Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Станислав Иванов

г. Москва

ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ГЕОФАКА

Повесть

Анатомический театр доцента Ковалёва

- Включили подлизометры, - презрительно отозвался Андрей Романов про парней из второй подгруппы. – Только взгляни на этих жалких подхалимов!

Беляев, Клочков и Цыперсон окружили Вячеслава Викторовича Ковалёва и подобострастно смотрели ему в глаза, старательно вылепляя слащавые и заинтересованные в каждом его слове рожи, в преддверие экзамена по анатомии. Андрей презирал таких людей гораздо сильнее остальных. Его фамилия вполне позволяла относиться ко всем подряд с благородным высокомерием.

Это был последний экзамен первой зимней сессии и все его очень боялись. Даже такие люди, как мы с Андреем, немного опасались за итоговый результат.

К семинарам по анатомии всерьёз готовились и отвечали на них только Оля Жигалёва – флагман нашей подгруппы, серьёзная девушка, идущая на красный диплом и наша староста, да Саня Беляев – буйный ботаник в очках с линзами в минус семь диоптрий. Правда, один раз Лёха выучил всё, что касалось головного мозга, и получил «пять» на коллоквиуме, посвященном высшей нервной деятельности. Доцент Ковалёв похвалил и особо отметил его усердие, а Колян назвал выпендрёжником.

Как-то раз, проходя мимо Биохима в чебуречную, где намеревались наконец-то составить правильные пропорции коктейля, состоящего из жигулёвского пива и портвейна «три семёрки», мы заметили, что в окнах анатомического театра доцента Ковалёва всё ещё горел свет, изредка заслоняемый зловещей согбенной тенью хозяина морга.

- Опять выводит гомункулов в своих колбах и ретортах, всё никак не уймётся. Когда-нибудь он всё-таки создаст монстра из ада, - сетовал Андрей. – Шёл бы домой, поздно уже.

Первый месяц мы с Андреем вообще мало ходили на любые занятия, а потом нам сразу стало ясно, что запомнить тысячи названий мышц, костей, сухожилий, нервных проводящих путей и их расположение просто невозможно, поэтому мы и решили совсем не напрягаться. А доцент Ковалёв невозмутимо выкладывал на стол кишки, почки, сердца из своих адских бидонов и кастрюль и играючи препарировал их у нас на глазах, словно забавляясь наблюдениями за реакциями девочек. Во время этого аттракциона лучше было не садиться рядом, о чём Ирочка Зеновьева поначалу не подозревала. Она с отвращением следила за манипуляциями учителя и старательно зарисовывала разрезанные внутренности в своём блокноте, ведь это было так необходимо для получения хорошей оценки.

Однажды Вячеслав Викторович препарировал почку, и из неё брызнула жидкость весьма неприятного цвета, попав Ирочке прямо на новенькую кофточку. «Вячеслав Викторович!», - только и произнесла она, краснея.

Это не могло не вызвать приступ истерического смеха у Коляна. Он извинялся перед Ирочкой, перед преподавателем, но никак не мог это прекратить. Колян был человеком воспитанным, импозантным, настоящим джентльменом. Всегда ходил в костюме, при галстуке, в белой рубашке, носил часы марки «Командирские», а в руке – элегантный чёрный дипломат времён Карибского кризиса, даже на пляж и в лес он неизменно приезжал в таком виде. Однако Колян ничего не мог с собой поделать, когда ему было действительно смешно.

- Ира, прости! – повторял он, продолжая хохотать.

Совершенно такую же реакцию вызвала у него человеческая нога, плавающая в формалине, когда нам её показывали в морге. Только она была ещё сильней. Тогда он долго не мог остановиться. Даже Оксана Васина, которую чуть не вырвало перед этим, тоже начала смеяться.

- Ну Коля, что с тобой? – участливо вопрошала Ирочка, протягивая ему платок, ибо лоб у Коли покрылся обильной испариной от напряжённого смеха.

Мы как-то осведомились у парней со второго курса, как они умудрились сдать эту ужасную анатомию. Они как-то хитро улыбнулись, и начали воодушевлённо вспоминать, как играли в сифака засушенным фаллосом на семинаре о мочеполовой системе, когда доцент Ковалёв ненадолго отлучился. Это вселило в нас немного оптимизма.

В билете мне попался вопрос про кости и суставы верхних конечностей. Единственное, что я хорошо запомнил из учебника – так это фотографию со слепка ладони Паганини, с гипертрофированно удлинённым большим пальцем, вследствие регулярной игры на скрипке. На этом пальце я и решил построить свой ответ, плавно переведя беседу на классическую музыку, в которой разбирался немного больше, чем в анатомии. Я вдохновенно излагал факты из биографии Паганини, пока меня не спросили что-то о пястно-запястном суставе.

- Вы, очевидно, раздумываете сейчас, что я вам поставлю, господин Иванов… два и или три? – деликатно поинтересовался доцент Ковалёв.

Он вообще был очень деликатным, особенно когда назначил последнюю лекцию первой парой тридцать первого декабря. Предваряя её, он высунулся в окно и вслух заметил: «Что-то сегодня небо слишком низкое». Я даже выразил опасение Андрею, не придавит ли оно учителя, и мысленно помолился, чтобы он поскорее закрыл створки.

- Однако я ставлю вам четыре. Видимо, у вас несродство с анатомией, господин Иванов, - предположи он.

Вообще-то, я был двукратным олимпийским чемпионом Марьино по биологии, ещё когда учился в школе, поэтому без колебаний поступил на биологическое отделение геофака. Но после созерцания человеческих внутренностей в морге и вскрытия нематод, аскарид и земноводных на зоологии и физиологии животных, я немного поостыл к этой науке в целом, исключая генетику и эволюционное учение.

Я с сожалением согласился:

- Видимо, - несродство.

Это был последний экзамен. Можно было забирать зачётку и идти в магазин за продуктами, которые помогали вымыть из мозга избыточную информацию.

Лёха одним из первых получил автоматом пятёрку, потому что блестяще выступил на одном коллоквиуме, посвященном высшей нервной деятельности, к тому же, как оказалось, он жил в одном районе с преподавателем.

Коляну поставили «хорошо». Но мне казалось, он вполне мог бы рассчитывать на большее. Зря он так истерично смеялся, когда увидел в морге отрезанную ногу в формалине.

Андрей получил «удовлетворительно» и был очень рад. Он, как и я, ничего не учил, но в его билете не было возможности упомянуть палец Паганини, для убедительности и колорита.

Нашей старосте и круглой отличнице Оле тоже нарисовали тройку в зачётке. Но в отличие от нас, она по-настоящему выучила весь учебник анатомии. А остальные девчонки схлопотали свои заслуженные двойки. Исключая, конечно, Ирочку Зиновьеву и её подружку – Катю Юдину. Они старательно вызубрили конспекты, но на большее, чем твёрдая тройка им рассчитывать не приходилось. Ведь они были девушками, а как поговаривали злые языки – Виктор Вячеславович их не особо жаловал.

Впрочем, мне всегда казалось, что эти сплетни распространяли те, кто завидовал нашим знаниям человеческого нутра и положительным оценкам.

День рождения Коляна

В первый раз Колян выпил с нами восьмого марта. По окончании семинара по геологии мы подарили нашим девочкам фигурки зловещих перуанских идолов, которых приобрели по дешёвке в «Детском Мире», а затем Колян вышел к доске и объявил, что в честь международного дня женщин прочитает стихотворение Сергея Есенина «Сукин сын». Колян и сам походил на Есенина – белокурый и голубоглазый, а уж когда читал стихи с выражением, все девушки с замиранием сердца внимали поэтическим строфам, будто переносясь в Москву двадцатых годов. После такого выступления мы со спокойной совестью решили купить литр водки и отправиться к памятнику поэту. Мы – это квартет мушкетёров из первой подгруппы: Колян, Лёха, Андрей и я.

До той поры мы и не подозревали, какая мощные пласты девиантного поведения скрывались внутри Коляна. Конечно, все знали, что он мог громко рассмеяться, отчего прибегали преподаватели с других этажей. Но в этот день мы твёрдо усвоили урок, что «водка – душа русского народа», и как её надо правильно пить.

Мама Лёхи дала ему много денег на подарки девочкам, поэтому он накупил гамбургеров и картошки на закуску в «Макдональдсе» на Пушкинской. Не отходя от него слишком далеко, Колян налил всем по целому стакану, утверждая, что русские люди пьют исключительно таким способом. Чтобы не ударить в грязь лицом, мы последовали его наставлениям и пошли к скульптуре Есенина. Когда памятник заметно приблизился, Колян орал уже на весь Тверской бульвар знаменитые строчки: «Сердце бьётся всё чаще и чаще, и уж я говорю невпопад – я такой же, как вы, пропащий, не уйти мне теперь назад…».

Это было только восьмого марта, а день рождения у Коляна состоялся третьего ноября. Самого Коляна, понятное дело, на нём не оказалось, ибо первые полгода университетской жизни он отчего-то боялся раскрывать все грани своей пассионарной натуры, мотивируя это тем, что « в пять часов он должен быть дома». Поначалу мы посмеивались, когда он зачислял в нас субпассионарии, в отличие от себя, естественно. Но потом в его пассионарности сомневаться уже никто не осмеливался.

Традицию отмечать дни рождения в 57-й аудитории среди камней и минералов заложила Ира Новикова из Смоленской области на своё семнадцатилетие, в конце сентября 1996 года. Она была на целых две недели старше меня. Этой традиции пришёл конец уже через полтора месяца, ибо я имел неосторожность позвать в институт своих школьных друзей – Влада, Саню и Святослава. А Марина Слепченкова – смазливая, но слишком миниатюрная (особенно по контрасту со своей подругой Олей Уваровой, которая была в пять раз больше её) – пригласила брата с двумя приятелями по фамилиям Пугачёв и Потемкин. И это было в них не самое чудовищное.

Оля, Ирочка и Катя выпивали полглотка вина и долго не задерживались на подобных мероприятиях. Это была стихия таких людей, как Артём Снежков или Лена Бочерова. Отличницам и тихим девочкам не стоило дожидаться окончания феерии.

У моего друга Святослава была одна отличительная особенность пьянства – в какой-то момент его охватывала пятиминутная эйфория, а затем он погружался в многочасовую депрессию. Это случилось уже когда перед Олей Уваровой стояла почти пустая бутылка рябиновой настойки, которую она выпила в одиночку, благо масса тела позволяла выпить вдвое больше без последствий. Оля была отличной девушкой, просто не повезло с обменом веществ. Святослав после краткого приступа веселья наложил две тошнотворные кучи и поспешно скрылся из аудитории. К этому моменту половина первоначально присутствующих за столом уже где-то отсутствовала. Я и Влад отправились на его поиски, чтобы вручить ему веник и совок. По пути нам встретился Саня, который со смехом тыкал в фотографии чернокожих людей с копьями и кольцами в носу. Это была стенгазета о путешествии какого-то аспиранта геофака в Кению. У нас были дела поважнее, и мы продолжили поиски. Влад сказал, что точно знает, где искать.

Когда мы обнаружили Святослава в туалете на третьем этаже, он спал на унитазе, приткнувшись головой к стене. Я увидел это, взобравшись на толчок в соседней кабинке. Когда его удалось добудиться, он не смог открыть изнутри защёлку на двери. Мне пришлось перелезать в его кабину и выпустить моего друга из вольера. Святослав куда-то быстро зашагал и снова исчез.

- Животное опять сбежало из клетки, - констатировал Влад.

Навстречу нам по лестнице бежал Саня с огнетушителем. Хорошо, что он так и не понял, как им воспользоваться.

Мне нужно было подняться обратно на пятый этаж, забрать свою электрогитару и сваливать домой. Я открыл дверь легендарной аудитории. Там меня уже поджидала Людмила Евгеньевна Савельева – замдекана по воспитательной части. Она инспектировала стол и что было под ним:

- Так, водка «Распутин», - это была любимая водка Влада, он всегда привозил её с собой, - девочки, что это, вы же обещали без спиртного. Господи, а это что за безобразие… - Людмила Евгеньевна заметила продукты жизнедеятельности Святослава.

Потом она стала выяснять фамилии парней. Парни честно отвечали: «Пугачёв, Потёмкин». Людмила Евгеньевна всё подробно записывала: «Так, Потёмкин, Пугачёв..», но, видимо, в ряду с водкой «Распутин» это выглядело совсем непозволительно.

- Что вы мне голову морочите?! Так, а ваша фамилия, молодой человек, наверное, Победоносцев или Столыпин? – обратилась замдекана по воспитательной части ко мне.

На её счастье моя фамилия оказалась не столь исторична:

- Нет, не Столыпин. Моя фамилия Иванов. Станислав Иванов. Я пришёл забрать свою электрогитару.

Меня отстранили от занятий и вызвали к декану родителей. На всякий случай я раскаялся и пообещал больше не пить. По крайней мере, - в 57-й аудитории.

Артём на марше

Артём Снежков был добродушным и весёлым здоровенным малым. Но человеку постороннему не стоило делать ему замечание за желание помочиться на гаражи или выброшенный на асфальт окурок, когда Тёма возвращался домой пьяным или покурив траву. Перед тем, как отправиться в нокаут, такому человеку Артём Снежков показался бы агрессивным и невоспитанным быдлом.

Однако в дружеской беседе этого милейшего здоровяка никак нельзя было заподозрить в сомнительных связях с полукриминальными «дагами», «шестёрками» солнцевской братвы и в сношениях с разными «мразями» и «шмарами», отождествляя его с персонажем пьяных рассказов о самом себе, как он отлупил какое-то «тело», вставшее у него на дороге.

Однажды он со своим бывшим одноклассником купил цветы для школьной учительницы, у которой был день рождения. По пути они выпили, а когда вошли к ней в подъёзд, то Артём забыл, куда попал и зачем идёт. Поднявшись на этаж, он задумчиво постоял, а потом нассал на дверь. Из квартиры вышел молодой парень, спросить, в чём дело, и Снежков чуть не избил его. Парень оказался сыном той самой учительницы, у которой был день рождения.

Домой Артём попал глубокой ночью. Не снимая ботинок и куртки, он проследовал в ванну, сел на её край и снова задумался. Затем он упал и плавал вместе с бельём прямо в одежде, горланя припев из «Жёлтой подводной лодки», пока его не вытащила сестра за шиворот куртки, а он хохотал ей в лицо.

Был случай, когда он вдруг оказался за столом на чьём-то дне рождении и его попросили сказать тост. Тёма встал и от всей души пожелал: «Ну, чтоб хуй стоял и бабы были!», залихватски опрокинув стакан. Лишь некоторое время спустя до него дошло, что день рождения был у Лены Бочеровой.

Снежков учился в четвёртой подгруппе. С пятой начинались «иностранцы», студенты, чьей второй специальностью считались английский или французский языки.

- Ни одной секс-бомбы, - говаривал Артём про девчонок с нашего биологического направления. – У французов и англичан как на подбор – сплошь пригламуренные тёлочки. А у нас – только Наташа Мартыненко. Я бы её тгахнул, - мечтательно прибавлял он с очаровательным грассированием.

Завидев в коридоре или на улице очередную «клёвую тёлку», он неизменно интересовался у меня:

- Ты бы её тгахнул?

- Да, конечно, - уверял я его, боясь невольно обидеть. Хотя ни о чём подобном и не помышлял.

Однако и у нас во второй подгруппе училась одна такая бомба – Оксана Васина. Каким-то образом её вынесло из глубин Калужской области, но на геофаке она долго не продержалась. После первой же сессии столичная жизнь навсегда увлекла её от лотков с минералами и ног, плавающих в формалине биохимовского морга. Артём совсем беззлобно предрекал ей отличную, но недолгую карьеру в стрип-клубах или элитных борделях.

- А потом она растолстеет, и возможно станет примерной домохозяйкой у какого-нибудь распонтованного дудака в особняке средней руки на Рублёвке. Но сейчас я бы её тгахнул! А ты как, Стас, а?! – спрашивал Артём, подталкивая меня локтем.

- Ещё бы, - безропотно соглашался я.

Тёма целый месяц числился басистом проекта нашей треш-металлической группы «Карстовые пустоты», пока не признался, что не владеет ни одним музыкальным инструментом, и вообще у него нет слуха. Думаю, это послужило решающим фактором в распаде «Карстовых пустот».

В Артёме удивительным образом сочетались национал-социализм, коммунизм, пацифизм и даже толкиенизм, если того требовала суть разговора. А суть иногда требовала, ибо Андрей в то время ходил с длинными волосами, в берете, с томиком «Властелина колец» и стихами БГ. Мы даже ездили с ним в Эгладор – место в Нескучном саду, где по четвергам собирались люди в средневековых костюмах и мутузили друг друга деревянными мечами под самодеятельные гитарные баллады. Артём считал их двинутыми на голову придурками, поэтому просто самозабвенно напивался, и резко переключался с эльфов и гномов на обсуждение личности Адольфа Гитлера в истории, чем бесил Андрея, который спешил покинуть нас со словами: «Пойду, лучше поговорю с деревьями».

Для человека его массы, Артём напивался достаточно быстро, и любил валяться в туалете на биохиме или на траве, в хорошую погоду. Я объяснял это первой стадией алкоголизма и неотстроенной пока ферментативной системой. Пить на равных со мной он стал только через пару лет. Но затем мог и превзойти своего учителя.

Выпив, он обожал шагать по улице, вскидывая руку в фашистском приветствии, и кричать: «Зиг!». Очевидно, восторженные толпы в его воображении отвечали ему: «Хайль!». И так он повторял несколько раз, пока многозначительно не поднимал указательный палец и доверительно, почти на ухо, сообщал: «Дойчланд – юбер альс!». Но его взгляды не мешали дружбе с Олегом Вервицким, и пить на деньги Цыперсона. По его словам, жидомасонский капитал мировой плутократии хоть в чём-то мог приносить пользу.

Артём сочинял стихи, подобные этим: «Били пушки, выли трубы. Земля признавалась в любви к напалму». Однажды, расчувствовавшись после того, как я угостил его вином, он пообещал обязательно вытащить меня из окопа, в случае войны. Хотя я и не сразу понял, зачем вылезать из окопа в этом случае, а главное – куда?

Позже Тёма поведал мне, что после окончания университета хочет уехать в Копенгаген, стать хиппи и жить в своё удовольствие на пособие по безработице в коммунах Христиании.

- Да, Стас, вот так вот, такие дела. Я хочу стать свободным от всего этого дерьма, мне уже всё это надоело.

Мы сидели в лесу около нашего факультета и пили поддельную «Хванчкару» за три копейки, ибо настоящей «Хванчкары» столько не делали во всей Грузии, чтобы продавать в таких количествах в одном только Северо-Восточном округе. Был погожий майский день, в который не хочется сидеть на лекциях. У Тёмы закончились сигареты, но он сделал самокрутку из листьев дуба, уверяя меня, что от них его «нехило прошибает».

- Капитализм, коммунизм, сраный карьерный рост, тупые прошмандовки – всё это хрень. Давай лучше ещё по одной! – предлагал Артём, затягиваясь листьями дуба и откидываясь к стволу дерева. – Вот это жизнь!

Баяр-Магна Шарабат или Экзопланетная монгольская конница

Баяр-Магна Шарабат впервые появился на лекции по анатомии, чем вызвал мгновенную реакцию Андрея:

- Опа! А это что за чукотский юноша?

Однако Баяр-Магна оказался не чукчей, а самым что ни на есть настоящим монголом из пустыни Гоби или откуда там ещё. На лекциях он тихо сидел на задних партах, занимаясь каллиграфией, а на семинарах преподаватели старались его сильно не тревожить. Товарищ Шарабат сказал, что друзья должны называть его – Паир, и все мы так и стали его звать. Лично для меня не было ничего удивительного в том, что «Паир» являлось сокращённой формой от «Баяр-Магна». В русском языке возникали и более парадоксальные ситуации. Александров именовали «Сашами» и никто не обращал на это внимания.

Паир был вежлив и приветлив, а также всегда интересовался нашими делами.

Мы часто пересекались на баскетбольной площадке. Шарабат был на три головы ниже всех соперников, но запросто обводил больших и неуклюжих русских и евреев, вроде Снежкова и Вервицкого. Он был достойным соперником.

Видимо, за хорошую игру они решили угостить его нашим национальным напитком:

- Хватит тебе пить кумыс, Паир. Попробуй-ка лучше это!

Распив на троих бутылку водки за дружбу между братскими народами, Баяр-Магна одарил сотрапезников исполнением национальных монгольских песнопений. Наверняка национальные самосознания Снежкова и Вервицкого немного приподнялись после баскетбольных конфузов – перепить их вдвоём Паир не сумел.

- И как эти люди захватили полмира да ещё мы попали под иго?! Ну посмотри на Паира, во что они выродились – никакой агрессии, сплошное добродушие и наивность. Маленького роста, а в баскетбол играет лучше здоровенного бугая Артёма, - так рассуждал о современных монголах Андрей Романов, наследник Императорского Дома.

- Вот потому и завоевали. А теперь их научили красиво писать на языке больших белых людей и виртуозно играть в их игры, чтобы снова опозорить нас, - сказал я.

Как-то раз Паир подошёл ко мне на перемене и начал со стандартной фразы из русско-монгольского разговорника:

- Привет! Как дела?

Обычно на этот вопрос я не отвечал, потому как меня бесили штампованные клише, да и дел-то у меня никаких не было. Но вместо того, чтобы сказать: «Не придумать ли тебе иное начало беседы», я произнёс: «Спасибо, хорошо!», с непривычной готовностью общаться. Всё-таки Паир был этническим монголом, и русский язык не являлся для него родным.

Мы поговорили про учебные проблемы, а затем Баяр-Магна попросил меня книгу о планетах солнечной системы.

Я принёс её на следующий день, а через месяц Паир не сдал сессию и улетел вместе с моим научно-популярным иллюстрированным изданием на одну из этих планет – в Улан-Батор.

Я вдруг вспомнил о ней через год, когда читал лекцию «Мир, как Вакуум» на очередном симпозиуме в истинно античном смысле слова, которые происходили за столиком, где по утрам пенсионеры играли в домино, в лесопарке Лосиный Остров.

Я почти уверен, что Баяр-Магна Шарабат стал основателем национальной астрономической школы, и вся Монголия изучает эту науку по моей книжке. А когда Паир станет Верховным Ханом, я увижу его по телевизору и поеду к нему в гости на поезде «Москва – Улан-Батор» в плацкартном вагоне.

Историко-культурологический и радиационный фон

Геофак и Биохим МПГУ имени Ленина находились посередине между станциями метро «ВДНХ» и «Алексеевская», недалеко от платформы «Маленковская», за которой простирается массив Национального парка Лосиный Остров. Здание факультета стояло на улице Кибальчича – инженера-анархиста, который убивал своих классовых врагов крылатыми ракетами собственного изобретения. Возможно, революционное название улицы в немалой степени поспособствовало выбору Коляна, когда он думал, куда бы ему пойти поучиться.

На такие факультеты, как наш, или, скажем, астрономический, изначально не стремились попасть карьеристы, стяжатели и различного рода проходимцы из тех, кого именуют «серьёзные молодые люди». Исключения, конечно, проскакивали, но эти персонажи оказывались в нашей среде своего рода изгоями, предметами насмешек. Был один такой на два курса старше – всегда ходил в дорогих костюмах и модных пальто, с начищенными ботинками и прилизанными волосами. Колян называл его «Полированный». Хотя Колян и сам постоянно ходил при параде, но всё равно выглядел при этом человеком из добрых советских семидесятых. А таким, как Полированный, здесь явно было не место – он выглядел таким же недоразумением, как если бы я шлялся по МГИМО или Финансовой Академии в своём потёртом свитере и старых джинсах, а после занятий уезжал домой на метро, а не на дорогой иномарке. Или взять Цыганкова, из Тёминой подгруппы. Этот сынок дипломата даже матом ругался исключительно по-английски. Вместо приличных слов твердил свои «фак» да «фак» по всякому поводу, так к нему и прилипло это прозвище. Впрочем, Фак долго не продержался, - вылетел через полгода за неуспеваемость.

Девяносто процентов студентов всё ещё получали высшее образование бесплатно, а преподаватели не брали взяток. По крайней мере – на нашем факультете. Единственный раз мы попытались незаконно получить зачёт за практику по ботанике, где как обычно валяли дурака, купаясь в болоте и загорая прямо на сфагновом ковре, пока девчонки собирали гербарий. Это были непередаваемые ощущения. Но если на практиках по другим дисциплинам на сладкое безделье частенько закрывали глаза, то доцент Зернов почему-то решил проявить принципиальность. Про него тоже ходили слухи, будто он педик, но в отличие от доцента Ковалёва, в этом мы уже не сомневались. Особенно после проявлений неуместной принципиальности.

Колян приволок из дома красивую иллюстрированную книгу про птиц на немецком языке, мы присовокупили к ней бутылку хорошего молдавского вина, купленную в палатке у метро, и отправили нашего самого презентабельного товарища в кабинет Зернова. Через минуту Колян вышел из двери и развёл руками:

- Сказал, чтобы мы приходили в сентябре, с выполненными заданиями. А алкоголь он вообще не употребляет. Хотя по-немецки читать умеет…

- Ну точно – гомик, - сделал вывод Лёха, и мы неспешно отправились в лес, ибо хорошее молдавское вино не должно пропадать из-за нелепых прихотей доцентов-педерастов.

Мы поступили на Геофак в 96-м году. Это были последние годы великой эпохи без мобильной связи, компьютеров и интернета и почти бесплатного проезда в общественном транспорте; краткий и благословенный период настоящего дешёвого пива из Чехии и ещё более дешёвого алкоголя из Осетии, Молдавии и Грузии, но уже не такого настоящего.

По телевизору ежедневно передавали сводки с фронта из мятежной Ичкерии и московских улиц, где отстреливали спекулянтов и стяжателей, рядившихся в респектабельные бизнесмены; а кроме того каждую неделю показывали куклу пьяного президента, символизирующую полную победу демократии и свободы слова.

В самолётах можно было сколько угодно пить и курить, и никто не досматривал на таможне ваши носки, ботинки и зубную пасту на предмет наличия жидких бомб.

Ни одному, даже самому зарвавшемуся и отмороженному менту не приходило в голову требовать у вас документы и забирать в отделение за распитие пива на улице. Чтобы попасть туда, надо было купить портвейна в палатке, стоя перед ними в очереди и распить прямо у них на глазах, не отходя слишком далеко. За это нас однажды посадили вчетвером в милицейский «Уазик» и дали бутылку с собой, вежливо посоветовав допить её до приезда в отделение.

Нас поместили в переполненный обезьянник с бомжами, алкашами, азербайджанцами без регистрации и каким-то неадекватным азиатом, с которым менты не знали, как поступить. Оказалось, это турист из Японии, который просто вышел погулять без паспорта из гостиницы «Космос». Артём хорошо знал английский, уж точно лучше японца, и выступил в роли переводчика, быстро прояснив ситуацию. Благодарный турист скрупулёзно записывал на ладони наши имена, коверкая на свой дальневосточный лад, и клялся восходящим солнцем, что его гостеприимный дом в Иокогаме всегда к нашим услугам.

Нас отпустили через полчаса, записав наши вымышленные имена и адреса, которые и не думали перепроверять, ведь тогда не было компьютеров, сетей и баз данных. Как и у нас отсутствовали деньги и документы – один лишь читательский билет в факультетскую библиотеку в боковом кармане моей сумки. Это была свободная страна для свободных людей, если у вас имелись правильный разрез глаз и пигментация кожи.


Если лил сильный дождь или температура опускалась ниже минус пятнадцати градусов со снежным бураном, мы выбирали из «Чебуречной», «Пельменной» или институтской столовой. Иногда у нас возникали экстравагантные идеи выпить в канализационном коллекторе, на крыше, в автобусе или женском туалете; но чаще всего после занятий, или вместо них, мы шли в близлежащий парк, почему-то называя его Сокольниками, где посреди леса нас ждал вожделенный стол со скамьями по обе стороны, за которым и проходило становление нашего мировоззренческого опыта. Перед этим мы покупали алкоголь и хлеб с майонезом в одном из многочисленных магазинчиков в округе, которых ещё не поглотили супермаркеты. Мы знали всех продавщиц, а они знали нас – мне даже давали кредит в двух местах, когда нам не хватало на запивку. Потому что, покупая даже дешёвое пойло и пластиковые стаканчики, нужно вести себя вежливо и с достоинством, будто приобретаешь подлинное шампанское, а не суррогатный портвейн «777», не забывая говорить «спасибо» и «пожалуйста», а также «добрый день» и «всего хорошего». А потом мы неспешно брели по дороге к лесу, и Колян называл эти мгновения «лучшими в жизни», когда «ты ещё не начал, но знаешь, что у тебя есть!».


В то время на Геофак поступали в большинстве своём различного рода неформалы, походные романтики, мечтатели, да и просто ребята на грани психической нормы. Я с ужасом предвосхищал, что будет, если все они попадут в школы и станут учить детей.

В третьей подгруппе учился Дима Касьянов. Он совсем не пил, поэтому неудивительно, что у него не было друзей. Зато Дима знал назначение каждой, казалось бы, ненужной вещи, детали или конструкции и мог объяснить, для чего она нужна, где её можно взять, купить или сделать.

Вован, курсом старше, избороздил всё Подмосковье и примыкающие области в поисках железнодорожных депо, где сохранились старые паровозы, тепловозы и электровозы. Он очень любил их фотографировать и собирать в альбом. Когда он показывал его нам, я почему-то подумал, что вот такие маленькие щуплые пареньки с жидкими усиками и насилуют потом женщин в специально оборудованных подвалах.

Однако самым отпетым маньяком был друг Беляева из второй подгруппы – Серёга Клочков, уроженец городища Гагарина. На лекциях он рисовал талантливые картины, на которых изображались какие-то жуткие инсектоиды и паукообразные, совокупляющиеся с женщинами-кошками и полуптицами-полурыбами.

- Кто-нибудь был в его комнате в общаге? – в шутку спрашивал Андрей Романов. – Повезло же его соседу по обители мрака. Наверняка у этого адепта зла висит паутина на стенах, валяются черепа на полу, а на плите стоят чаны с адским варевом из трупов лабораторных животных, которых этот чернокнижник с удовольствием поглощает на ужин.

Но в полной мере всю чудовищную силу Серёги Клочкова мы познали, когда нам выдали счётчики Гейгера для измерения уровня радиации на различных станциях метро. Но Клочков решил проверить его немедленно, на следующей же лекции. Я видел, как он весь вздулся и покраснел, сосредоточенно вперясь в счётчик и дистанционно воздействуя на него руками.

Сидевший рядом с ним Беляев осторожно спросил:

- Что ты делаешь, Серёга?

- Не мешай. Я нагнетаю радиацию! – ответил Клочков и ещё сильнее вздулся.

Услышав это, мы с Андреем чуть не уползли под парту, но отнюдь не из-за страха перед радиационным облучением. Хотя позднее Беляев уверял, что вроде бы заметил, как на очень короткий промежуток времени счётчик Гейгера зафиксировал какой-то всплеск.

- Чёртовы мракобесы, - только и произнёс постепенно приходящий в себя Андрей, вылезая из-под парты.

Летняя практика с Испанским лётчиком

Двери электрички захлопнулись прямо перед нами, мы опоздали на несколько секунд.

- Блин, могли бы купить пива в вагоне у бабушек, опять не успели из-за этой очереди, - сказал я, имея в виду очередь отнюдь не за билетами.

- Пацаны, вон открытое окно, побежали, ещё успеем! – Колян уже просовывал в окно свой дипломат, готовясь на ходу протиснуться вовнутрь сам, на глазах у ошалевших пассажиров.

Но электричка начала набирать ход.

- Колян, давай назад, мы-то всё равно не успеем! – крикнул Лёха.

Николай Николаевич Чубанов вытащил дипломат из окна, поправил галстук и спросил:

- Когда следующая?

- Отлично! Пошли в магазин. Леонардо, ты взял футбольный мяч?

-- Да.

Колян не признавал водку дороже тридцати трёх рублей. Благодаря ему я познакомился со многими новыми сортами, помимо классических «Пшеничной» и «Столичной». На сей раз он отыскал продукт с ярлыком «Испанский лётчик». Одну бутылку мы успели распить в электричке, по пути на практику по почвоведению.

- Хорошо, что взяли пива. В такую жару одна водка как-то не прёт.

Ребята согласились со мной, а Колян пообещал, что мы отыщем наших по следам, недаром же мы настоящие географы.

В «Испанском лётчике» почти не чувствовалось присутствие этилового спирта, от него был какой-то химический приход. Эффект, очевидно, был связан с секретами его приготовления на основе самых удивительных суррогатов. Такова была почти вся водка, выбранная Коляном.

Географическое чутьё не подвело нас, мы быстро отыскали наших почвоведов во главе с профессором Львом Васильевичем Алещукиным. Не знаю, что больше нам помогло – следы или то, что мы ездили сюда накануне.

Профессор искренне обрадовался нам:

- О, а вот и ребята!

Оля Жигалёва смерила нас укоризненным взглядом и покачала головой:

- Опять, как всегда…

А Ирочка очаровательно возмутилась:

- Ну Коля, как же так? Нам самим пришлось тащить лопаты и инструменты.

Нас разбили на группы, профессор выделил нам участок и надолго ушёл. Колян засучил рукава:

- Сейчас, девчонки, я выкопаю вам шурф! Только мы примем по одной.

- Да уж не надо, мы сами, - сказала Оля и вырвала лопату из мощных Коляновских рук.

- Да пусть копают, Колян, - спокойно заявил Лёха, - полная победа эмансипации, не будем им мешать самоутверждаться.

Мы выпили за эмансипированных женщин и решили немного поиграть в футбол. За этим занятием нас и застал профессор:

- О, молодцы, девчата! Пусть молодые люди немного передохнут. Не давайте им перерабатывать.

- Да они нам вообще работать не дают, лопаты из рук выхватывают. Мы не против, - разоткровенничался Лёха.

Андрей Романов почему-то прозвал Льва Васильевича «профессором Мориарти» и считал его классическим образчиком типажа безумного учёного. А мне он нравился. Лев Васильевич сильно помог мне на экзамене по геологии, когда на лотке передо мной разложили кучи одинаковых булыжников и каменюг, а мне надо было верно определить их названия. Он дал мне на определение слюду, кварцит и ортоклаз, отличить которые от других минералов мог бы даже такой слепец, вроде меня. Мне казалось, что многие преподаватели, также закончившие Геофак, прекрасно помнили свою безалаберную юность и не ставили нам плохих оценок, не желая, чтобы мы попали в армию.

Когда профессор ушёл на другой участок, уязвлённый Колян вышел из ворот и направился к Оле.

- Эй, ты куда? Давай закончим серию пенальти! – возмутился Лёха.

- Дайте-ка сюда, что вы тут накопали…

Минут за пятнадцать Коля вырыл целые катакомбы. Я попытался остановить эту землеройную машину:

- Колян, хорош, ты срыл уже всю почву. Мы же не на геологии, ты сейчас докопаешься до кембрийской складчатости. Остановись, друг! У нас ещё «Испанский лётчик» на аэродроме.

Девушки планомерно проводили анализ выкопанного материала, а мы не мешали им, стараясь не бить в их сторону мячом. У девушек было много работы, Колян славно поработал, пробурив тоннель к центру Земли.

Мы уже хотели идти в сельпо за новым видом экзотического самогона, но пришёл профессор Алещукин и сказал, что все сегодня хорошо потрудились и пора заканчивать.

- Здорово! Тогда купим всё на станции! – обрадовался Коля.

Девчонки собрали инструменты и лопаты и сказали, что понесут их сами. Оля возмущенно пыталась отстоять оборудование:

- Не надо, Коля, ты и так уже разбил термометр на метеорологии.

- Да куплю я вам этот градусник! Но его нет нигде, мы даже на завод по производству градусников ездили и на астрофак МГУ, везде глухо, – Колян действительно разбил вдребезги какой-то очень редкий и дорогой прибор, измеряющий температуру, когда у него случился тепловой удар на тридцатиградусной жаре. Он тогда ещё пил водку из горла и порезал руку, пытаясь открыть банку шпрот, и залил себе кровью и маслом всю рубашку. По пояс голый, в цивильных брюках и с дипломатом, со следами крови и мокрой головой – в таком виде он и предстал у «Рижской» целому отряду ОМОНа. Однако те не обратили на него никакого внимания, видимо, торопясь на важные учения.

- А как вы забыли лопаты в пивнухе! – напомнила Ирочка.

Это действительно произошло на геологической практике. Мы раскопали кучу слоёв каменноугольного периода и юрской глины, нашли ростры белемнитов и аммонитов и отмечали находки перед отправлением электрички. На платформе преподавательница Куликова спросила:

- Мальчики, а где лопаты?

- Да, мы их в пивнухе оставили, - небрежно ответил Колян, - сейчас сбегаю.

Он сбегал и успел вернуться - с лопатами и пивом. Поэтому имел право обижаться:

- Да вам всё учёба, работа – не умеете вы отдыхать! – махнул рукой Колян, даже не на Иру с Олей, а скорей – на всё. – Ехайте обратно в город, а мы остаёмся. Да, орлы?!

- Так точно, командарм.

В магазине нам досталась ещё одна поделка русских спиртоваров под симптоматичным названием «Завалинка». По сравнению с ней, «Испанский лётчик» казался экспортной продукцией завода «Кристалл».

Мы сидели около водоёма и созерцали природные явления. Колян налил по стакану и бодро встал.

- Ты хочешь прочитать Есенина? – осведомился Лёха.

- Нет, я хочу произнести тост. Всё-таки удивительно, как мы друг друга дополняем и как прекрасно, что мы встретились в этом пространственно-временном континууме, друзья! – сказал Колян и опрокинул стакан залпом.

Разрушая стереотипы

Мы уже собирались уходить, когда к раздевалке прибежал Димон, учившийся в подгруппе с Артёмом, и потребовал как можно скорее подняться с ним на второй этаж.

- А что такое, в чём дело? – нетерпеливо спрашивал Колян. – У нас обед!

- Пацаны, такого вы ещё стопудово не видели! – Димон привёл нас в мужской туалет и показал на крайний правый унитаз. – Смотрите!

- Ни хрена себе! - вырвалось у Коляна.

- Кто этот безымянный герой?! Нам надо найти его и допросить, что он ел на ужин, - предложил я.

Артём восхищенно усмехнулся, закурил и процитировал надпись на туалетной кабинке:

- Да уж, Геофак – всем факам фак!

Теперь и у меня не оставалось в этом никаких сомнений, если люди, учащиеся в его стенах, могли производить такое:

- Это надо сохранить, как образец неисчерпаемых возможностей человеческого организма.

- Да по любому - это хрен смоешь, - сказал Артём.

- Надо изыскать способ каким-то образом доставить этот экспонат доценту Ковалёву в его театр анатомических диковин. Наверняка он сделал бы из него что-нибудь назидательное.

Всех вновь входящих студентов Димон брал за руку и отводил к толчку, и вместе они безмерно удивлялись, как такое вообще возможно.

Через два дня на перемене я встретил озадаченного Димона. Мне показалось, что он чем-то слегка расстроен.

- Дима, что-нибудь случилось? Тебя выгнали с занятий?

- Представляешь, какая-то сука смыла гигантскую какашку! Ещё вчера она лежала целый день в сортире…

Я понимал его негодование:

- И у кого только поднялась рука? Вряд ли это кто из студентов или преподов, скорее всего – уборщица. Такая уж у них работа. Пойдём выпьем, что ли?

- Пошли, всё равно я к семинару не подготовился, - согласился Димон.

- Если бы распределением ресурсов и энергии управлял беспристрастный общепланетарный искусственный разум, регулирующий макроэкономические процессы, мы бы не узнали наш мир, ибо в такой же степени, как экономический уклад, изменился бы и социокультурный фон. Ты не находишь? И я считаю, эти изменения были бы к лучшему.

Димон также признавал коренную перестройку всего миропорядка в случае управления им разумной машиной, но сомневался в положительном характере изменений для человечества в целом.

Мы стояли во дворике за Геофаком и обедали пивом с бутербродами. Выдержав паузу после беседы об искусственном интеллекте, Димон осторожно обратился ко мне:

- Знаешь, Стас… Серёга Бусаров недавно жаловался мне…

- Да? О чём же?

- Ты ведь в курсе – раньше они с Лёхой ходили в горы, покорили Эльбрус, даже шли в одной связке.

- Что-то такое припоминаю. Он рассказывал за бутылкой «Хванчкары», как еле сполз с этого Эльбруса последним, с высунутым языком.

- А теперь вот Лёха продаёт ледоруб, - сказал Димон и замолк. Видимо, Серёга Бусаров жаловался на это уже давно.

- Ну да, теперь он ему не нужен, - поспешил успокоить Диму я.

- В том-то и дело! Раньше он был альпинистом, а связавшись с вами, стал алкоголиком.

Я прожевал хлеб с колбасой и запил «Портером».

- Вот видишь, Димон, оказывается, в жизни всё-таки есть что-то лучшее, чем горы!

- Да я и сам так думаю, - ответил Димон и сказал, что с него хватит премудростей орографии и сегодня ни на какие семинары он уже не пойдёт, поэтому надо идти за добавкой.

Командарм Чубанов

Колян слепил бронебойный снежок и пальнул им по входу в Геофак, до которого было метров пятьдесят.

- Ложись! – крикнул он всем толпившимся у дверей.

Саня Беляев рассказывал потом, что только и успел услышать это самое «Ложись!», выходя на улицу, когда снежок расплющил его тщедушную грудь и пригвоздил к стене.

Колян любил обстреливать проезжающие автобусы, проходящих девушек, или закидывать свои снаряды в окна зданий. Это доставляло ему немалое удовольствие. Однажды какой-то дедушка, увидев, как Колян отправил очередной снежок в стратосферу, предложил ему записаться в легкоатлетическую секцию. По его словам, у нашего друга были отличные данные для копьеметателя. Но у Коляна совершенно не было времени на такую ерунду.

Дважды завалив вступительные экзамены на различные факультеты (ибо кругозор его отличался необычайной широтой), три года он скрывался от армии. С досадой Коля вспоминал, как сдав на отлично два первых экзамена, его поймали со шпаргалкой на сочинении и прилюдно вывели из аудитории. «Это был величайший позор в моей жизни, парни!», - признавался он. «А потом прыгай в полпятого утра от ментов со второго этажа с собственного балкона!». Несмотря на всю свою склонность к «пассионарности», даже ему не хотелось два года мыть толчки в казармах или того хуже – воевать в Чечне.

Мы уважали Коляна и гордились им. Ведь он был на целых три года старше нас и даже помнил Олимпиаду! Он часто дарил мне брошюры «Кто в Прибалтике коренной» или настенные плакаты компартии Италии.

Маленькому Коле Чубанову едва исполнилось восемь лет, когда родители не дали ему съесть мешок конфет целиком. В знак протеста он снёс с петель дверь в их комнату.

Обучаясь в десятом классе средней школы, он увидел из окна, как семь малолетних идиотов издеваются над кошкой в его дворе. Он взял палку, выбежал на улицу и нанёс садистам значительный урон.

Половину его квартиры занимали полки с книгами, а во второй половине жили 14 кошек вместе с его братом, отцом и матерью. Каких только книг у него не было! Я предпочитал брать Станислава Лема, а Лёха – Бакунина и Кропоткина. А однажды ему срочно потребовался маркиз де Сад. Колян принёс ему «Философию будуара» ровно на один день, чтобы никто не заметил её пропажи. Лёха проглотил за ночь всю эту «философию» и ещё неделю ходил одержимый идеей снять фильм по мотивам этого произведения. Только он не знал никого, кто бы согласился исполнять женские роли. После де Сада некоторое время его мысли занимала набоковская «Лолита», но мне пришлось огорчить его, поведав, что в кинематографе его уже опередил Стенли Кубрик. Однако, как показалось, он нисколько не расстроился, развивая нимфеточную тематику уже вне рамок кинематографии, да и совершенно позабыв о Набокове.


В институт Николай Чубанов приходил в костюме в стиле старых добрых семидесятых, белой рубашке, с галстуком и дипломатом. Когда он обращался ко мне с просьбой подержать его, это значило, что сейчас зло будет наказано.

- Подержи! – сказал Колян и протянул дипломат.

Мы ехали в автобусе, а контролёр хотел оштрафовать беззащитную женщину за безбилетный проезд. Когда открылись двери, Колян схватил в охапку контролёра и произнёс:

- Выходите, сударыня! Какие ещё билеты, у нас в стране и так полно электроэнергии и углеводородов. Мы все должны ездить бесплатно. За наш счёт буржуи прохлаждаются на фешенебельных курортах, вывозя наши деньги в заграничные банки и оффшоры, и с нас ещё чего-то требуют! А ты бы лучше шёл работать на стройку, - советовал Колян ретировавшемуся в дальний конец автобуса контролёру.

Единственный раз никто не пострадал от этого дипломата, когда Колян вручил его Лёхе перед входом в Зоопарк и велел ждать внутри. Мы должны были выполнить одно задание по зоологии, но Колян не считал необходимым платить за входные билеты. Зайдя на территорию Зоопарка, я и Лёха стали наблюдать как человек в костюме и белой рубашке перелазит с ограды на дерево и спрыгивает на землю, залихватски отряхивая ладони:

- А вот и я, орлы! – информировал Колян, бодро забирая дипломат.

Остановившаяся рядом трёхлетняя девочка указывала на него пальцем и вопрошала: «Мама, а это кто?».


Выпив своё, Лёха желал чужого пива, а затем и чужих девушек. Начитавшись трудов анархистов, он радикально отринул понятие частной собственности. На младших курсах литература оказывала на него удивительное влияние. Он пытался осуществить всё прочитанное на практике и порой заходил гораздо дальше кабинетных анархических идеологов, ибо обладал Волей, которая просыпалась в нём чаще всего под влиянием алкоголя. Правда, с последствиями проявления этой Воли приходилось разбираться не ему.

Лёха часто заставлял Коляна отставлять дипломат в сторону. Если подержать его было некому, он просто ставился на землю.

Однажды, возвращаясь из института, около «Рижской» Лёха встретил двух незнакомых парней, что-то купивших на рынке радиоэлектроники, и попросил пива. Аргументы по поводу отсутствия денег и желания выпить не произвели на них должного впечатления, и они послали его в грубой форме. Коляну это не понравилось, и он попросил их извиниться. В ответ ему достался удар между ног.

Зря эти парни так сделали, отступив от правил честного поединка, к которым привык Колян. Они и не догадывались, кого они посмели оскорбить. Он беспощадно разгромил их и обратил в бегство, - неприятели даже побросали свои пакеты с покупками, улепётывая в сторону метро. Колян с презрением швырнул их им вслед:

- И забирайте ваши провода!

После таких побед Воли и Духа, они садились в общественный транспорт и пели дуэтом советские песни:

- Лётчик над тайгою верный путь найдёт, прямо на поляну посадит самолёт! – горланили мои друзья. Хотя я и проучился четыре класса в музыкальной школе, к их песнопениям не подключался. Не потому, что стеснялся, - просто у меня не очень хороший голос. Однако с музыкальным слухом был полный порядок, в отличие от моих товарищей. У тех не было ни того, ни другого.

А ведь когда-то я без всякого смущения орал «Земля в иллюминаторе» на всю Окскую улицу (прародина человека). Но тогда у меня был отличный голос. Мне было четыре года, и звали меня совсем по-другому.

- Мальчик, как тебя зовут? – спрашивали меня тётеньки у мамы на работе.

- Павлин.

- Это что – имя такое?

- Нет, это птица такая, - отвечал я.

Уже тогда во мне формировались истоки и предпосылки всех последующих психопатологических состояний.

- Подводная лодка уходит под лёд! - не прекращали куражиться мои верные друзья.

В обязанность пассажиров вменялось внимательное прослушивание всей этой пьяной какофонии. Однажды Лёха, который жил на Преображенской площади, доехал с Коляном до Тёплого Стана, затем им захотелось петь ещё, и они развернулись обратно до ВДНХ, пропев весь свой скудный репертуар для дуэтного исполнения по нескольку раз.

- Если кому-то не нравится, можете перейти в другой вагон, - предлагал Колян особо непонятливым пассажирам. – Не видите, что ли, люди отдыхают, душа поёт!

Когда Лёха уставал или его начинало тошнить, примирительными и широкими жестами Колян успокаивал окружающих и просил не волноваться:

- Всё в порядке, граждане, человек просто немного переутомился.

А затем громко читал Есенина. Соло, с выражением.


Как-то раз мы заехали на Поклонную гору, и Лёха усомнился в сверхъестественных способностях Коляна:

- А слабо тебе залезть в фонтан? Прямо в костюме!

Колян попросил только присмотреть за дипломатом и к удивлению собравшегося народа ринулся в прохладные струи. Некоторые спрашивали, не сегодня ли день ВДВ, а получив отрицательный ответ, удивлялись ещё больше. Ведь всем известно, что купание сотен пьяных мужиков в тельняшках в фонтанах Москвы в день десантника считается абсолютно нормальным социальным явлением. Появление же в фонтане прилично одетого молодого человека в обычные будни могло шокировать обывателей, поэтому я говорил им, что сегодня – День Учителя. Мало кто знал, что этот праздник состоится через полгода, поэтому они как-то успокаивались. Пришлось добавить, что скоро соберутся ещё тысячи людей в костюмах и очках, и мы устроим здесь бучу, и лучше бы увести отсюда детей и пенсионеров.

- Точно! – вторил мне Лёха. – Почему военным можно, а нам нельзя?! – наверняка он уже представил толпу пьяных очкастых ботаников, крушащих пивные ларьки и переворачивающих машины, размахивающих дипломатами и выкрикивающих: «У-чи-те-ля!!!», распугивая зазевавшихся прохожих.

А Колян в это время ходил с непроницаемым и серьёзным лицом в ореоле радужных брызг, величаво раздвигая руками потоки воды. Мы стояли рядом и гордились, какой у нас сильный и смелый друг.

Имея в юности такой пример перед глазами, стыдно было бы не заступить на его место спустя много лет, когда командарм Чубанов устроился на постоянную работу и «перестал дурака валять с вами – алкашами», - как любя выражалась моя мама.

Идиоты

Димон был отличным актёром, он даже играл на сцене театра «На Полянке» медведя, отца-алкоголика и царя-самодура. В процессе общения с ним выяснилось, что в алкоголиков он играл ещё в песочнице со своими друзьями из детского сада, в то время как все нормальные дети играли в войнушку или в машинки. Уже и не вспомнить, кто из нас предложил сыграть в дебилов. Сценой для нас служил весь город.

Димон входил в метро с дурацкой физиономией и отсутствующим взглядом, а я громко объяснял ему, что мы сейчас делаем:

- Дима, тебе надо пройти через турникеты. Это не больно. Не бойся, проходи… так, а теперь спустимся по эскалатору.

Димон делал вид, что совершенно ничего не понимает и что-то мычал в ответ. Нам уступали места в вагонах, я благодарил вежливых и культурных пассажиров и говорил им, что всё нормально и беспокоиться не о чем:

- Не бойтесь, он не буйный. Правда, Дима? – и Дима довольно мотал головой с угрожающей амплитудой, хаотично меняя направления. – Скоро мы приедем в больницу, ведь ты же любишь больницу! Кстати, ты не забыл выпить успокоительных?

А через год Ларс фон Триер снял своих «Идиотов». «Группа взрослых людей, живущая в Дании в одном большом доме, симулирует в общественных местах умственно отсталых, в соответствии с их идеей открытия «внутреннего идиота» в себе. Несколько участников группы при этом делают вид, что они — персонал сумасшедшего дома, присматривающий за идиотами».

Этот сюжет смахивал на жалкий плагиат. Уверен, 95 процентов населения фильм не смотрели, но мы прекратили этим заниматься, хотя это у нас украли идею, за которую я лично заплатил насквозь разорванной губой от удара ботинком, после того, как облил компанию нетолерантных молодых людей, которым «дебилизм» казался слишком забавным и они громко смеялись и показывали на нас пальцем, иногда крутя им у виска.

Однако подавляющее большинство было не таким чёрствым, мы проверили на себе, и это внушало нам некоторый оптимизм по поводу нравственного климата в обществе. А Ларс фон Триер, конечно же, мог и дальше снимать своё кино в тепличных условиях, ни сколько не беспокоясь, что получит ботинком по зубам.

Мы сидели на лавке перед зеркалом: я, Димон и Рональд Макдональд. Рон постоянно бесил меня, - я не понимал, почему он так вальяжно сидит, держа руку у меня за спиной, и нагло ухмыляется. Мне казалось, что он смеётся надо мной своей разукрашенной клоунской рожей.

Дима вспоминал, как проснувшись в туалете на свадьбе своего друга, он услыхал, что кто-то умер, но всё кончилось хорошо. Выйдя к столу, он повторял гостям то же самое: «Я слышал, в туалете кто-то умер, но всё кончилось хорошо», пока ему не сообщили, что умер как раз он.

- А знаешь, сколько дырок в писсуарах в туалете Макдональдса? – спросил я.

Димон этого не знал.

- Их ровно девять. Колян посчитал.

- Зачем это ему?

- Он сказал, если вдруг его спросят об этом, он даст точный ответ. Хотя не знаю, где об этом могут спросить – на допросе в ЦРУ, наверное.

Мы ели гамбургеры с картошкой: я, Димон, и этот – Макдональд. Нет, он не ел, а только глупо ухмылялся. Тут к нам и подвалил тучный человек в строгом костюме и спросил:

- Что вы тут делаете?

На этот вопрос я, как и Моллой, никогда не мог правильно ответить.

- Фотографируемся, - нашёлся Димон, - со стариной Роном.

- Фотографируетесь?.. – переспросил человек в костюме и стал беспомощно озираться в поисках фотоаппарата, с помощью которого этим можно было бы заняться.

- Ну да, разве это запрещено? – поинтересовался я.

- Нет, не запрещено, - согласился охранник. – Но кто же вас фотографирует?

- Как кто? Они.

- Кто – они?

- Они, - повторил Димон и указал рукой на зеркало, отхлёбывая из двухлитровой пивной баклашки.

Мы ели гамбургеры и выпивали со стариной Роном, а он всё расплывался в своей дурацкой улыбке. Человек в строгом костюме напомнил, что фотографироваться здесь можно сколько угодно, но пиво распивать нельзя, разве что засунув его в бумажный пакет. Мы были с ним полностью согласны, а Рону было по фигу.

Когда мы допили пиво из бумажного пакета, Димон послал Рональда Макдональда ко всем чертям и предложил мне загадать любое желание, пообещав немедленно его исполнить.

- Как так? – спросил я.

Чтобы развеять мои сомнения он достал пластиковую карту и произнёс:

- У меня здесь целая стипендия, банкомат совсем рядом, нам крупно везёт, можешь пожелать всё, что угодно!

Нам действительно крупно повезло, ибо в те годы банкоматы и кредитные карточки в Москве были редкостью. Вероятно, Димон догадывался об уровне моих притязаний и скромности желаний, не боясь, что я возжелаю получить в частную собственность тропический остров с яхтой на причале. Я попросил его о двухлитровой емкости с пивом и баварской сосиске – и всё это исполнилось! Я был счастлив. Но Димон почему-то выражал недовольство:

- Даже на оккупированных территориях немцы продавали лучшие сосиски.

- Да ладно, откуда ты знаешь? Какая разница – сегодня прекрасный день! Хрен с этими сосисками.

- Да, день отличный, - соглашался Димон, спуская остатки стипендии в уличном кафе.

Возвращаясь домой, я наткнулся в переходе на «Курской» на целый секстет молодых музыкантов. Мне захотелось, чтобы они исполнили какие-нибудь мадригалы Монтеверди. Дождавшись окончания предыдущей композиции, я кинул им в футляр из-под виолончели последнюю десятку и передал свои пожелания. Мадригалы Монтеверди не входили в их репертуар, ситуация начинала выходить из-под контроля. Тогда, чтобы не лезть в футляр за своими деньгами, я согласился на компромисс:

- Тогда давайте «Айне кляйне нахтмузик», это-то вы должны знать!

- Конечно, сейчас! – воскликнул изящный длинноволосый парень.

Они запиликали Моцарта, а я пошёл к эскалатору. И этот день был убит самым элегантным образом.

Тройка, Семёрка, Туз

Путём длительного сопоставления и анализа дат наших дней рождения, Колян нашёл сакральный смысл нашей дружбы.

- Я родился третьего ноября, так?

- Ну да, - соглашались мы.

- Так. Лёха – седьмого декабря. Совсем недавно, - мы продолжали согласно кивать, ибо ещё не успели это забыть. – А у Стаса было одиннадцатого октября! – воскликнул Колян, будто открыл новый физический закон.

- Ну и что? – непонимающе переспросил Лёха.

- Как что?! Разве вы не видите – это же Тройка, Семёрка, Туз!

Хоть я и не испытывал склонности к вульгарному пифагорейству, перед возможностью побыть Тузом в этом раскладе всё же не устоял:

- А ведь и правда, пацаны!

Колян искал сакральный смысл во многих вещах. А главное, - всегда находил его. Например, он утверждал, что водка – душа русского народа (пусть Беляев поначалу и ужасался: «Что же это за народ, если у него такая душа?!», пока не стал пить её вместе с нами). А учитывая его последние изыскания в нумерологии, мы были обязаны выпить три бутылки на троих для теснейшего скрепления священных уз нашей великой дружбы.

На второй паре в расписании значилась лекция, и мы отправились в магазин для подготовки к совершению обряда инициации. По дороге нам встретился Кирилл Лобанов с французского, только что вышедший с гитарой из автобуса.

- Всё равно ты опоздал на пару, тебе придётся идти с нами, - констатировал Колян.

- Тогда придётся брать четыре бутылки, - добавил Лёха.

Кирюха играл нам в лесу песни Джима Морриссона, пока у него не отмёрзли пальцы, а через два часа кончилась водка, и мы замёрзли все целиком. На обратном пути нам пришлось зайти в магазин погреться и купить по пивку, а Кирюха сразу ушёл с гитарой в сторону факультета.

Выйдя из магазина, мы заметили Андрея Романова, идущего от остановки к институту, и Колян окликнул его свистом и радостным воплем:

- Андрюха!!! Мы здесь!!!

Андрей перестал ходить на занятия во втором семестре первого курса и его отчислили за неуспеваемость. Однако родителям он ничего не сказал, продолжая каждое утро уходить из дома как будто бы в институт, а на самом деле гулял по городу, иногда заезжая выпить с нами или посидеть на лекциях для всего курса. На сей раз мы договорились, что он подъедет к третьей паре, и мы пойдём в чебуречную; но, похоже, Андрей и сам всё понял, завидев нашу триаду, бредущую со стороны лесопарка. Издалека он почуял недоброе, и скептически оглядывал нас с ног до головы.

- Блин, ещё только двенадцать часов, а они уже набубенились. Мы же договаривались… - укоризненно высказался Андрей, когда мы приблизились вплотную.

- Ты чего, Андрюша, тут такое дело! – встрепенулся Колян и начал обрисовывать ему идеи о сакральных числах.

Так как мы замёрзли, то решили продолжить в подъезде, забравшись на последний этаж, где валялись кучи шифера и рубероида на общем балконе и Лёха мог спокойно пописать в мусоропровод. Андрей обречённо последовал за нами. Колян доказывал ему трансцендентную силу цифр 3, 7 и 11, постоянно предлагая съесть замороженных сосисок. Колян купил их на закуску и уверял, что разморозит их на ярком декабрьском солнце.

Андрей продержался полчаса. Когда он ушёл, я припомнил, как на лекциях он рисовал планы по захвату мира и предпочитал разговаривать всё больше с древесными растениями, нежели чем с однокурсниками. «Пойду, поговорю с деревьями», - бросал он на ходу, когда мелкие людишки выводили его из себя, доставал из сумки томик Толкиена или стихов БГ и удалялся в лес. Так он делал в хорошую погоду. Но погода была плохая. Зимой, скорее всего, его влекли подземные дворцы метрополитена.

По его позднейшим свидетельствам, когда он выходил из подъезда, сверху сыпались куски рубероида и Лёхина блевотина. А Колян на весь район декламировал Есенина, словно пьяный муэдзин.

- Какие же свиньи это делают?! – возмущались старушки и женщина, стоявшие у подъезда, в то время как Андрей старался по возможности быстрей прошмыгнуть между ними.

На следующее утро мы встретились на «Рижской» и сели в автобус.

- А в мороз хорошо идёт! Да, орлы?! Только потом, когда заходишь в тёплое помещение, сразу срубает. Кстати, а куда делся Кирюха с Андреем? – спросил Колян.

- А что, Андрей тоже был? – поинтересовался Лёха.

- Ну ты даёшь, Лехен. Был, конечно, пока тебя не стошнило и ты не начал выкидывать рубероид. И чем он тебе помешал? Как добрался до дома, кстати?

- Какой рубероид? Я пошёл домой через весь лес – к метро «Сокольники». Меня пробрал сушняк уже в дороге, пришлось пить из проруби Путяевских прудов.

- Офигеть, сушняк в минус десять градусов, - изумился я. - И как ты из них пил, летом оттуда воняет сероводородом?!

- А зимой ничего, нормально пьётся! – ответил Лёха.

Колян предположил, что бактерии, синтезирующие сероводород, при отрицательных температурах впадают в анабиоз и залегают на дно, поэтому зимой вода из проруби такая вкусная. А потом полюбопытствовал, что произошло со мной. Это было любимым занятием всех пьяниц, которые крепко выпили накануне и проснулись в беспамятстве в различных местах – предаваться совместным воспоминаниям о содеянном, по крупицам восстанавливая череду реальных событий, когда показания каждого сотрапезника удивительным образом дополняют картину безвозвратно потерянного для всех остальных прошедшего, помогая сложить на редкость цельную и колоритную мозаику.

- Я пошёл на физкультуру, но меня выгнали не сразу, а только после того, как я три раза не смог подать, промахиваясь мимо мяча. «Такой волейбол нам не нужен», - сказал Алексей Евгеньевич, указывая на дверь. А между прочим, Колян, три на троих мы вчера так и не выпили, - заметил я.

- Точно! Четыре на четверых – не считается! – подтвердил Лёха.

- Да это всё Кирюха помешал! – искренне негодовал Колян. – Всё, сегодня тихо отходим, никому ничего не говорим. Ни слова, орлы! А если кто встретиться по пути, мы скажем…

- Да чего мы скажем? И так всем будет понятно, - заключил Лёха.

- Так, парни, приготовились выходить. Все налево, а мы – направо. Выходим, и как не в чём ни бывало, идём в магазин. Потому что мы – Тройка, Семёрка, Туз!

(Окончание следует)

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Иванов Станислав

Родился в 1979 г. Окончил МПГУ (преподаватель географии и биологии). Свободный художник. Публиковался в сборнике «День Святого электромонтёра» (2005); журнале «Октябрь», в газете «НГ-экслибрис». Вошел в шорт-лист премии «Дебют»-2004, шорт-лист премии Казакова-2006. Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ГЕОФАКА. (Проза), 141
ЛУЧШИЕ ЛЮДИ ГЕОФАКА. (Проза), 140
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru