвкушал удовольствие от подобной встречи, – замялся снова писатель, – госпожа Талейран, очевидно, полагает, что делает блестящие дела, продвигая провинциальные таланты в тесный мир литературы, однако…

«Боже я глупею с каждой новой минутой, и перед кем? перед этой самодовольной тварью!» – в раздражении подумал он. «Ну же скорее бери её за горло и требуй денег! Нет, нет, я подлый таракан, не смогу даже защититься! Ну что ж, заварил эту кашу, научись её и расхлёбывать, дурак!»

– Для знакомств вообще-то я мало времени имею, господин Гришин, – твёрдо сказала дама. – Но так как вы, конечно, имеете свою цель, но только именно не с того угла начали, то я всё же решусь уделить вас несколько минут, господином которых, я, к сожалению, уже больше не являюсь… И потому, прошу вас прямо к делу…

– Моя фамилии Гринвель, госпожа…

– Масмер, моя фамилия Масмер! Неужели вы не знакомы с этим блестящим именем? Но как, как скажите, вы тогда решились прейти ко мне с визитом, не заучив моего имени? – даже угрожающим тоном, осведомила его мадам Масмер.

– Я собственно…

– Довольно! Слышите, достаточно! – вскричала в каком-то пароксизме гнева женщина, угрожающим взглядом указывая молодому гостю на дверь. – Кто вы? Откуда? Я спрашиваю, откуда вы все такие берётесь на мою голову? Мадам Масмер, ведь это же больше не имя, это, по меньшей мере, титул, которым время отличает гениев своих в награду за выдающиеся заслуги… Вы кто, вот скажите мне, кто – вы, и я – скажу, кто – я!

– Да что за идиотизм…

– Что? – вспыхнула мадам Масмер, даже немного привстала со своего места, несмотря на то, что её «орнаментальная» тучность, придающая ей даже несколько пикантного вида, противилась этому злодеянию как могла. – Что вы сказали, какой идиотизм? Вы кто, отвечайте! Вы понимаете, что имеете дело с вполне самостоятельным, чуждым всякого подражания человеком, рядом с которым сложное организованное единство жизни нашей немножко блекнет? Вы кто, товарищ, кто?

– Я желаю внести некоторую ясность в свой визит. – наконец перебил писатель пафосное крещендо мадам Масмер. – Я являюсь тем горемычным автором, которого вы сумели с такой изящной обворожительностью обмануть… Разумеется, рядом со мной ничего такого не происходит, и даже тень моя не способна произвести ажиотаж вокруг да около, но всё же мне бы очень хотелось… именно теперь…

– Эта притча мне совершенно не интересна, господин Гривиль… – отозвалась мадам Масмер, злобно поглядывая на смущение молодого человека.

– Моя фамилия Гринвель…

– Мне совершенно не знаком ваш покровитель, господин Гринвель! – воскликнула в какой-то истерике мадам Масмер: – Я предупреждаю вас, что никого не боюсь в этом городе, никого, вам теперь всё ясно?

– Впрочем, я так и предчувствовал, что вы начнёте непременно с этой точки, – сказал писатель, тяжело опустившись в кресло. – Ведь, пожалуй, в вашем-то случае с никакой иной точки ничего существенного вывести невозможно… И это я тоже как будто предвидел, но вы оказались характером своеобразным, таких характеров на улице не сыщешь днём с огнём…

– Простите, какой автор, я ничего не понимаю… – крайне недоумевая, отозвалась женщина, и с резким движением посмотрела в сторону двери, у которой застыл ещё один молодой человек.

– Андрей! – обратилась она к новоприбывшему молодому человеку: – Андрей, что здесь происходит, это снова какой-то розыгрыш? Андрей, ты чудовище и я ненавижу тебя, если ты сейчас же не признаешься мне. В чём здесь дело? Меня снова разыгрывают? Я снова на бенефисе у Петросяна? Какая нелепость, кажется, от этой жары у всех в голове вскипели мозги! – капризно и повелительно потребовала она у хитро улыбающегося человека.

Это было должностное лицо мадам Масмер, лицо многофункциональное и ведающее делами хозяйственного снабжения и занятое инспектированием финансовых дел издательства. В порядке надзора и инструктирования этот инспектор, в обязанности которого входило также и ежедневно осведомлять госпожу Масмер о положении дел на «книжном рынке», являлся искателем лёгкого успеха, заискиваясь у благосклонности успешной женщины. Еще, будучи довольно молодым человеком, этот соискатель «дешёвой популярности», являющийся при некоторых обстоятельствах и хирургическим инструментом для тоски успешной женщины, показался писателю человеком, обладающим особым чувством непомерной свободы, полновластия, в особенности в создании и распределении стремления быть всегда изолированным от толпы и всяческих обязательств. Мрачный взгляд и величественно-спокойная и в то же время рассеянная улыбка добродушного «русского помещика», иллюстрировали эту особенность характера и психического склада.

«Это не спрячешь под плохо сидящим на умственных движениях одеянии разряженного скептицизма, к которому он, по-видимому, обращается, свей своей волей в самые трудные для себя минуты. – подумал писатель. – Скорее всего, он умён и, быть может, где-то даже хитёр, но собственные интересы в таком случае находятся обыкновенно в другом месте… и этим пользуются его враги…»

– Катерина Ивановна, я, собственно, только что… – замешкался белокурый молодой человек и нетерпеливо приблизился к взволнованному издателю: – А что случилось? Вы, кто, молодой человек, что вам угодно?

– Я – писатель. – тихо ответил гость.

– Какой писатель? – строго поинтересовался блондин, ещё ближе приблизившись к женщине и поглядывая на гостя слишком пристально и строго, как на провинившегося щенка.

– Извините, я, кажется, не вовремя пришёл, – сказал провинциал почти другим голосом. – Но меня обманули, и теперь происходит то, чего я больше всего боялся: меня не признали… Понимаете, несколько месяцев назад, я дело было, писал сюда, с надеждой, что меня услышат. Но не знал, что меня обманут и что так всё произойдёт безнаказанно… Извините…

– Какой авантюризм, однако… – в негодовании прошептал Андрей.

– Да он же, скорее всего, просто пьян, Андрей! – решила тут же мадам Масмер. – Немедленно зови охранника Витю!

– Вы пьяны? – строго спросил инспектор.

– Да, то есть, нет… Впрочем, извините, потому что я, быть может, теперь не то говорю, – сказал писатель. – Просто я в растерянности, и словом сказать, совсем теперь сомневаюсь, а надо было ли мне всё это? Меня обманули, но мало ли кого сегодня обманывают, не правда ли? Впрочем, всё вздор…

Внезапный защитник издателя-афериста вдруг смутился и даже побледнел от неожиданного и достаточно искреннего разъяснения «своей цели», поступившего от молодого посетителя.

– Вы это, наверное, знаете? – спросил он, и голос его в ту же секунду даже дрогнул.

– У меня имеется факт, – и провинциальный писатель вынул из своего узелка небольшую книжку. – Вот, это моя книга, издана этим человеком, но без моего ведома… Решайте сами, наверное или нет…

И в силу своего нелюдимого характера и нежелания какого-либо сообщества с «такими людьми», писатель резко привстал со своего места. Власть характера нередко заставляет многих жить от действия к мысли. И прежде чем в голове его вспыхнула мысль, в равной мере сосредотачивающая его только на самом предмете, он меланхолично принял оборонительную позу, и стал просто выжидать. И будучи во власти своей интуиции этого дела, писатель снова ощутил своё обычное неприятное и раздражительное чувство стыда, отвращение ко всему чужому. Он хотел поскорее уйти, просто взять и уйти, без лишних слов и показной храбрости, оставив, всё как есть…

– Абсурд! – наконец, выкрикнула мадам Масмер. – Я в первый раз вижу этого… человека, и все его обвинения совершенно беспочвенны… Да, что же это за напасть такая? Кто, я, Андрей, кто я такая, скажи, кто? Разве не я… Разве не я… Абсурд! Вздор, какая такая книга! Он – просто сумасшедший! Андрей, зови Виктора!

– Но тут, имеется адрес ваш и инициалы… вашей шарашкиной конторы. – сказал в раздражении молодой писатель.

– Да, да, всё в порядке, молодой человек. Всё в порядке! Уверяю вас, это просто какое-то недоразумение… – залепетал в каком-то оживлении белокурый джентльмен и подскочил к столу: – Меня зовут Андрей Фадин! Я весьма известное лицо в этом городе. В этом я вас уверяю, молодой человек, только без скандала… Вы теперь, собственно, откуда к нам?

– С Луны, господин Фадин! – зло оскалился гость.

– Шутите? Что ж, весьма недурной знак, коль шутите. – пробормотал Андрей Фадин, внимательно рассматривая «неоспоримый факт обмана», предоставленный провинциальный писателем. – Удивительно, но здесь действительно наш адрес… Катерина Ивановна, действительно всё совпадает! Это немыслимо, конечно же, ведь мы довольно известная марка в стране, и нас без труда, где-нибудь на окраине цивилизации могут подделать… Фальсификация, кажется, на лицо, чёрт побери… Вот, Катерина Ивановна, поглядите, чем награждает нас время. Мне приходится только догадываться чьих это дел мастерство… Извините, вас как зовут?

– Там же на книге…

– Ага! Юрий Гринвель! Ага! Ага, всё теперь понятно, вы утверждаете, что присылали к нам свою работу? – забормотал в спешке Андрей Фадин и стал названивать по мобильному телефону какому-то неизвестному лицу.

«Теперь они наверняка разыграют пошлого характера пьесу, где они оба оказались жертвами целого синдиката аферистов, которому, по-видимому, уж слишком необходимо, чтобы их ремесло ударило в грязь! – напряжённо подумал писатель. – И если учесть, что гордость – есть неумеренная привычка этих людей, кажущаяся им одним из прекрасных чувств, достоинств их души, тогда придётся ожидать от них только грубого отказа. Так погибает последняя надежда, так погибает мечта, обещавшая стать реальностью. Кроме того, она, скорее всего, просто женщина, питающая слабость к вычурным фразам большого света, нашпигованного высокопарными позами идиотов, лишённых даже воображения, которые каждый месяц щедро угощают слабоумных своих вдохновителей. Мир литературы – мир измельчённых страстей, возвеличивающих самое малое в человеке – его инстинкт, отравляющий жизнь и полёт неизъяснимых чувств настоящих умов! Мещанству в духовном поются дифирамбы, вот именно такими мадам Масмер, успешными издателями «чувств и радостей» для толпы!.. И этот пижон скорее тоже мёртв как и она… Но держит его при себе, как изысканную вещицу, с которой можно будет немного поманерничать перед блеклым воображением своих подруг… Он её минутное вдохновение, он – её вспышка гнева на правду, уныние на добродетель, которыми она подчас окрыляется, растрачивая оставшуюся свою жизнь на вечное восхищение подлым актёришкам, что собираются у неё за щедрым столом на выходных днях…»

– Стало быть, по одному только вашему взгляду могу с уверенностью предположить, – словоохотливо начал Фадин, – что вы не расположены, сейчас, к тому неприятнейшему для нас всех обстоятельству, и что оно так же обременяет и отравляет вам душу, как и нам? Это недоразумение, которое, впрочем, не терпит никаких отлагательств… и потому, позвольте мне, господин?

– Гринвель!

– Прошу прощения, господин Гринвель, но мы все теперь как будто на взводе. Обнаружена фальсификация, необходимо провести частного характера расследование. – Фадин тяжело вздохнул и обратился к писателю: – Скажите, пожалуйста, могу ли я в некотором роде рассчитывать на вас? Поскольку пострадали мы оба… Разумеется, с нашей стороны, немедленно будет предоставлена компенсация, разумеется, в расчете на то, что мы теперь оба рассудим этот казус рационально… И уравновесить механизм соглашения, в полной мере, как бы этого хотелось и вам и нам, не удастся, поскольку намеренно были склонены к мистическому совпадению ваших инициалов с подложным адресом нашего главного офиса… Одним словом, мистика и всё тут!

На мгновение он осёкся, точно задыхаясь от своей быстрой речи.

– Одним словом, господин… простите, я очень теперь взволнован, поскольку восстановить согласие с вами и пресечь неблагоприятное компилятивное действие, с целью подорвать доверие к нашему издательскому дому, тем самым, умаляя нашу возможность свободно конкурировать на рынке сбыта… Это очень важно теперь для нас… Вы же, надеюсь, понимаете, какие деньги замешаны здесь? Впрочем, это к нашему делу не имеет никакого отношения… Я путаюсь, чёрт возьми… товарищ Гринвель. Динамика обстоятельства мне вполне ясна, и уверяю вас, будут предприняты самые радикальные меры… а теперь…

– И теперь, вы, желаете, чтобы я просто ушёл? – пробормотал писатель несколько замешавшийся.

– Нет, что вы, то есть, да…

– Куда же мне теперь, ведь книга моя на всех полках магазинов?

– Извлечём…

– Всё ясно, прощайте.

«Обвели вокруг пальцев, как самого простодушного дурака! – в тревоге подумал про себя молодой провинциал.—Да, мир успеха жесток, и выживает только сильный! Я не только не сильный, но я ещё ко всему прочему и до невероятности наивен, как указал толстяк в поезде… Странно, но мне почто что показалось, что они оба как будто и не причастны к этому делу! Уж больно искусно они оба играли невинных! Чтобы победить этот мир фальши, следует самому научиться быть фальшивым! Ложь – вот, пожалуй, на сегодняшний день единственно правильное средство для достижения успеха! Буду учиться лгать миру этому!»

Неприятная ситуация походила на ужасный кошмар.

«Как я мог надеяться на то, что меня поймут и примут? – воскликнул он про себя, оглядываясь кругом. – Как я мог всё это только представить и возмечтать? Вот дурак! Идиот! Как такая безумная мечта могла зародиться в моей голове? Безумец, чёрт возьми, ведь они же хитрее тебя в тысячу раз! Ты слаб! Они сильнее, и потому правят этим жалким миром под куполом доллара! Как мог я верить даже в саму возможность того, что мечта моя в этом городе осуществиться? Сотни ежедневно желают испробовать себя на твёрдость, но этот мир сильнее! Нет, я теперь точно сошёл с ума, поскольку желаю оправдать свою наивность и глупость высшего порядка!»

Вся эта ситуация с отказом теперь показалась даже безумием для него.

Он желал убежать и забыться, чтобы больше никогда в жизни не чувствовать столь горькую тоску и ненависть к себе. Однако же тут заключалось и что-то такое, сверх чувствующее рассудком, что-то, что было мучительно в своей действительности, точно кошмарный сон существовал в двух параллелях жизни. И это что-то, несомненно, оправдывало и весь этот кошмар с лживостью мира и не осуществившейся мечтой. И только в эти минуты он, наконец, хотел сказать самому себе, что вовсе не безумен, что он всё это предчувствовал и предугадывал ещё прежде, когда только начинал писать первую строчку своего романа. Впрочем, ему теперь показалось и то, что как будто он уже чувствовал всё это, только в несколько иной реальности, когда-то давно, и всё, о чём он теперь тосковал, всё, чем он мучился теперь и чего больше всего боялся именно теперь, – всё это заключалось в его желании начать всё с самого начала!

Провинциальный гость встал и направился к выходу, и уже спускаясь по лестнице, его вдруг догнал белокурый парламентёр:

– Не знаю, как вам сказать, но расчёт. Т. е. в некотором роде компенсация, нами теперь произведена быть никак не может, в полном её масштабе, поскольку имеются определённого характера затруднения. Но если бы вы были столь любезны и согласились оставить нам свои координаты, с целью с вами немного позже связаться для дальнейшего, быть может, весьма продуктивного сотрудничества… Одним словом, мы оба, я и Катерина Ивановна, мы были бы просто счастливы в эти непростые для нас всех минуты, если бы согласились…

– Принять от вас подачку?

– Нет, то есть, простите, да. – в нетерпении зашелестел молодой человек, представившийся как Андрей Фадин. – Простите, великодушно, простите, но я теперь так сбит, ведь дела мои неказисты. То есть, дела личного характера, не дела издательства… Хотя, впрочем, не скрою, дела самого издательства несколько сложноваты, как для одного всё определяющего слова… Но об этом мне ещё только предстоит сказать Катерине Ивановне, женщине своевольной и горячей, как вулкан Везувий…

– Хорошо, я согласен. – сказал писатель, чувствуя в себе прилив негодования. – Теперь мне необходимо просто уйти? Простите, я хотел сказать, что теперь мне необходимо просто всё оставить как есть, и жить надеждой, что вы когда-нибудь мне всё-таки позвоните… И я, быть может, так бы и поступил, но теперь, согласитесь, что это просто невозможно, поскольку вы здесь и между нами состоялся этот разговор, с вашим предложением взятки, чтобы закрыть мне рот… Одно, конечно, смущает, но более меня, нежели вас, поскольку мне теперь вполне ясна ваша суть… Вы, сударь, припустились недопустимой ошибки, прежде чем предлагать кому-нибудь взятку, в надежде, создать прочный кляп для его рта, потрудитесь для начала узнать цену этого рта…

– Сто долларов… – прошептал Фадин.

– Вы хотели сказать сто тысяч долларов?

– А вы не простой орешек, господин писатель. – заметил Фадин. – Позвольте спросить, вы теперь куда?

– В каком смысле?

– В смысле возьмите всё-таки деньги они вам понадобятся. Вы ведь не сегодня собираетесь покинуть Москву? – даже с каким-то особенным удовольствием, предположил Фадин. – Если хотите, я мог бы вас подвести: вы ведь совсем не знаете город?

– Благодарю, но у меня ещё имеются кое-какие дела в этом городе. – сказал писатель.

– Ого, звучит как угроза… – весело подхватил Фадин. – Впрочем, деньги берите, берите, тем более что вы производите впечатление не глупого человека…

Писатель взял предложенные деньги.

– Может всё-таки подвести? – повторил своё предложение Фадин.

– Да это же Москва: Третий Рим; погуляю улицами пешком. – ответил обманутый писатель. – Помните как у поэта: «Я знал тебя, Москва, ещё невзрачно-скромной»? И в блеске дня и в мраке дымном… Когда ещё представится такая возможность ознакомиться с таким промышленным, в плане культуры гигантом? Нет, простите, я пешком…

– Остерегайтесь этого города. – тихо сказал Фадин, спускаясь с провинциальным гостем по лестнице вниз. – Он способен возвысить душу до таких высот, откуда уже трагедия перестаёт производить трагическое впечатление. Я сам достаточно испил этого яда! Вы уж поверьте мне, дорогой мой…

– Впрочем, вы сказали, что я произвожу впечатление не глупого человека… А между тем к этой женщине я шёл с невероятно глупой мыслью. – внезапно сказал писатель, совершенно невозмутимым тоном друга.

– Разумеется, вы же гарантий искали. – согласился Фадин. – Однако основательно не обдумали сущность своего вопроса, и это есть первобытнейший факт всей вашей истории, с который вы посетили этот ужасный город параноиков и меланхоликов… И скорее всего, если бы оказалось так, что Масмер окажись мужчиной, я почему-то уверен, что вы бы не обошли этот вопрос с той легковерной пошлостью и отреклись бы от своей провинциальной сентиментальности. Возможно, что более всего очевиднее, но вы бы ударили её по лицу.

– Откуда вам известно, что я из провинции? – удивлённо спросил писатель. – Вы тоже судите по костюму?

– И по нему тоже. – весело улыбаясь, отвечал Фадин. – Провинциалу очень свойственно ставить свои желания на одну доску с желанием других, даже если эти другие отъявленные негодяи. Это, так сказать, чисто провинциальная черта. И поверьте мне, я с нею знаком не понаслышке. Всё это, в известном смысле, конечно, происходит в силу нелепого и грубого тождества критериев ценностей; провинциалу кажется, что все смотрят на мир через его линзы восприятия. Эта привычка, присуща исключительно испорченному или скорее несовершенному складу ума, которому удобнее жить в провинции, в тишине, нежели в мироустройстве, где органической основой любой жизни является функция. Здесь всё распределено на роли и значение! Здесь больше нет благородства Дон Кихота, проживающего на лоне природы, теперь только прагматический дух с величественным пренебрежением отбрасывает свои привилегии и приносит себя в жертву крайностям своего безнравственного чувства, желания быть функцией. И многим наплевать, кто они, и что они, главное для них – это быть подмостками для успеха!

– Почему же всё именно так и выглядит?

– Виною всему деньги! Вы ведь тоже именно из-за них сюда приехали?

– Соглашусь, именно из-за них и приехал…

– Здесь нет ничего удивительного, в этот город все приезжают только ради денег и только именно из-за денег… Деньги – новая религия мира!

– Теперь вы должны потребовать свои деньги назад, – тихо сказал писатель.

– Это для чего же? – искренне удивился столичный житель.

– Мне показалось, что мы сошлись на определённой точке, когда уже просто невозможно лгать друг другу, и теперь…

– Раньше эта точка называлась дружбой… – заметил Фадин.

– Но я могу теперь и уйти. – сказал писатель.

– Чтоб больше не вести фигуру от нашей точки? – пристально поглядывая на провинциального гостя, спросил Фадин. – А вы не так просты, как кажутся все провинциалы. Без сомнения, вы этим замечанием дали начало моему скептическому гению, и теперь я сомневаюсь, а обманули бы вы меня, окажись вы на моём месте? Вы ведь скорее всего просекли, что здесь явный обман… И теперь вы невольно становитесь моим судьёй, что, несомненно, ставит меня перед дилеммой: что мне с вами делать именно теперь? Ведь я же не смогу вас теперь вот так просто отпустить. Да и к тому же, вы обманываете меня, говоря, что у вас имеются кое-какие ещё дела в Москве.

– Почему же?

– Потому что вы ехали в Москву только ради возможности плюнуть или ударить по лицу Масмер. И это очевидно, потому что вы попали под влияние своего страха, чисто провинциального страха, коль уж решились из-за одного этого приехать сюда. Но я лично не осуждаю вас, поскольку вижу, что вы человек с добрым сердцем, хоть и в высшей степени с грубыми нравами провинциального гения, решившего покорить одним махом эту Горгону.

– Странно, вы подтвердили мою давешнюю мысль. – прошептал писатель. – Мне почему-то тоже показалось, что я человек с добрым сердцем, но с дурными нравами, и именно нравами провинциального гения… И мне теперь всё более кажется, что на этом моя одиссея не окончится… А впрочем, Андрей, скажите, каковы возможности на успех в этом городе для таких вот, как я?

– Возможность просто колоссальная, как, на мой взгляд! – отозвался Фадин. – Поскольку этот город любит всё-таки провинциальную простоту, я сказал простоту, не имея в виду испорченный нрав, как это теперь так часто путают. Однако и я предчувствую, что в перспективе только неисцелимое страдание сердца вашего, которое ещё недостаточно твёрдое ни для зла столичной жизни, ни для добра. В нём теперь к тому же обзавелась и разбитая воля, а с этим надеяться на успех в этом городе – безумие! Что же касательно Масмер, не советую кусать её своими зубами, потому что в её тайнике отыщутся такие острые зубы, как у акулы… Одним словом, мой вам совет, оставайтесь в Москве и начинайте всё с самого начала! Хотите, я вам в этом помогу, разумеется, в силу своих, хоть и не больших, но всё же возможностей. Не польститесь сердцу мести, а сумейте обойтись теперь и без него…

– Но, а как же моя книга? – воскликнул писатель. – Я писал её целый год…

– Перепишите заново, и если вы настоящий талант, вот увидите, что это только пойдёт ей и вам, в том числе на пользу. Я подозреваю в вас верность оценочных мер. Вы, мне кажется, сможете изолироваться от этого неприятного обстоятельства и полюбить пользоваться экспериментом…. Вы ведь талант? Я же со своей стороны сведу вас с очень влиятельными людьми. Они, без сомнения, помогут вам, с учётом, конечно, что вы станете мастером своего дела…

– Я с удовольствием…

– Тогда пойдёмте ко мне…

– К вам, но почему к вам?

– У меня найдётся для вас место, и если откровенно сказать, так хочется иногда совершить доброе дело… – с иронией ответил Фадин. – А если ещё откровеннее, то, открою вам свою тайну, я давно ищу возможность стать продюсером какого-нибудь провинциального Шекспира или ещё кого-нибудь… Хе-хе-хе!

Они оба вышли на улицу и медленным шагом пошли вдоль железобетонных конструкций.

– А вы действительно писатель? – спросил Фадин, улыбаясь добродушной улыбкой покровителя. – И о чём ваша книга? Надеюсь, вы окажете мне честь и удовольствие ознакомиться с нею в более лаконичном составе, а то я страх как не люблю дочитывать книги до конца…

– Это так теперь свойственно нашему человеку. – весело подхватил и провинциальный гений.

– Что именно?

– Не дочитывать книги до конца. – весело пролепетал писатель.

– Хотите, я немного развеселю вас? – спросил Фадин, резким движением руки преграждая путь своему собеседнику.

– Очень хочу.

– Ну, так вот, господин писатель, я знаю одного критика, ну очень влиятельную скотину, которая как вам угодно, читает только первый абзац, и только после – выносит свой приговор произведению. Это если хотите вполне безубыточное дело в нашем бизнесе. Вам, разумеется, поневоле придётся столкнуться с этой дрянью и, даже успех в этом деле будет зависеть не от вас, а скорее от вашей кредитоспособности.

– Мне нужно будет заплатить ему денег?

– И даже очень много! – добродушно посоветовал «продюсер».

– Но зачем, скажите, зачем содержать эту дрянь? – в негодовании воскликнул провинциал.

– Ну, я же говорил, что вы чрезвычайно наивны! – ответил Фадин. – Держать потому что это необходимо для нашего цивилизованного положения.

– Странная мысль. – прошептал провинциал.

– Так что же там на счёт вашей книги? – точно подзадоривая провинциала, спросил Фадин.

– Мне сложно сказать, писатель я или нет, пусть об этом лучше судят люди. – ответил провинциал.

– Вы действительно невыносимо наивны, – тут же ответил столичный житель. – Каким таким людям? Вот оглянитесь вокруг себя, и вы убедитесь в том, что вас окружают существа, не вполне соответствующие тем, что умеют не только жрать, но и ещё что-нибудь делать. Мир полон дрянью, и вам, если вы хотите иметь успех, об этом неприятном факте следует знать больше всякого. Иначе вы обречены на не успех! Каждый гений, творивший до кровавого пота, знал, и не обманывался на этот счёт, что его творения постигнет лишь единичный разум и оценит лишь единичное сердце. Вы помните, какое применение было у книг в девяностые? А я вам отвечу, Толстого и Омара Хайяма – ими подтирали задницы. И кто? Вот именно те люди, на суд которых вы хотите отдать свою душу, запечатлённую на страницах книги! Оставьте это, прошу вас, отдайтесь лучше суду времени, пусть оно и судит…

– А если я отдам на ваш суд? Вы то, скорее всего не применяли Толстого с целью облагородить свою задницу?

– О, предупреждаю вас, что я плохой критик, в особенности, если эта книга действительно талантливая…

Провинциал промолчал.

– Так о чём же ваша книга?

– О возможностях человека…

– Это какая-нибудь претенциозная на оригинальность монография? – скептически улыбаясь, полюбопытствовал Фадин.

– Нет, что вы, я и образования никакого не имею. Так просто, некоторые мысли глазами «незначительных» людей. – ответил писатель, чувствуя, как тяжёлая тоска сдавила ему сердце.

– А для чего художнику образование? – удивился Фадин. – Образование необходимо для функциональных людей, поскольку от них требуется, чтобы они были подключены в систему хозрасчёта! Для художника же образование – значит стать неуклюжим и неспособным. Для чего вам читать книгу, если всё, что в ней сказано, вами изучено в институте? Согласитесь с тем, что лучше ознакомиться с творением для вас неизвестным и даже непонятным!

– Я просто хотел немного оправдаться перед вами. – откровенничал провинциал.

– Вы слишком открыты для мира. – укоризненно сказал Фадин. – Имейте в себе тайну! Впрочем, о каких возможностях вы говорите?

– Всё в руках человека, если ему однажды обрушится на голову случай, например, стать президентом, он им обязательно станет, если такого случая не окажется под рукой, значит, не станет. Однако главный вопрос не в самом случае как таковом, поскольку случай сам по себе лишь константа, а всё дело в возможности ухватиться именно за тот самый случай, который способный вывести к вершинам благополучия. Впрочем, я хочу сказать о том, что не стоит осуждать человека за его бездействие, ведь возможно он совершил бы миллион благодеяний, имея на это возможность…

– Ах, вот оно в чём дело. – весело подхватил Фадин, как человек, которого немного рассмешила простоватая мысль от не совсем простоватого человека. – Вы в некотором роде оправдания ищите своему человеку, который ничего не делает, но делать как будто хочет, да вот только на то возможности не имеет… Значит оправдываете своего провинциального человека, в которого, по-видимому, безмерно поверили и который непременно явится тем условием облегчения вашей жизни, быть может, совести, если хотите… Вы сочувствуете нищете, нет, напротив, вы ищите сочувствия в других по отношению нищеты, поскольку вы сам есть выходец из этой нищеты, и вам немного стыдно за это…

– А разве возможно не стыдиться собственной нищеты? – воскликнул писатель.

– Думаю, что да…

– Сейчас в вас говорит амбиция. – решил провинциал. – Именно она и служит тем возвышением человека, к которому прикрепились и вы… Вы ведь тоже поверили в определённый образ человека?

– Ерунда! – откровеннейшим образом рассмеялся Фадин. – Постойте, вы действительно верите в то, что будь у каждого по миллиону, он непременно бы воспользовался возможностью упразднить чьё-нибудь страдание?

– Да, действительно верю…

– Удивительно, но мысль эта уж слишком неудобоваримая для современных мозгов, уставших от вечного выбора того или иного зла. В настоящее время, человеку, живущему среди беспросветной тьмы общественного омертвения души, необходимо обзавестись возможностью искупить чью-либо вину или глупость, посредством собственного кармана? Нет, на это сегодня больше никто не пойдёт… А впрочем, Юрий, – обратился он к провинциалу: – Только на веру, вы бы сами на это пошли?

– Скорее да, нежели нет…

– Простите, но теперь в вас говорит сентиментальный романтик, а не состоявшийся философ наших дней, и потому, позвольте мне ваше необдуманное решение не принимать в счёт…

– Почему, почему вы так решили?

– А потому, что все эти идеалы, которые имеют обратную ценность для души и человеческого здоровья, поскольку такого рода идеи всегда, или почти всегда имели своё происхождение болезнетворной бактерии «всё поделить», только съедают живую плоть нашего разума… Потому что идея христианская, а это идея только христианская, развращающая низменные души, типа Кальвина или какого-нибудь Лютера, которые при известных обстоятельствах погружаются в кровавый террор. Вспомните, что принесла нам революция, где звучали идеи заурядных людей, скотов более не способных к императиву всего человечества: «познай прежде самого себя, обуздай прежде самого себя, и обрати прежде сердце своё в лоно истинной веры…». Но, нет, фатальное суеверие для наших народов, т. е. своеобразная узость нашего философствующего мужика, толкующего высшие идеалы человечества, с позиции, ах, если бы только у нас была возможность сотворить миллион добрых дел, с миллионом в руках, и только с миллионом. Ведь без миллиона, наш мужик ни на что более уже не годен… Всё это, милый Юрий, до такой степени извратило вещи и правду, что на неё теперь светлому уму просто противно смотреть…

– Это происходит вследствие не желания понять друг друга. – сказал провинциальный писатель.

– Чушь, господин провинциальный Сократ, – зло отозвался Фадин. – Чушь! Просто человек, в самом натуральном его виде, просто не предназначен для всех этих идеалов, будь то идеал христианский, или какой-нибудь другой… Да, да, мы просто не созданы для всего этого. И пора бы всем нам во всём этом признаться. Как и перестать кривляться на всевозможные возвышенные темы в виде самопожертвования… И перестать выдумывать для себя лично своего Христа, главным образом донкихотствующего на смертном одре низменных жизненных сил. И если вы ещё теперь готовы думать о возможности облагодетельствовать всё человечество, с его пороками и извечным идиотизмом, за счёт собственного разграбленного кармана, тогда вы просто – идиот! Или просто обманываете нас всех…

– Вы просто не верите в правду?

– Нет, я не верю в твёрдое право без обязательного принуждения. – раздражённо ответил Фадин. – И эта позиция ставит меня на одну высоту с такими гениями, как Гюго, Ницше, Пастернак, и может быть, даже немного выше…

– А, вы славы ищите, – взволнованно заметил писатель.

– А вы, разве не за этим сюда припёрлись?

– Не совсем за этим… Но, быть может, вы отчасти и правы, что где-то и за этим тоже…

– Деньги, Юрий – вот разгадка нашего современного Сфинкса! – весело сказал Фадин. – А вот мы и пришли.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Савельев Сергей

Родился в 1982 г. в Киргизии. Живет в п.Димитрово (Украина, Кировоградская обл.)...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПЕРВЫЙ ЗЕВОК РАЗУМА. (Русское зарубежье), 140
ПОБЕГ ИЗ РАЯ. (Русское зарубежье), 122
ПОБЕГ ИЗ РАЯ. (Русское зарубежье), 121
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru