Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Владислав Резников

г. Белгород

ПУСТЫНЯ

Повесть


Прохладный предутренний час.

Восходящее солнце еще не показалось с той стороны горизонта, но уже почти вплотную подобралось к его незримой черте. Расползавшийся во все стороны румянец обильно разливался по небу, предшествуя явлению светила. Огромный небесный купол, который можно было лицезреть, что называется, сколько хватало глаз, приобретал самые невероятные цвета: от насыщенного ярко-синего на западе, перетекавшего во все оттенки голубого, до нежно-розового, граничащего со слепяще-красным у самой линии горизонта на востоке.

Лишь звезды, поблекшие за ночь, но не теряющие зоркости и не меняющие своих цветов, наблюдали за группой людей, отдыхающих далеко внизу, у давно догоревшего костра.

Одного из этих людей зовут Валентин Михайлович Боярко. Он мужчина средних лет, среднего роста, с небольшим животиком, но крепкими даже для его возраста мускулами; старший прапорщик по воинскому званию, начальник склада вещевого довольствия по должности. На нем типичный для сухопутных войск трехцветный камуфляж без знаков различия, пыльные морщинистые ботинки с высоким берцем сорок четвертого размера, а лицо украшено типичными для многих военных его звания и должности густыми рыжими усами.

Боярко, не смотря на утреннюю прохладу, растянулся в полный рост на расстеленной плащ-палатке. Под головой подушка вещмешка, ладони сцеплены в широкий замок на животе, ноги скрещены одна на одной.

Валентин Михайлович дышит глубоко и ровно, его лицо неподвижно, а храп равномерно бархатный, как тихое гудение исправного электромотора. Холмик живота мерно разрастается при вдохе и сходит на нет при выдохе, будто бы под тяжестью обширных ладоней. Но вскоре его сон становится более тревожным… Нет-нет, да дрогнет густая бровь или прикрытый рыжим усом уголок рта или замигают, забегают в стороны под веками глаза, внезапно напрягутся и сожмутся кулаки могучих рук…


Валентину Михайловичу снится сон, который приходит к нему без спроса и располагается в пространстве его сознания каждую ночь с того самого дня, как на их пути повстречался пёс.

Снится Боярко, что бежит он по глубокому песку, оставляя за собой почти невесомые песчаные облачка. Песок лениво оседает и разлезается под ногами. В этом сне Боярко находится в пустыне.

Его ноги шаг за шагом ловко выпрыгивают и вновь погружаются в песок. Во сне уже давно наступил день. Палящее солнце висит прямо над головой. Несмотря на возраст и жару, движения старшего прапорщика легки, если не сказать, воздушны. Впереди Боярко видит город, по направлению к которому бежит. Размахивая руками, как крыльями, он взлетает с каждым шагом на пути к этому городу, купаясь в горячих брызгах песка, точно в набегающих на берег пенных морских волнах.

Валентин Михайлович не сразу, но понемногу начинает задумываться о том, сколько же продолжается его бег, как он оказался в пустыне и зачем стремится в этот город? Что он надеется там найти, увидеть, гонится ли за кем или, наоборот, от кого-то убегает? И, задавая себе эти вопросы, Боярко начинает уставать. Не то, чтобы ему становится тяжелее дышать или труднее двигаться, просто он вдруг стал почувствовал своё тело: движения мышц, сокращения суставов, напряжение пальцев ног в ботинках, работу лёгких. Глубокий вдо-ох, вы-дох, вдо-ох, вы-дох.

И так же внезапно на него обрушивается и обрубает все прочие (вдо-ох, вы-дох) мысль: Чёрт! Да где же это я?! И под тяжестью этой мысли Боярко впервые, неуклюже ступая на ногу, спотыкается. Он падает на колено, но сразу, почти так же легко вновь выпрыгивает из песка, отталкиваясь опорной ногой и обеими руками, и бежит дальше, видя перед собой все тот же город и сохраняя единственную цель – непременно его достичь.

Оступившись, он впервые сбил дыхание. Восстанавливая его привычный ритм (вдо-ох, вы-дох), и, закашлявшись, проглотил несколько песчинок, на миг представив, что песок это вода, только не морская, а пресная, и что он сейчас вполне готов в этой воде утонуть.

- Нет, нельзя! – думает он и говорит это вслух, – Никак нет, товарищ майор! Иначе это кипящее болото совсем засосет меня. Эх, чтоб его! Нужно бежать дальше! Так точно, товарищ майор! Бегом – марш!

Вдох-выдох. И он бежит дальше. Но уже без прежней невесомости ног и рук. Конечности наливаются тяжестью. Вдох-выдох. Куда я бегу? В этот город? – думает Боярко, – Зачем, товарищ майор? Что это за город? Отставить разговоры!

При каждой подобной мысли ему труднее двигаться и дышать. Боярко отчетливо слышит тяжелый пульс в барабанных перепонках, как будто в больших наушниках в огневом тире.

Вдох-выдох-вдох-выдох.

И вдруг обращают на себя внимание две вещи. Одновременно.

Во-первых: Боярко опускает глаза под ноги и видит перед собой неглубокие ямки следов, тонкую цепочку отпечатков лап, которую могло оставить какое-нибудь животное вроде собаки, возможно, волка, для кошки великоваты, по которой он бежит. Поднимая взгляд, Боярко не успевает разглядеть, есть ли это животное впереди, потому что… Во-вторых: он слышит дыхание этого животного, но уже вне наушников своих барабанных перепонок, а прямо за спиной. Оно возникло вдруг, внезапно, как-то сразу. Тяжёлое, громкое, дыхание стремительно настигающего зверя.

И в этот момент совершенно четко и однозначно Боярко понимает, что больше ни единого шага он сделать не сможет. Он останавливается и оборачивается.

Пару мгновений старший прапорщик не видит ничего. Перед ним лишь тающее облако песка. Тяжелое дыхание зверя, сливается с его собственным и не позволяет сосредоточиться на зрении. Но вот-вот что-то выпрыгнет из песочного тумана! Что-то страшное, опасное, возможно несущее смерть…

- Волк, – вслух говорит Боярко, и сквозь оседающий песок уже видит вырисовывающийся силуэт песочно-коричневого существа, несущегося прямо на него

- Точно волк! – повторяет он, – Пустынный волк или шакал какой-то.

Но откуда здесь волки? А что, если их тут стая… А если… Это сама пустыня приняла форму зверя, изголодавшегося по сочной плоти, чтобы разорвать его, растрепать, выпотрошить, проглотить, уничтожить?

Боярко судорожно ощупывает себя в поисках какого-либо оружия, но вспоминает, что единственную ракетницу нацепил на себя Сашка. Сашка! Черт возьми, где ты?

В этом месте сна Боярко вспоминает своих товарищей, которые были с ним в пустыне, и понимает, что ни Сашки Захарова, ни Матвея, ни Марии рядом нет.

«Нож! Где нож?» – успевает подумать Боярко, но и ножа, его любимого охотничьего с белой костяной рукоятью, что он всегда носил в чехле на брючном ремне, тоже нет.

Следующее происходит за какую-то долю секунды.

Зверь настигает Боярко и в прыжке валит на спину, вжимает своим весом в песок. В тот миг Боярко уже не сомневается, что этот зверь и есть пустыня, она материализовалась, разверзла пасть и набросилась на него.

Защищаясь, Боярко обхватывает морду зверя выставленными перед собой руками, так, что пальцы оказываются в пасти, удерживают челюсти и не дают им сомкнуться… И одним рывком с криком разрывает зверю пасть.

Фонтан черной горячей крови хлещет прямо в лицо Боярко, попадает в рот, глаза, ноздри. Боярко захлебывается, мир на какой-то очень растянувшийся миг устилается кровавой пеленой. Но, спустя это мгновение, чернота пропадает… Потому что кровь обращается песком и разлетается по ветру. Валентин Михайлович, пыхтя и кряхтя, барахтаясь в песке, сбрасывает с себя тушу и вскакивает на ноги. С отвращением, но интересом разглядывает изуродованную морду и костистое тощее тело животного, и узнает в нем того самого пса, что встретился на их пути некоторое время назад.

- Во, ч-чёрт! – ругается Боярко и вдруг слышит:

Сашка, Матвей! Просыпайтесь! Просыпайтесь скорее!

Это голос Маши. Он поворачивается на него и видит… дома. Сразу понимает, что он уже в городе, в который так хотел попасть… стоит на одной из городских улиц… нет, на перекрёстке двух улиц. Перед ним двух или трехэтажный, дом из жёлтого кирпича. А сам он глядит в пустой оконный проем второго этажа, за который зацепиться и влезть в который – стоит лишь подпрыгнуть.

Возникает мысль, и он тут же выкрикивает её вслух:

- Сюда, Сашка! Вот это окно!

Боярко бежит к окну и лишь после вспоминает, что ни Сашки, ни кого другого в этом сне нет. Но самое досадное то, что как только он подпрыгивает, цепляется руками и начинает карабкаться вверх, и уже почти может заглянуть в окно, это странный сон каждый раз обрывается…

* * *

Бескрайняя желтая пустошь. День. Горячие песчаные волны, замирая, образуют рассыпчатые сугробы, ступая в которые, нога погружается почти по колено. Уже много дней, как на горизонте показался город. Казалось, что все его здания слились в одно, срослись в сплошную, подобную крепостной, неровную стену, выложенную, как из детских кубиков. Бледные серые, желтые и серо-желтые постройки, которые на самом деле когда-то могли быть городом. Но, словно мираж, он продолжал оставаться недосягаемым.

Сколько же всего времени – дней, недель, месяцев – путники находились посреди этого песочного океана, они не помнили.

Путники также не знали, почему идут туда, куда идут. Почему именно на восток, а не на юг, север или запад? Возможно, кому-то из них подсказывало сердце, кому-то лохмотья воспоминаний. Кто-то видел во сне, что надо идти на Восток, к заветному далекому городу или навстречу желанному дождю, который вскоре непременно смоет с земли эту окутавшую ее желтую пыль… А кто-то был просто внутренне убежден что идти нужно именно на восток. И поэтому шел, и был уверен в несомненной правильности выбранного маршрута. Путники не знали, что могло ждать их там, существовал ли город на самом деле или был лишь коварным видением, манящим их и уводящим всё дальше и дальше (от чего?)… Но очень надеялись, что узнают это раньше, чем сделают свой последний вздох. Так или иначе, больше надеяться было не на что.

Раскаленная добела солнечная физиономия издевательски щурилась, расплавляя и превращая в песок хрупкие надежды путников. Всевидящее и всеиспепеляющее светило неторопливо, но уверенно делало своё дело, с поразительной ловкостью огибая редкие бледные, почти прозрачные облачка, а иногда просто растворяя их своим горячим дыханием.

Убийца! Наверное, если бы существовал ад для солнц, ему там было бы самое место. После смерти. Через пятьдесят миллиардов лет. Эта мысль заставила улыбнуться одного из путников, но осталась не озвученной. Говорить не было сил. Днем любое лишнее напряжение мышц, даже голосовых связок, стоило усилий, сопровождаемых ручьями горячего пота, разве что не вскипающего прямо на коже.

Местами из песка торчали островки робкой растительности, которые более походили на сухие безжизненные ветки каких-то глубоко погруженных в песок деревьев, чем на пустынные кустарники, приспособленные к жизни в условиях отсутствия влаги. Они подобно иссохшим мумиям, замершим с обращенными к небу обессиленными и обезвоженными руками, слепо тянулись вверх, достигая, порой, человеческого роста.

Остатки пресной воды методично испарялись из фляжек, пластиковых бутылей, других емкостей, которые путники смогли отыскать в последнем встретившемся им месте, где некогда была жизнь.

Несколько восходов назад. Небольшой, ныне безжизненный поселок, выстроенный, как будто из окаменелого песка. И лишь не пересохший колодец среди руин – не иначе, как знак свыше, – придал путникам сил и уверенности в том, что они на верном пути.

Кроме как руинами назвать бывшее поселение было невозможно при всем желании. Несколько десятков одноэтажных домов примитивной кубической формы, точно годовалый младенец-гигант неловким движением раскидал выстроенные один на один кубики… Все постройки представляли собой лишь серовато-желтоватые стены да оконные и дверные проемы-провалы, пустые, темные, необитаемые. В каждом доме полнейший хаос, и везде одно и то же: разбросанный по помещениям заметенный песком житейский хлам: одноцветные выгоревшие тряпки, истрепанные книжные страницы, слов на которых не разобрать, обломки мебели и осколки битой посуды. Но у колодца из такого де, как и дома, песка торчал ящик, плотно забитый пластиковыми полторашками и двушками с закручивающимися крышками.

Там же, в нескольких кварталах «песочных» домов повстречалось первое и пока единственное за все время пути на Восток живое существо: крупный, но исхудавший пес-дворняга такого же песочного цвета, как и всё вокруг. Пес то и дело появлялся между домами, высовывал любопытную морду или показывался на полкорпуса, настороженно наблюдал за людьми, не проявляя ни видимой агрессии, ни признаков дружелюбия. Он трусил за ними ещё дня три-четыре, не приближаясь менее, чем на полсотни шагов, а потом пропал…

Кто-то из путников оборачивался, высматривая желтого пса среди желтого песка, но тот больше не появлялся. То ли вернулся обратно, где был единственный источник воды, то ли солнце вернуло его туда, куда рано или поздно возвращаются все псы.


А вчера… или уже два дня назад… пропал один из путников.

Он шел последним, и его отсутствие обнаружилось не сразу. Вообще говоря, пропавший человек даже не был одним из них, не был с ними знаком, и цели его преследования были путникам не известны, исключая все ту же – глобальную – движение в восточном направлении. Пропавший держался отдельно всё время пути, шёл позади, ни разу не предпринял попытки догнать их, присоединиться к ним или хотя бы просто обмолвиться словом, назвать свое имя. Он просто, шёл сзади, по их следам. Никто не знал кто он, откуда взялся, как, впрочем, не было известно, откуда взялись в пустыне они сами, и почему тот не хочет к ним присоединиться. На попытки заговорить, докричаться или как-то иначе объясниться знаками, он не реагировал. Могло даже показаться, что он, если не полностью игнорировал, то вообще их не видел и даже не подозревал об их существовании. Но когда путники останавливались на привал, незнакомец не пытался к ним приблизиться, и тоже опускался на песок там, где стоял; сбрасывал заплечный мешок, доставал воду или какую-то еду, или просто сидел, скрестив ноги, глядя вперед. Когда путники расстилались на ночлег, то же самое делал и он. Когда вставали и шли другие, он тоже вставал и шел.

А вчера его сзади просто не оказалось. Почти полностью занесенного песком, его с трудом разглядели в нескольких сотнях шагов, в основном благодаря толстому рюкзаку, что подобно башне танка, возвышался над крупным широкоплечим телом. Но когда путники к нему приблизились, обнаружили, что никакого тела нет. Рюкзак, занесенный песком усилиями ветра, с подветренной стороны создавал зрительную иллюзию, что под ним лежит человек…


Привычный ужин состоял из одной на четверых банки тушенки, одной банки консервированной гречневой каши и пары-тройки глотков воды. Тем же вечером за ужином путники изучили содержимое рюкзака пропавшего незнакомца.

Некто по фамилии Плац, покинувший этот мир, буквально, в неизвестном направлении, при жизни был военным, как и каждый из путников. На бумажной бирке его вещмешка шариковой ручкой были написаны его звание и фамилия: «п/п-к Плац». Кроме того, что «п/п-к» может означать ни что иное, как: «Надо же, целый подполковник!», а «Плац» – фамилию офицера, никаких других сведений о его должности и роде службы из найденной амуниции извлечь не удалось. Документов также никаких не было, поэтому осталось неизвестным даже его имя, но говоря уже о дате рождения, семье, месте жительства. С другой стороны, если бы у него и были когда-то жена и дети, то, должно быть, последние часы он проводит в их тёплых объятьях. Эта мысль удосужилась быть произнесенной вслух одним из путников, в ответ на что двое других невесело улыбнулись, а четвёртым в его сторону была брошена пустая консервная банка, которая, пролетев мимо, обдала лицо «шутника» несколькими оставшимися зёрнышками варёной гречки. От капелек попавшей в огонь влаги над костром на секунду взмыла яркая стая пляшущих искр.

В рюкзаке оказались три пластиковые двушки, вероятнее всего, из того же поселения из «желтых кубиков», две солдатские фляги, наполненные водой, три банки тушенки и пять – консервированной каши. Рис и гречка. Тот же сухпай, как у каждого из них. Видимо, ушедший из… пустыни, как бы в ней не очутился, пребывал здесь на тех же условиях, что и пережившие его (надолго ли?) оставшиеся люди.

Кроме провизии в рюкзаке была коричневая кожаная кобура с сигнальным пистолетом. Что-то новенькое!

- Стандартный СПШ, сигнальный пистолет Шпагина, состоящий на вооружении в сухопутных войсках действующей армии! – было продекламировано вслух.

В ней же, в кобуре, оказался пластиковый планшет с расшифровкой возможных комбинаций цветов ракет, используемых в войсках. Все сигналы состояли из трех выстрелов ракетами соответствующих цветов. Сразу вспомнилась нестареющая армейская шутка: три зеленых свистка. Шутка пулей просвистела сквозь мысли одного из путников, но он ей даже не улыбнулся.

- Два жёлтых, один красный, – зачитал он вслух, – означает: вижу неопознанное транспортное средство! Михалыч, ты тут много транспортных средств видел?

В скобках указывались возможные виды транспортных средств: автомобиль, грузовик, тягач, боевая машина, танк. «Два красных, один жёлтый» означало: «преграда на пути (завал, инженерные сооружения, заграждения)». Всего в перечне было около тридцати сигналов. Но их изучение было вызвано лишь временным любопытством. Пригодиться практически мог только один сигнал – в ячейках для патронов в кобуре имелось только три патрона, все с маркировкой жёлтого цвета. Сигнал из трёх жёлтых (свистков) ракет означал: «Приказ ясен или сигнал принят». И ещё один такой же патрон оказался заряженным в стволе пистолета. Следуя правилу, что раз в году и палка стреляет, пистолет незамедлительно разрядили.

В отдельном кармане рюкзака была потрёпанная рабочая тетрадь офицера, содержащая затертые планы-конспекты проведения занятий по тактике боевых действий и вклеенные в неё показательные схемы каких-то боевых порядков. Насколько можно было разобрать, на одной из выцветших схем изображался марш. «Четыре тактических звена, – вдруг всплыло в памяти, – обозначают головной дозор, авангард, что-то еще (здесь был отмечен ряд объективных причин, в силу которых запомнить название данного звена в годы обучения не представилось возможным) и тыловой дозор». Однако не осталось незамеченным отсутствие на схеме фланговых дозоров, которые также являлись элементами построения марша. Впрочем, минутой позже тетрадь вместе со всеми ее схемами, на месте приговорённые к сожжению и брошенные в костёр, снова подняли в чёрное небо мерцающее облако искр.

Самое интересное обнаружилось напоследок на самом дне рюкзака. Это был продолговатый металлический прибор, удобно помещающийся в ладони с раскрывающейся верхней створкой, подобно мобильнику-раскладушке, но немного крупнее.

Устройство привлекло внимание путников, по меньшей мере, тем, что раньше такого никому из них видеть не доводилось. Нажатием пальца на специальную кнопочку откидывалась верхняя створка. На ее внутренней стороне были два экрана. Первый, видимо, основной экран – круглый, около пяти сантиметров в диаметре, с красной точкой в центре и указаниями направлений сторон света у краев: сверху, снизу, слева и справа. Сразу под нижним краем этого экрана, под латинской «S», обозначавшей, возможно, юг, находился второй экран. Он был узким, не шире двух тетрадных строк, и те же пять сантиметров в длину. Под ним название. На русском. «Окно сообщений». Сверху над круглым экраном, почти по углам крышки имелось по нескольку точечных отверстий, как будто это были маленькие стереодинамики.

На основной части устройства были круглые чёрные кнопки, предназначавшихся, по всей вероятности, все же, не для набора телефонного номера: пять рядов по пять кнопок в каждом. Они не имели каких-либо обозначений то ли из-за того, что эти обозначения стёрлись ввиду длительного использования, то ли из-за строго секретного назначения прибора. Так или иначе, кроме одной центральной кнопки, на которой рельефно выступала буква «R», что можно было принять как «радиус», значения остальных остались неизвестными. К тому же, нажатия на кнопки поочередно и одновременно на все ни к чему не привели: экран не засветился приятным зелёным светом, из крошечных отверстий не полилась расслабляющая музыка, «окно сообщений» ни о чем не сообщило.

- Ну, не рванул хоть, и на том спасибо! – прозвучало под треск костра.

Путники решили, что прибор это что-то вроде электронного компаса, и у него просто сели батарейки. Теперь эти батарейки перекатывались, потирая друг друга теплыми жестяными телами, в широкой мозолистой ладони одного из путников. Обычные пальчиковые, какие в любом киоске продаются. Только кто знает, сколько тут до ближайшего киоска.

* * *

Ночи были холодными. Приходилось постоянно поддерживать огонь, оберегая его от ветра и песка. Тонкие омертвелые ветви торчащих из песка растений служили путникам дровами, легко воспламенявшимися, но прогоравшими на удивление долго.

Обычно дежурили по двое: так и ход времени, казалось, что ускорялся, и в беседе меньше хотелось спать.

На расстеленной плащ-палатке, опираясь на локоть и помешивая алюминиевой ложкой тушенку в жестяной банке, полусидел-полулежал Александр Захаров, двадцати пяти лет от роду, в прошлом старший лейтенант войск противовоздушной обороны, а при нынешних обстоятельствах – просто Сашка.

Сашка неторопливо дожевывал свой ужин. Густые черные волосы, обильно сдобренные песочной перхотью, падали на лицо, доставая почти до глаз. В свете пылающего костра смуглое загорелое лицо походило на ритуальную маску какого-нибудь африканского племени. Огонь, отражавшийся в карих глазах, своей мерцающей пляской еще больше придавал лицу загадочный и почти магический вид. Старательно соскребая со стенок банки остатки тушенки и отправляя их в рот, Сашка глядел в костер.

На другом краю этой же плащ-палатки, скрестив по-турецки ноги, сидел старший прапорщик Боярко. Так же молча глядя в костер, он выкуривал третью подряд сигарету без фильтра «Дымок».

Боярко было сорок три года, а последние десять он начальствовал на вещевом складе в той же части, где Сашка командовал учебным взводом солдат. Измятое годами лицо Боярко украшали усы, полностью прикрывавшие верхнюю губу. Под тяжестью толстых бровей, будто из двух нор, выглядывали глаза. Взгляд его все эти дни в пустыне особенно был напряженным и сосредоточенным, носил в себе столько скорби, что если бы он дал волю слезам и его слезы были бы пресной водой, то пустыня на многие километры обратилась бы цветущим садом. В отличие от холостяка Захарова, у Боярко была семья: жена и трое детей. У Алешки, старшего, через шесть… или уже пять месяцев должен был родиться сын. Так точно, товарищ майор! Непременно сын! Старший Боярко был уверен в этом и не забывал делиться со всеми этой радостью. Степан, его средний сын, уже окончил первый курс военного училища, того самого, Голицынского, пограничного, в которое трижды не поступил сам Валентин Михайлович. А первый курс, как известно – самый сложный, тем более что это первый год в армии. Младшей у него была дочь. Настенька. Самая красивая девочка во дворе, в их городке, вообще в мире! Какой отец не скажет такого про свою дочь?

Непонятно, из каких соображений, но Боярко был уверен, что именно в городе, раскинувшемся далеко на горизонте, должно произойти какое-то чудо, и что именно там есть ключ от невидимой двери в так необъяснимо прервавшуюся привычную жизнь. Погруженный в мысли о таинственном городе, прикуривая очередную сигарету «Дымка», он вздрогнул, когда Сашка вдруг заговорил с ним:

– Слышь, Михалыч?

Боярко повернулся к нему. Захаров облизывал свою ложку.

– Че ты думаешь, дойдем?

Сашка засовывал ложку в карман правого рукава.

Боярко снова отвернулся к огню костра, выдыхая серый дым, перебирая в левой ладони батарейки «электронного компаса».

– А куда прикажете деваться, товарищ майор?

Он невесело усмехнулся и добавил:

– Приказ поставлен, Родина верит в нас.

– Родина, блин, – Сашка передразнил товарища. – А сам-то ты во что веришь? – Сашка лег, подставив руку под голову.

– Верю я во что? – Боярко сделал паузу. – А ни хрена, ни во что я уже не верю. Иду, пока идется, и все, – он снова затянулся и махнул рукой за спину. – Вон, глядишь, завтра шмякнусь, пропаду в этом песке, как вон… этот.

– Брось, Михалыч, – Сашка добродушно улыбнулся. – Сам же сказал, приказ!

Тот не ответил, лишь закивал. Сашка мотнул головой в сторону города.

– А ты вправду думаешь, что в городе должно что-то проясниться?

– Так точно, товарищ майор! – не переставая кивать, ответил Боярко, употребив свою любимую фразу. – Не знаю, почему я так уверен, но, по крайней мере, город – это все, на что хватит моих сил.

Сашка привстал, укоризненно посмотрел на него. Тот, качаясь взад-вперед, смотрел в сторону освещаемого тусклой звездной подсветкой, все еще далекого города.

– Дай, что ль, закурить, старик?

– Чего это ты курить надумал? – спросил Боярко, но уже полез доставать из кармана помятую картонную пачку «Дымка», протянул Сашке сигарету.

– В дерьмо – так по уши, верно?

– Верно, – тяжело выдохнул дым Валентин Михайлович.

Ночь была холодной, безветренной, по небу рассыпаны тысячи звезд. От первой затяжки Захаров закашлялся, но крепкий дым, как частичка прошлого, был ему приятен.

– Знаешь, – снова заговорил он, – а ведь мне три месяца до кэпа  оставалось.

Боярко никак не отреагировал на его слова, лишь сильнее закачался вперед-назад всем телом.

Сашка улегся, сунув руки под голову, и стал рассматривать звезды. Были ли они такими яркими до того, как песок покрыл землю, или он просто давно не смотрел на ночное небо? Он считал странным, что не мог разглядеть ни одного знакомого созвездия, хоть и знал всего три. Но ни ковша Большой Медведицы, ни бледного покривившегося ковшика Малой, ни перевернутой буквы «М», а точнее, чуть завалившейся на левый бок латинской «W», Кассиопеи – наиболее ясных и видимых созвездий, а это он помнил еще со школьных уроков астрономии, – он не наблюдал.

Сашка вдруг резко сел и отжал стрелку наручного компаса. Он то поднимал лицо к небу, то смотрел на дрожащую стрелку компаса, резво сориентировавшуюся в северном направлении, конечно, если север здесь продолжал оставаться севером. Если все же верить компасу и тому, что солнце встает на востоке, то север находился слева от маршрута их движения.

– Чего это ты? – спросил Боярко.

– Михалыч, ты ведь умеешь ориентироваться по звездам?

– Ну и что? – Боярко нехотя поднял голову.

– Покажи-ка мне Полярную звезду.

Боярко некоторое время смотрел вверх, затем сказал:

– Да ну тебя, сколько можно? Нет ее там.

– «Нет ее там». Михалыч, в небе нет Полярной звезды. Нет ни Большой, ни Малой Медведиц, нет ни одного знакомого созвездия, Михалыч! Тебе не кажется это странным?

– Кажется, не кажется, какая разница, товарищ майор?! Спи, давай!

Боярко нервно отмахнулся.

– Посмотри вокруг, Сашка. Везде песок, только песок и ничего больше. Что нам до этих звезд? А?! Есть там те медведицы или нет, какая, к черту, разница?! От этого воды в твоей фляжке не прибавится. И в моей тоже. И дождь не пойдет.

– Ты прав, конечно, – Сашка зафиксировал стрелку компаса, – но ведь над нами другое небо. Оно не такое как… было до...

Сашка затушил окурок, старательно растерев его о подошву ботинка, и снова лег. Каждую ночь он смотрел на звезды. Зная, что ни Большой Медведицы, ни Малой ему не найти, все же искал их. Его товарищи также обратили внимание на отсутствие привычных созвездий, но отнеслись к этому более равнодушно. Ведь они знали, что ночные звезды не причинят им вреда, в отличие от той одной, что, иссушая, пьет их по капле днем.

* * *

Сашка просыпается оттого, что кто-то настойчиво теребит его и дергает за плечо. Еще сквозь сцепленные сном ресницы заспанными глазами он различает силуэт животного. Того пса, что бежал за ними несколько дней. Сашка поднимается на локте. Пес уже не трепет его камуфляж, а задорно лает, виляет тощим хвостом и пытается лизнуть в лицо.

– Ну-ну, тише. Тише, перестань!

Голос хриплый и сонный. Пес вдруг разворачивается и трусит прочь.

– Подожди, эй! Ты куда?

Пес оборачивается, смотрит ему в глаза и мотает мордой, как бы зазывая идти за ним. Сашка пытается встать, но тело его не слушается, и он, едва поднимаясь на прямые руки, снова падает. Повторная попытка оторваться от нагретой телом плащ-палатки также безуспешна.

– Подожди, я не могу…

Договорить он не успевает, потому что из-за спины, совсем рядом, слышится сыпучий звук шагов. Обернуться, как выясняется, Захаров тоже не может, лишь краем глаза видит возникшую и надвигающуюся сзади тень человека. Да что же это (?), ругается он про себя, продолжает делать неловкие попытки подняться и посмотреть назад.

Тем временем тень человека обходит его, и, наконец, становится виден хозяин этой тени – высокий, крепкий молодой мужчина, которого Захаров сразу узнает. Это Матвей. Матвей неторопливо, но уверенно шагает по направлению к удаляющемуся псу, и никак не реагирует на присутствие товарища.

– Матвей, далеко ты? – спрашивает Захаров.

Но тот не отзывается и все так же, не спеша, точно под гипнозом, идет за собакой. Сашке приходится выкрикивать, чтобы его голос долетал до Матвея:

– Ты куда?! Матвей! Это ж собака, ты чего?! Вернись!

Но эти слова остаются без внимания Матвея. Сашка не знает, как докричаться, но вдруг в голову приходят слова, и он снова кричит товарищу:

– Матвей, вернись! У нас же теперь есть СПШ и электронный компас! Мы на правильном пути!

Тот на минуту замирает, оборачивается в Сашкину сторону, и даже что-то осмысленное появляется в его затуманенном взгляде, но вновь слышится звонкий лай пса, и Матвей снова отворачивается и идет за ним.

В эти мгновения пес внимательно смотрит на Сашку, мол, что ты теперь скажешь?

А глаза его ничуть не живые. Ни огонька, ни блеска в них. Только чернота. Пустота и темень. Точно кусочки черного камня, торчащие из собачьих глазниц. Сашке представляется, что глазами зверя, сощуренными от жары или злобы, или какой-то неведомой издевки, но в то же время глубоко бездонными, затягивающими во тьму его собственный взгляд, ему в лицо заглядывает сама пустыня. И именно она, пустыня, увлекает и уводит Матвея прочь от остальных, прочь от верного восточного направления, делая его частью себя самой.

– Да, ничего тут не поделаешь, – раздается вдруг позади чей-то знакомый голос, и резко оборачиваясь на него, Сашка падает, ослепленный красным диском восходящего солнца...


...И просыпается оттого, что кто-то снова трясет его за плечо:

– Тушенка, на, ешь! Еще теплая. Эта банка нам на двоих.

Перед ним на корточках сидит Боярко. В руке жестяная банка, из которой торчит алюминиевая ложка, и исходит аппетитный запах разогретой еды, от которого сразу зашевелилось и заурчало в животе.

Сашка машинально глянул за спину Боярко, в ту сторону, где в его сне топтался пес. Теперь, конечно, ни самого зверя, ни его следов, ни следов Матвея там не было. Матвей!

- Где Матвей?!

Боярко тоже обернулся и посмотрел назад.

– Ты чего это? – спросил он. – Не проснулся еще? Ешь, пока не остыло.

– Да ну его, Михалыч! пусть спит дальше! – послышалось сзади голос Матвея.

Сашка обернулся. Матвей старательно ковырял ложкой в жестяной банке, глядя на него из-под бровей.

– Ну, че уставился, старлей? Жрать будешь? А то, смотри, я доем за тебя.

* * *

Снова день. Понурый Сашка, глядя под ноги, шел замыкающим по следам впереди идущих, в цепочке из четырех звеньев и думал о своем ночном видении. Ему казалось, что этот сон был знамением чего-то нехорошего, и это нехорошее должно вот-вот случиться в ближайшем будущем. Ведь сон повторялся каждую ночь.

Каждую ночь после того, как им повстречался пес.

Сашка знал, что будет происходить в каждое следующее мгновение сна. Знал, что увидит безжизненные, точно забитые песком, глаза «разбудившего» его зверя. Знал, что не сможет подняться, что из-за спины появится Матвей и, как зомби, пойдет за собакой.

Сашка знал, что зверь снова и снова будет заглядывать ему в лицо и уводить за собой Матвея, и что он ничего не сможет с этим сделать, и что чей-то знакомый голос в который раз обреченно скажет: «Ничего здесь не поделаешь». И что он, в самом деле, ничего поделать не сможет, а лишь быть наблюдателем этой странной необъяснимой сцены.

Но как только в их снаряжении появился СПШ и так называемый «электронный компас», сон немного изменился и дополнился новой репликой. Теперь Сашка стал упоминать об этих предметах. Эту находку он также считал не случайной и поэтому первым делом на следующее утро повесил кобуру с сигнальным пистолетом себе через плечо и бережно уложил в рюкзак это странное устройство, забрал у Боярко извлеченные из «электронного компаса» батарейки.

Хорошо, что хоть работа мозга не вызывала физических усилий, а наоборот, отвлекала от них. Сашка мог спокойно погружаться в свои размышления. Солнечное пекло, еще задолго до полудня, жарило горизонт в прозрачном масле раскаленного марева. Стены далекого города, в которых, несмотря на кажущуюся недосягаемость, уже стали видны черные провалы окон, дрожали в нем, словно поверхность воды от легкого дуновения ветерка.

Сашка вообразил, что у ветра белое лицо, состоящее из легких паров тумана. Белые глаза выпучены, белые щеки надуты, и из них выливается такая желанная прохлада на шелковую поверхность нежного голубого водоема. От мыслей о воде и ветре во рту мгновенно пересохло, в глазах потемнело. Сашка поспешил отогнать эти сладкие мучительные образы.

Механически, след в след передвигая ноги, он думал о Матвее. Непонятно по какой причине засевший в его подсознании пес, еженощно гипнотизировал и уводил Матвея на запад, назад, туда, где нет жизни, туда, откуда они проложили свой путь. Этот сон еще больше уверил Захарова, что ими избран верный маршрут, ведь западу противоположен восток, как смерти жизнь. Но Матвей! Почему он идет за псом? Значит ли это, что он… Что этот пес… Что пустыня… Сашка не хотел даже в мыслях представлять, что может случиться с Матвеем. Или с любым, с каждым из них.

Но возможно ли, что пес жив? Это тощее четвероногое создание с просвечивающимися сквозь тонкую шерсть ребрами еще бежит где-то, возможно по их следам, вылизывая пустые консервные банки? Сашка, улыбнулся, проникшись сочувствием к животному.

Ему вдруг представилось, как они вчетвером вылизывают последние зернышки риса из последних запасов каши, вытряхивают последние капли воды из своих фляжек и, едва живые, обессилевшие и обезумевшие от жары, жажды и голода, пытаются поймать этого несчастного пса. Кто-то падает в изнеможении, а кто-то все же настигает собаку и со звериными криками впивается сквозь пыльную шерсть в жилистую, но такую спасительную плоть, горячую сладкую кровь животного.

Сашка неслышно хихикнул. Он не знал, на сколько дней хватит его собственных сил, сколько километров еще предстоит прошагать до того момента, как они придут… А куда придут? Зачем и куда? Достигнут ли они своей незримой цели в городе, что раскинулся прямо перед ними уже на полгоризонта, или город станет лишь очередным перевалочным пунктом их маршрута.

Сашка не был уверен, что город решит все, не очень-то доверял надеждам Боярко, а более всего боялся, что старик расклеится прежде времени и совсем потеряет веру… Во что, опять же? В их спасение? Но с другой стороны… Что он сам понимал под словом «спасение»? И что под ним понимал Боярко? Сашка не мог ответить себе на эти вопросы. Он лишь знал, что перед ним дорога, которую надо пройти. И если он сам не знал, куда эта дорога ведет, почему именно туда – на восток, то шел ради других, ради тех надежд, что ведут его товарищей.

Город, в который так верит Боярко. Сколько до него? Неделя, месяц? Окажутся ли четыре пары ног быстрее одного колеса, что день за днем прокатывает над ними все ближе и ближе? А что касалось его самого, то была бы вода, а идти, просто переставлять ноги, как казалось, он мог бы вечно.

Александр Захаров, не чувствуя особенной тяжести за плечами, не внимая усталости, терпеливо и настойчиво продолжал путь. «Свой долгий, обреченный, последний путь», поправил он себя, снова улыбнувшись собственным мыслям.

За себя Захаров не переживал – за себя он как раз таки был спокоен. Его волновали спутники. Чувствуют ли они себя столь же уверенно, как он? Есть ли у них силы, чтобы двигаться дальше? Сон о Матвее, уходящем на запад, вслед за странным животным с пустыми, даже не имеющими цвета глазами; животным, которое, несомненно, явилось ему символ какого-то совершенно необъяснимого зла, возможно, смерти, – никак не выходил из головы.

В какой-то момент он посчитал почти необходимым нагнать сейчас Матвея, заглянуть ему в глаза, спросить, как он себя чувствует, о чем думает и как можно ему помочь? Но также он понимал, сколько сил потребуется на этот рывок ему и сколько сил это отберет у Матвея. Он вдруг представил, как срывается, утопая в песке, как в болоте, обгоняет одного, другого, равняется с Матвеем, хватает его за ворот, заглядывает в его мокрое от пота, но совершенно бесстрастное лицо, в едва заметные щели сощуренных глаз, прикрытые от песка иголками коротких желтых ресниц, и кричит в это лицо, справляясь с тяжелым дыханием: «Матвей! Ты как? В порядке?». Видит, как искажается лицо Матвея, как по нему пробегает несколько струек пота, растекаясь и высыхая на щеках. Глаза раскрываются шире, напряженно всматриваются в Сашку, лишь на миг, потому что через этот миг внезапный порыв ветра бросает в них горстью песка. Матвей ругаясь, кричит: «Пошел ты к черту!», отталкивает Захарова и пытается прочистить слезящиеся глаза непослушными грубыми пальцами, напрягаясь всем телом, возможно, падая на колени…

От этих мыслей Сашке сделалось дурно. Если Матвею действительно плохо, то главное, чем можно ему помочь в течение дня, – это не трогать его, дать ему идти. Просто дать ему идти, пока есть силы. А говорить нужно вечером.

Но ни в этот вечер, ни в следующий, Захаров не сказал ни о чем, что так беспокоило его а, быть может, их всех. Он сомневался в необходимости подобного разговора, не знал, пойдет ли он на пользу, придаст ли сил или, напротив, отберет их?


Так, ровно, но напряженно проходили дни. Тревожные раздумья о смысле странного сновидения нехотя оседали в мыслях и все меньше их задевали. Наверное, оттого, что сон приходил каждую ночь, но день ото дня ничего не происходило, если, не брать в счет неумолимо иссякающие запасы воды и пищи.

Первое за все время их путешествия событие, исключая исчезновение незнакомца, подполковника Плаца и появления собаки в заброшенном поселении, произошло на рассвете, спустя еще ряд ночей. На улицах города, до которого оставалось уже не более двух-трех дней пути, в тому времени стали уже видны черно-рыжие проржавевшие скелеты машин, чуть ли не полностью заметенные песком. В большинстве своем машины были либо перевернуты, либо торчали из песка под каким-нибудь странным углом.

* * *

Матвею ничего похожего не снилось. Никакие мысли, подобные мыслям Захарова, его не увлекали и не беспокоили. В числе прочего отсутствие каких-то там созвездий, до которых ему никогда не было дела и которых он, понятное дело не знал, совершенно его не волновало. Такая уж была его натура. И вполне нормально, что никакими символами или знамениями свои сны он не считал, несмотря на то, что каждую ночь они ему все же снились.

Пару раз Матвей даже задался вопросом, а снились ли вообще ему сны до того, как он очутился посреди этой пустыни. Но этого он не помнил. Яркие, запоминающиеся и очень жаркие сны. Ему тоже снилась пустыня.

Сны забывались в первые минуты после пробуждения, ведь у настоящего мужчины должны быть и есть другие более важные дела, чем помнить вчерашние сны. Но, даже не смотря на свои убеждения, он все же помнил, что ему что-то снилось. И к вечеру, после ужина, когда наступало время его отдыха, и Матвей укладывался на расстеленную плащ-палатку, подложив под голову вещмешок, на несколько минут к нему возвращались образы и почти ощущения его сновидений.

С того момента, а скорее всего, что и в тот самый момент, когда «усатый старикан», как обозвал Матвей про себя Боярко при первой встрече, откопал в сугробах песка, растолкал и привел в его чувство – полуживого, ослабленного, едва способного двигаться и говорить, Матвею снилась она, милая блондинка, появившаяся в приемной начальника санчасти.

Машенька.

И не беда, что он видел ее лишь несколько секунд, именно она пришла к нему во сне, ставшем некоей пограничной зоной между прошлой жизнью и нынешней. Думал ли он тогда, впервые общаясь с ней в том сне, впервые дотрагиваясь пальцами до нежной кожи ее ладони, что она станет его ежедневной спутницей: и во снах, и в пустыне, круглые сутки будет рядом?


– А ты такая, реально красивая вся такая, – говорит он ей каждую ночь.

Она застенчиво улыбается и отводит глаза.

Солнце палит нещадно, океан песка – устрашающе бесконечен. Но во снах Матвея это не играет никакой роли. Они с Машей неторопливо шагают босыми ногами по приятно горячему, но ничуть не обжигающему песку, держась за руки. В свободной руке Маша несет сцепленные босоножки с украшением в виде цветков ромашки.

– А я прежде Вас не видела. Вы не из нашей части? – спрашивает она его.

Матвей служил в погранотряде в Сосновом Бору под Питером старшиной третий год по контракту. Был мастером спорта по плаванию и оказался в их подмосковной части, где служили и Захаров, и Боярко, и работала сама Маша, благодаря спортивным сборам по случаю предстоящих межокружных соревнований.

Первым делом Матвей предлагает обращаться на «ты».

– А откуда ты родом? – спрашивает Маша.

– Из Александрова, – отвечает он.

– Это такой город?

Она улыбается своей неповторимой ясной, лучезарной улыбкой, которую, как кажется Матвею, он видит только в своих снах.

– Да, это во Владимирской области, Золотое Кольцо России. Около трех часов… в смысле, от Москвы, с Ярославского вокзала или чуть больше… смотря, на чем ехать... Если на электричке, тогда дольше, ну а если на фирменном, на экспрессе, – Матвей утвердительно кивает головой, – это классно, даже жаль, что быстрее приезжаешь. Однажды, вот увидишь, мы с тобой обязательно поедем ко мне на фирменном.

– А в твоем городе много песка? – спрашивает Маша.

– Да, зимы у нас хорошие, настоящие зимы, русские. И снега по колено…

Матвей снова кивает, но, как бы что-то вспоминая, спрашивает:

– А на самом деле я видел, как ты улыбаешься?

Маша снова улыбается. На этот раз она даже обнимает его нежно-нежно, почти невесомо, едва дотрагиваясь, и шепчет чуть слышно, но так близко, что ему кажется, что он не слышит, а чувствует прикосновение ее голоса, ее горячего дыхания на своей шее:

– Все это не по-настоящему… Стоит захотеть, и ты сразу проснешься.

Горячие волосы девушки гладят Матвея по щекам, он от удовольствия жмурится и отвечает ей шепотом:

– Захотеть проснуться?… В смысле… Это как? Реально проснуться, чтобы ты не улыбалась мне и не обнимала? Нет, пусть лучше это будет настоящим, а сном будет то, другое.

– Все это не по-настоящему, – повторяет Маша и крепче прижимается к Матвею, – все это сон…

– А почему ты думаешь, что это сон? Может, этот сон – и не сон вовсе, а то, что как бы не сон, – сон?

Матвей никак не хочет соглашаться с Машей.

Первые дни, а точнее – ночи, в этом месте сон обрывался. Матвей просыпался, чтобы сменить друзей на ночной вахте. Обычно просыпался сам, будучи человеком военным и даже во сне помнящим о своем долге. Иногда, все же, его приходилось будить, и тогда он активно отмахивался, а, уже проснувшись, несколько минут лежал с закрытыми глазами, отчаянно надеясь вернуть сладкое оборвавшееся сновидение.

Сон же его замирал подобно видеофильму, в котором кто-то нажимал паузу. Постоянно в одном и том же месте. Постоянно перед ним в нереальной близости, но по-прежнему недосягаемой, оставалась Маша...

Но позже, после того, как путникам повстречался пес, у сна появилось продолжение…


Матвею удается-таки обнять Машу и даже несколько раз (о чем можно было только мечтать!) он целует ее в мочку уха, мягкую и податливую, касается губами нежного пушка на ее шее. Маша тоже обнимает его и ласкается к нему... Но вдруг он чувствует, как что-то больно толкает, даже почти ударяет его по ноге, пониже колена. Маша резко отстраняется и, глядя не на него, а точно сквозь него, раздраженно выкрикивает:

– Уйди, рыжий!

Матвей все еще удерживает ее в своих объятьях, но, уже очнувшись от сказочного гипноза, слышит эти обидные слова в свой адрес.

– Ты… не любишь рыжих? – растерянно говорит он, глядя на Машу и силясь понять, что же все-таки происходит.

Вдруг ее волосы на солнце вспыхивают ярко-золотым дико полыхающим пламенем, глаза становятся бесцветно-желтыми, лишь точечки зрачков, как прицелы, метят куда-то под ноги Матвея.

– Отстань! Не подходи ко мне! – выкрикивает Маша и, сильно толкая Матвея ладонями в грудь (получается, что она сама отталкивается от него), отскакивает на несколько шагов, едва не падает, теряя равновесие: – Бешеный пес!

– Да что с тобой? – говорит Матвей… И вдруг все происходящее предстает перед ним как будто со стороны. Он видит самого себя – удивленного, все еще ничего не понимающего – и Машу, которая чем-то напугана и неловко пятится от него. А за своей спиной видит пса. Того, что неделю назад брел за ними следом, но потом сдох. Матвей был уверен, что пес непременно сдох – настолько жалок и безнадежен был его вид. Подобравшись сзади, он тяжело дышит, рычит и скалится на Машу уже прямо из-под ног Матвея.

Как только восприятие происходящего вновь становится привычным, и Матвей обретает способность видеть своими глазами, здраво мыслить и двигаться, он резко разворачивается, заслоняет спиной Машу.

Вместо слюны из пасти зверя между сухими коричневыми клыками струями сыплется песок. Пес все рычит, скалится, прижимаясь к земле, и кажется – сейчас сама пустыня бросится на них.

Отходя вместе с Машей назад, Матвей прижимается к ней вплотную. Сердце в ее груди бьется быстро-быстро. Почему-то думается, что отступать больше некуда. Матвей отводит руку назад и действительно натыкается на что-то твердое. Пес делает шаг… Еще шаг… Приближается, не спеша, возможно чует, что загнал людей в тупик, им не скрыться, а запах адреналина, бурлящего в их крови, только усиливает чувство власти над ними.

На миг понимание собственной обреченности поглощает Матвея, подобно высокой океанской волне, но тут пальцы нащупывают в стене что-то выпирающее из нее, какой-то рычаг. Матвей хватается за него, догадываясь, что же это такое – дверная ручка, дверь! Это дверь, спасение! – нажимает на ручку что есть силы, дергает на себя, но она не поддается. Тогда он всем весом надавливает (на Машу?) на дверь. Дверь распахивается, и они вваливаются в нее и, не пытаясь устоять на ногах, падают. Матвей не успевает узнать, в порядке ли Маша, ничего ли не ушибла, потому что в дверном проеме вспыхивают глаза летящего в прыжке, зависшего на миг в воздухе зверя, и в отчаянии Матвей пинает ногами дверь и захлопывает ее перед его раскрытой и брызжущей песком пастью.

Раздается звук глухого удара. Слышно, как пес ударяется о дверь с обратной стороны…

…и дверь разлетается вдребезги. Матвей едва успевает прикрыть лицо. Но вместо щепок во все стороны летят колючие струи песка, прицельно попадая в рот, забиваясь в глаза… Когда же снова возвращается зрение (свет яркий, слепящий):

– Маша?… – неслышно говорит Матвей, – Маша!

Но нет ни Маши, ни пса, ни пустыни… А только свет… Яркий, белый свет…

* * *

Маша, Мария Перечница, была четвертым путником.

В эту ночь она, как обычно, вместе с Матвеем дежурила во вторую ее половину. И, как это часто бывало, перед самым рассветом, когда первый луч восходящего солнца вот-вот должен был показаться из-за горизонта, Матвей тихо уснул. Прилегла и Маша, опустившись на локоть, подмяв под себя оказавшийся рядом Сашкин рюкзак.

Трое мужчин мирно посапывали перед ней на расстеленных плащ-палатках. Старший из них, Валентин Михайлович Боярко, раскинувшись на спине, с открытым ртом тяжело дышал; веки заметно подрагивали, вероятно, вместе с ним переживая беспокойное сновидение. Губы подергивались, едва заметно шевелились, будто он разговаривал во сне с невидимым для Маши собеседником. Один раз она даже услышала, как Боярко тихо-тихо, но ясно и отчетливо во сне произнес три слова: «Вот это окно…». Что бы это значило? Но, как Маша ни пыталась прислушиваться, больше не уловила ни звука.

Возле Валентина Михайловича, свернувшись клубком, как ребенок, разве что не с засунутым в рот пальцем, громко сопел Сашка Захаров. В кулаке был зажат край плащ-палатки, которую уже столько дней он делил с Боярко. Что, интересно, ему снится? Наверняка, какая-нибудь из его девушек; наверняка, у него от них отбоя не было. Маша улыбнулась своим догадкам.

Матвей спал, лежа на спине, скрестив руки на груди. Маша успела заметить, что он всегда спит именно так и что сон Матвея всегда спокоен, а сам он во время сна выглядит так, как будто ему снится, что он спит либо парит на мягком облаке. Ни разу Маша не видела, чтобы у Матвея во сне что-нибудь шевелилось или дергалось: щека, рот, ресницы, чтобы он хоть раз во сне вздрогнул или как-нибудь иным образом шевельнулся. Зато он всегда запросто мог отключиться в любом положении, стоило только на минуту отвлечься. Сегодня так и вышло: Маша рассказывала ему, как однажды, в студенческие годы, ей с подругой удалось без билетов пройти на спектакль одного из московских театров и даже взять автограф у самого Олега Янковского! И на какое-то время, увлекшись своим рассказом, она мечтательно засмотрелась на звезды, а когда снова повернулась к Матвею, он улыбался, но его глаза уже были закрыты.

– Эй, – позвала его Маша, – э-эй, ты что, спишь?

– Конечно, он спит, – ответила она сама себе. – Кому интересно слушать женщину, даже если она, может быть, последняя на земле.

«Да-а, кто бы мог подумать, Мария Анатольевна, – думала Маша, – что Вам одной придется охранять сон троих мужчин в бесконечной, бесконечной пустыне, возможно в последние дни своей короткой, глупой жизни на пути к Восточному Дождю».

...Мария работала библиотекарем в отделе секретной литературы в той же, «Сашкиной» части. Она не была военнообязанной, но начальник библиотеки, старший прапорщик Синицын, очень рекомендовал ей поступить на службу, обещая уже чуть ли ни через месяц дать «ефрейтора», через год сделать старшиной или сержантом (Маша не разбиралась, что главнее), а там и до заветной звездочки младшего лейтенанта недалеко, правда, если разрешат пойти на курсы. Да и денежное вознаграждение военнослужащего было посущественней, чем зарплата простого гражданского библиотекаря. Так или иначе, Маша подала заявление на имя командира части о зачислении ее в списки личного состава.

Жизнь ее, как считала она сама, была серой и ничем не примечательной, не смотря на то, что была коренной москвичкой и всегда жила в столице. Лишь приятные воспоминания редких приключений юности, как вспыхивающие искорки, время от времени озаряли ее лицо грустноватой и мечтательной улыбкой. За плечами у нее красный диплом филфака, четыре с половиной года работы учителем литературы пятых-седьмых классов и скоро было бы два года в «секретке».

Но последним воспоминанием Маши был тот внезапно оборвавшийся день, когда в десять утра в библиотеке раздался телефонный звонок внутренней связи.

– Перечница, секретная библиотека, – как обычно, находясь на дежурстве, ответила Маша.

– Мария Анатольевна? – раздался в трубке выразительный мужской голос.

– Да, я слушаю вас, – улыбнувшись голосу, сказала она.

Маше было приятно, когда ее узнавали по телефону. Особенно мужчины.

– Мария Анатольевна, это Пушкарев, санитарная часть.

– Да, очень приятно… эм…

Маша тоже узнала голос полковника Пушкарева, начальника санчасти. Она помнила, что его зовут то ли Георгий Григорьевич, то ли Григорий Георгиевич, или как-то еще наоборот, но как было правильно, никак не хотело вспоминаться, поэтому ей пришлось просто повторить:

– Я вас слушаю.

– Мария Анатольевна, – третий раз обратившись к ней по имени-отчеству, Пушкарев сделал секундную паузу и продолжил, – вас не затруднит спуститься в санитарную часть?

Вопрос ввел Машу в некоторое замешательство, но она вспомнила про свое заявление и решила, что это наверняка должно быть связано с ее поступлением на службу, поэтому не без доли волнения сказала:

– Ладно… Прямо сейчас? А это надолго?

Войдя в санчасть, Маша удивилось, сколько там было народу!

Девушка попала сюда второй раз. Первый, когда в прошлом году во время профилактики гриппа спускалась за витаминами для сотрудников библиотеки, ей встретились лишь заспанный дневальный и дежурная медсестра Галка из соседнего дома.

В основном, это были мужчины в форме. Они входили в кабинеты, выходили из кабинетов, занимали очереди в другие, и Маша решила, что здесь проходит что-то вроде медицинской комиссии. Лица некоторых были ей знакомы. Сразу бросилось в глаза, что у большинства, если не у всех были нечищеные, даже грязные ботинки – то ли в песке, то ли еще в какой-то желтой дорожной пыли. Может после марш-броска или пешего перехода какого… Такими же пыльными были и брюки мужчин. А она знала, что в санчасть пускают только в сменной обуви и уж, наверное, в чистой одежде. Спросив у дежурного кабинет, который назвал ей Пушкарев, Маша прошла по коридору, также обратив внимание, что и на ковровой дорожке вдоль коридора тут и там желтели крупинки, а местами и целые кучки песка с отметинами следов рифленых подошв армейских ботинок.

«Какая-то антисанитария в санитарной части! Куда же вы смотрите?» – мысленно обратилась она к строгим лицам, видимо, известных работников медицины, глядящих на нее с рисованных портретов на белых стенах коридора вперемешку со стендами наглядной агитации о вреде алкоголя, наркотиков и беспорядочных половых связей в вооруженных силах.

Маша остановилась у нужной двери. Рядом было несколько человек в камуфлированной одежде, со звездами на погонах и медицинскими книжками в руках.

– Извините, вы все сюда? – обратилась к ним девушка, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Дамы вперед, – улыбнувшись, сказал ей высокий, широкоплечий офицер с по-мужски красивым, выразительным лицом, стоявший у самой двери и по виду, а может, возможно, самый старший из присутствующих по званию.

Слова прозвучали со странным акцентом, так что получилось: «Таммы фперет».

«Немец, что ли? Чего служит в нашей армии?» – подумала Маша. На погонах его расстегнутой почти до живота рубашки было по две большие офицерские звезды. Но Маша, хоть и считала, что научилась разбираться в погонах, вероятно, от волнения, не сумела определить его звание.

– Нет-нет, спасибо. Кто сюда последний? – Маша нерешительно повернулась к другим, но (о, упрямая мужская солидарность!) военные в один голос дружно забубнили:

– Что вы, проходите! Проходите, пожалуйста!

– Пропустите девушку! Да посторонись, не испачкай!

Так Маша оказалась в просторной приемной начальника санчасти, из которой еще две двери вели в кабинеты напротив друг друга. Там же на жестких стульях уже сидели: начальник вещевого склада старший прапорщик Боярко, молоденький офицер Александр Захаров – их она, естественно, знала, – и незнакомый ей молодой, рыжеволосый, веснушчатый мужчина крепкого сложения, поспешно с ног до головы осмотревший ее нескромным любопытным взглядом. Все они были в форменных майках защитного цвета и камуфлированных брюках, что само по себе не должно было вызвать у Маши удивления, ведь в армии, как часто доводилось ей слышать, все должно быть пусть безобразно, но однообразно. Но почему-то Маша сочла этот факт примечательным. До нее дошло, что их одежда была чистой, в отличие от военных в коридоре, высокие ботинки, начищенные, блестели.

– Машенька! – Боярко встал, приветствуя девушку. – А вас каким ветром сюда занесло?

Маша, не зная в самом деле, что она здесь делает, не зная с чего начать, хотела уже рассказать про свое заявление о приеме на службу, про звонок Пушкарева и даже про задуманные на некоторое отдаленное будущее лейтенантские курсы, но в этот момент открылась одна из дверей. В проеме появился начальник санчасти, полковник Пушкарев, и пригласил ее пройти за ним.


Последовавшие события стали для Маши одним размытым туманным видением. Определенно, решила она, у нее образовался некоторый провал в памяти, так как она решительно не помнила перехода от одного события к другому.

Все словно в туманной дымке. Вот она опускается в какое-то податливое медицинское кресло, утопая в нем, как в гамаке. Размытые образы людей в белых халатах заторможено передвигаются из стороны в сторону, некоторые из них заглядывают ей в лицо, приближаясь настолько близко, что она умудряется рассмотреть свое отражение в их глазах. «С воз-з-з-вр-ращ-щ-ще-ением», – слышится чей-то далекий низкий голос, звучащий как на замедленной пленке. Она понимает, что говорит это тот человек, которого она видит, хоть лицо его скрыто марлевой повязкой. Вот внезапная холодная влага щекочет руку в месте локтевого сгиба. Маша чувствует запах спирта. Резкая боль от укола впивается в нее стальным жалом и растекается по всему телу, бросая в дрожь и обволакивая темнотой все вокруг.

Ей кажется, что кресло качается как на волнах. Когда темнота рассеивается – снова туман. И вдруг становится холодно. Даже не холодно, но как-то противно зябко, мокро. Вся одежда на ней прилипшая и промокшая до нитки, точно на нее вылили ведро воды. А в тумане снова белые халаты, лица. Маша дрожит, рассматривая красные молнии кровеносных сосудов в чьих-то снова приблизившихся к ней глазах. Вот она видит, как двое санитаров ведут мимо какого-то человека. Его голова висит на груди, он едва передвигает ноги. Маша узнает в нем рыжеволосого незнакомца из приемной. «Стоп, я его знаю, – думает она, – это же Матвей». Маша точно знает, что это Матвей, но не может сообразить, откуда он ей знаком, и откуда она знает его имя, ведь только что впервые увидела его несколько… (чего? минут, часов?) …назад, в приемной санчасти.

В полулежащем положении Маша замечает, что ее ноги обуты в черные военные ботинки, в которые заправлены хлопчатобумажные камуфлированные брюки. На ботинках налипший, но уже высохший песок, в складках брюк Маша тоже песок. Много песка. Как у тех мужчин в коридоре. «Откуда песок? – думает она. – Что на мне надето? Почему я мокрая? Где мои ромашки? Босоножки с белыми ромашками, где?» – «Машенька, а вас каким ветром сюда занесло? (голос Боярко)» – «Да, что я здесь делаю? Нет, что со мной делают? Почему я в песке? Что, черт возьми, вообще происходит?» Маша не может и не успевает найти ответы на эти вопросы, потому что мысли вновь обрывается неожиданным прикосновением к ее руке ледяной проспиртованной ваты, и темнота поглощает ее прежде, чем накрывает новая волна боли от укола…

Следующее, что почувствовала Маша, была жара…

…и вода, осторожно втекающая в рот, сквозь пересохшие губы, капли, брызгавшие на ее лицо.

«Дождь! Это Восточный Дождь», – неожиданно пришло на ум.

– Восточный Дождь, – чуть слышно произнесла она и открыла глаза.

– С возвращением, – ответил ей человек, на руках у которого она лежала.

Это оказался рыжеволосый молодой человек из приемной и ее кошмарного видения. Кажется, это… Матвей. Одной рукой он поддерживал голову девушки, а в другой была алюминиевая фляжка в матерчатом чехле.

– Что вы сказали? Кто вы?

Маша вздрогнула и сделала усилие приподняться, но на это не было сил.

– Меня зовут Матвей, – сказал рыжий, – можно на «ты». Постарайся сильно не напрягаться, силы тебе еще реально пригодятся.

– Я знаю, – сказала Маша и, испуганно глядя на него, спросила: – Где я?

– В пустыне, – услышала она чей-то голос рядом.

С трудом повернув голову, в метре от себя Маша увидела сидящего на коленях, облаченного в камуфляж Александра Захарова. Такая же одежда была на Матвее и на ней самой. Возле Захарова, сосредоточенно пересыпая из ладони в ладонь горсти песка, сидел хмурый Боярко.

– Так точно, товарищ майор! «По самое не хочу», – добавил он, внимательно наблюдая за рассыпающимся песком.

– Только не спрашивай, как мы тут оказались, ладно? Мы все равно не знаем, – Захаров попробовал улыбнуться, но улыбка сорвалась с его лица, как плотва с крючка.

– А вас зовут Александр? – спросила его Маша.

– Да, Сашкой меня зовут, – сказал Захаров и рухнул на расстеленную перед ним плащ-палатку. – Можно на «ты». А это Михалыч, помнишь его?

Он указал рукой на сидящего возле него Боярко.

– Здравствуйте, Валентин Михайлович, – сказала Маша.

– Здравствуй, Машенька, – сказал Боярко, прикурив сигарету и выпустив из ноздрей струи густого дыма, – еще раз.

С того дня прошло… Неизвестно, сколько дней прошло с того дня.

Маша уже всерьез задумывалась и боялась, что однажды у нее не получится встать, сделать следующий шаг, не получится сделать вдох. Она боялась, что однажды закончится еда, что будет нечего пить, и что дождь, такой желанный и спасительный Восточный Дождь, может так никогда и не пойти. Ей было жалко себя за те мучения, которые приходилось переживать. И мысль о том, что они, возможно, – последние люди на земле, выжившие не известно после какой катастрофы и какого катаклизма, нисколько ее не утешала. Маше хотелось плакать, хотелось реветь, хотелось, чтобы ее жалели, обнимали и успокаивали, и целовали в макушку.

Глядя в песочную бесконечность, перетекающую в небо и казавшуюся в предутренний час бледно-голубой, она готова была тихо расплакаться, глаза почти наполнились слезами. Но вдруг прямо под собой она почувствовала как зашевелился песок.

Она едва не вскрикнула от испуга и подскочила. Глаза мгновенно высохли. Маша сперва даже не поняла, что это и где. Настойчиво вибрировал и жужжал вещмешок Захарова, на котором она лежала, как на подушке. Теперь, даже не соприкасаясь с ним, Маша ясно слышала исходившее от него прерывистое глухое гудение. Она принялась будить спящих товарищей

– Эй! Эй, ребята! Сашка, Сашка, Матвей! Просыпайтесь! Просыпайтесь скорее!

* * *

Только накануне вечером состоялся разговор, которого, как выяснилось, ждали все. Но не Сашка стал его инициатором, несмотря на то, что он упорно вынашивал мысль поведать товарищам о своих ночных видениях. Зато Маша, сделав последний мелкий глоток воды из своей фляжки, задумчиво глядя на перевернутое книзу горлышко, на свесившуюся и надолго задержавшуюся на краю каплю, которую она все же успела схватить губами за миг до ее падения, как бы невзначай произнесла:

– Мне сегодня снился дождь…

Никто бы и не услышал этой реплики, если бы не следующие ее слова:

– …каждую ночь снится.

Она обвела мужчин печальным взглядом.

Боярко и Матвей до этого занимались чем-то своим, может, готовились ко сну, но после услышанных слов как-то встрепенулись и повернулись к ней, словно прозвучало что-то из ряда вон.

– Что вы так на меня смотрите? И песик этот тоже, худенький, бедный, снится… Все бегает так вокруг меня, бедный, лает весело так, словно тоже дождю радуется… Но близко не подходит, наверно, промокнуть боится, глупенький. Он-то не понимает, что всего лишь снится мне. Ночь за ночью, ночь за ночью…

– Да, мне тоже, – как-то отрешенно и в никуда ответил ей Захаров и, сделав некоторую паузу, добавил: – ночь за ночью.

– Что «ночь за ночью»? – почти в один голос выпалили Боярко и Матвей, теперь оба неотрывно глядящие на Захарова.

– Тебе тоже снится Дождь? – спросила Маша.

– Нет, но…

Он оторвал взгляд от пламени и заметил, что все внимательно смотрят на него, понимая наверняка, сегодня будет сказано много слов.

– Нет, – сказал он, – мне не снится дождь. Каждую ночь я вижу другой сон. Мне снишься ты, Матвей (он ткнул пальцев в его сторону), и тоже этот пес. Снится, что просыпаюсь здесь, в пустыне, ранним-ранним утром, солнце едва показалось из-за горизонта, и вижу этого пса… Он и разбудил меня…

– Тот самый? – перебил Боярко.

– Тот самый.

Сашка пересказал свой сон, добавив, что собирался сделать это уже давно, но сомневался, нужно ли.

– Что значит, «нужно ли»? Так точно, товарищ майор! Конечно, нужно! В конце концов, не один ты тут такой, – сказал Боярко, – Мы все тут такие, похоже.

Тяжело выдохнув, он рассказал свой не менее странный сон от начала до конца, вплоть до вкуса собачьей крови, обратившейся белым песком, и описания безжизненных городских построек.

– Слышите, народ, – вдруг включился в разговор Матвей, – А кто-нибудь вообще реально помнит, что было после санчасти? Ну, в смысле… Вот мы пришли, вот сидим, вот появился этот… Ну, как его?

– Пожарский? – угадал Боярко.

– Да, Пожарский.

– Пушкарев, – поправила Маша и тут же внезапно вспомнила: – Геннадий Геннадьевич.

– Неважно! – отмахнулся Матвей, – Кто-нибудь помнит хотя бы, как вышел оттуда, куда пошел и вообще? Я, например, реально помню только, как вошла ты, Маша, потом мы все пошли к этому… Пожарскому. Ну, в смысле, Пушкареву. Потом туда же позвали тебя, Сашка, потом Вас, – он кивнул на Боярко, – а потом… – он вдруг замолчал и как-то потупил взор.

– Что потом? – спросил Захаров.

Матвей поднял глаза на товарищей – они глядели на него, Маша, словно подгоняя его с ответом, выразительно закивала.

– А потом, – продолжил он, – я сам ничего не помню. Реально. Единственное помню, вроде, что-то кололи мне, и какие-то люди… двое... под руки вели меня куда-то. Усадили на какое-то кресло. По-моему, в этой же, в санчасти. В смысле… сам я, вроде, как не мог идти. Не помню, кто и куда вел меня. А потом – все. Жара, пустыня эта вокруг.

– Я видела, как тебя вели, – грустно сказала Маша, на ее щеке блестела дорожка после только что пробежавшей слезинки.

– Я не знаю, как и почему это помню, – сказала она, глядя на Матвея, – но я помню это! Помню, что я полусидела, полулежала в каком-то кресле, перед глазами пелена тумана, вокруг стены, такие молочно-белые, и вдруг мимо меня проходят люди в белых халатах и ведут, даже почти что волокут тебя, потому что сам ты почти не можешь переставлять ноги. Я с тобой тогда еще как бы была не знакома, но по твоим коротким, ярко-рыжим волосам поняла, что это тот парень, что был в санчасти, сидел рядом с Сашей и Валентином Михайловичем, то есть ты. Но я все же откуда-то знала тебя и что твое имя Матвей.

– Куда меня вели?

– Я не знаю, я не могла двигаться, не могла даже повернуть голову… И, наверно, глазами тоже не могла двигать. Просто видела то, что было передо мной.

– Что еще ты видела, Маша? – спросил на этот раз Захаров.

– Несколько раз ко мне подходили люди в белых халатах, и, когда подходили совсем близко, было видно, что они в марлевых повязках. Они заглядывали мне в лицо, тоже делали какие-то уколы, уходили снова. Больше никого я не видела. Но тогда на мне уже была эта одежда и ботинки, и я была мокрая… Как они на мне оказались, я тоже не помню. А потом вот… жара, сухость. И вода… Когда ты поил меня, – она снова посмотрела на Матвея, – мне вдруг пришла мысль про Восточный Дождь. Я не знаю, что это значит, но теперь каждую ночь я под этим чудесным, приятным и теплым дождем.

На некоторое время возникла пауза, но Маша снова первой нарушила молчание, сопровождавшееся лишь потрескиванием дров в костре:

– Матвей, а что тебе снится? Ты ведь ничего еще не рассказал?

– А, ничего, в смысле… Ерунда, – сказал Матвей как бы равнодушно, но, если бы было светло, все заметили бы, что он мгновенно покраснел.

– Мне снится дверь, и я каждую ночь открываю ее, проваливаюсь в нее, падаю… и все… больше ничего, реально.

– Как ничего? – возмутился Боярко. – А ну рассказывай, реальный ты наш парень!

– Ну, снится еще этот пес, что и вам… Ну, иду я, в смысле, по пустыне…

Матвей более-менее связно рассказал товарищам о его «ночной прогулке» по пустыне, о внезапно налетевшем на него звере, из пасти которого вместо слюны сыпался песок, и о возникшей за спиной двери, повернув ручку которой и провалившись в нее, он спасается, но теряет зрение от слепящего белого света. Обо всем, что касалось присутствия Маши в его снах, он старательно умолчал.

* * *

Маша принялась трясти за ботинок Матвея, но тот и не подумал просыпаться, а просто убрал ногу. Зато вскочил Боярко. Увидев перед собой встревоженную Машу, полез в карман за сигаретой.

– Что случилось?

– Валентин Михайлович, смотрите!

– Что такое?

Маша пальцем показывала на вещмешок. Он все еще чуть слышно гудел. Боярко дернул Захарова за ногу.

– Михалыч, – прохрипел сонный Захаров, – ты чего?!

– Смотри сюда! – он ткнул рукой его мешок.

Сашка спросонья не понял в чем дело, неуклюже подполз к рюкзаку и схватил его. Вибрация передалась его рукам, он, мгновенно ощутил зуд в челюстях и полез в мешок. Достав оттуда вибрирующий «электронный компас», Захаров впервые ощутил в нем признаки работоспособности, нажал на кнопку сбоку и открыл крышку прибора. На окне сообщений мерцали буквы, сложенные из красных перекладинок, как на экранах привычных электронных часах. Сашка опустился на колени и показал друзьям высветившиеся слова:

Требуется подзарядка.

– Михалыч, батарейки! – выкрикнул Сашка, не отрывая взгляд от экрана трясущегося в его руках прибора.

– Так ты ж забрал, у тебя они!

Сашка быстро, но осторожно опустил прибор на плащ-палатку и стал шарить по карманам.

В этот момент открыл глаза Матвей.

– Маша?... – все еще пребывая во сне, он неслышно пошевелил губами, сел и вслух сказал: – Вы чего шумите?

Когда были вставлены батарейки, вибрация прекратилась, окно сообщений погасло.

– Ну, и чего дальше? – сонно сказал Матвей, глядя на товарищей, неподвижно уставившихся на прибор.

Но на этом все и закончилось. Матвей лениво переместился к ним. «Стали как статуи», – про себя заметил он и спросил:

– На что вы там уставились?

Он посмотрел на уже вновь безжизненный «электронный компас», но, увидев, что ничего на самом деле не происходит, полез в свой рюкзак за завтраком.

– Долго вы будете так стоять?

Его примеру последовал Боярко. Захаров никак не мог оторваться от погасшего экрана в надежде на любую деятельность прибора, хоть толком и не знал, чего полезного можно от него ожидать.

– Саш, давай завтракать, – сказала Маша, но тот не отреагировал.

– Саша, – она положила руку ему на плечо, – ты слышишь меня?

Собираясь что-то ответить, он посмотрел на Машу и увидел в ее блестящих глазах какую-то безысходную, казавшуюся безграничной, печаль. В уголках ее глаз обозначились тоненькие морщинки усталости. И что-то надорвалось, перевернулось в нем. Сашка вдруг почувствовал великое, почти непреодолимое желание крепко-крепко обнять эту девушку, изо всех сил прижать к себе, спрятать свое лицо в ее волосах, вдыхать, вдыхать их запах, гладить и говорить, что очень скоро, очень-очень скоро все будет хорошо…

И в эту секунду небо на востоке озарилось зеленым светом, и со стороны города прозвучал выстрел.

Все вздрогнули и повернулись на звук. Матвей подавился первой же ложкой тушенки и закашлялся. У Боярко выскочила из руки ложка, но он успел ее поймать. Маша ойкнула и обеими руками схватила Захарова за плечи. Тот вцепился в нее. Над красным рассветным солнцем, почти полностью поднявшимся над засыпанными песком городскими постройками, в небо взмыла ослепительная зеленая ракета, окруженная облаком зеленого света. Круглое бледное облако невесомой скатертью легло на песок, застелив также несколько домов. Путники застыли в безмолвии, стоя на коленях, провожая взглядами полет ракеты. Это длилось не более десяти растянувшихся до вечности секунд. Боярко все так же, не переставая жевать, первым вслух предположил:

– Щас будут еще две.

И оказался прав. С небольшим, но, все же, излишним промежутком после того, как первая ракета достигла своей высшей точки, взлетела следующая, тоже зеленого цвета. Почти две секунды спустя, раздался звук выстрела. Это должно было означать, что человек, запустивший в небо эти сигналы, находился на определенном отдалении от них, возможно даже, не на самой окраине города. Казалось, ракеты выпущены вертикально вверх, отчего было неясно, в какую сторону стреляли: то ли в их направлении, то ли в противоположном. Поэтому также было непонятно: видел ли их стрелявший или выстрелы адресованы не им. Но что за чушь?! Конечно, сигналы поданы им! Иного и быть не может! Как только в небе появилась третья зеленая ракета, почти в один голос все воскликнули:

– Три зеленых!

– А ну, смотри! – скомандовал Боярко.

Это было лишним. Сашка уже достал планшет с условными обозначениями сигналов ракет и спешно вел по нему указательным пальцем.

– Что? Что это? – не унимался Боярко.

– Три зеленых, это… – Сашка отыскал нужное обозначение в планшете, и его брови удивленно поднялись, – это значит: «Взаимодействующее подразделение на расстоянии зрительной связи».

– Ерунда какая-то, – сказал Боярко.

– Что? Кто-то увидел нас? Да? – спросила Маша.

– Это мы, что ль, взаимодействующее подразделение? – спросил Матвей.

– Откуда стреляли?! – выкрикнул Захаров. – Кто-нибудь видел, откуда они вылетели?

– Заряжай пистолет! – снова руководил Боярко, – Надо ответить, что сигнал принят!

Но к тому времени, как Захаров достал из кобуры СПШ, ловким движением нажал на стопор, переломил ствол и вогнал в него первый патрон, а третья зеленая ракета достигла своей максимальной высоты, – небо над горизонтом осветилось ярким розовым облаком и раздался четвертый выстрел.

От неожиданности Сашка даже выронил планшет. Вверх летел красный сигнальный огонь.

– А это еще что за… – вырвалось у Матвея, – в смысле, я не понял?

Кусочек пищи выпал у него изо рта и упал на его колено.

– Красная, – заметила Маша.

– Наверно… это следующее, – неуверенно предположил Захаров, поднимая планшет.

– Точно так, товарищ майор! Ты молодчина, Сашка, – подтвердил Боярко, – погоди пока стрелять.

– Что следующее? – не поняла Маша.

– Следующий сигнал, – объяснил Боярко.

Путники с любопытством следили за полетом красной ракеты, которая, изящно перегнув вершину своего полета, стала медленно опускаться и погасла, догорев в сотне метров над землей.

– Ну и что дальше? – обращаясь непонятно к кому, спросил Сашка.

– Ничего не понимаю, – разочарованно сказал Боярко, – это вообще ерунда какая-то.

Он поднялся и сделал несколько неопределенных шагов в сторону города. Его примеру последовал Сашка, на ходу доставая патрон из ствола, а за ним и Маша. В тихом недоумении они всматривались в неподвижный пейзаж песочного города, тщетно пытаясь различить хоть какое-нибудь возможное движение среди домов или дождаться нового сигнала. От красного восходящего солнца начинали слезиться глаза.

– Дай сюда планшет!

Боярко вдруг выхватил планшет из Сашкиных рук и принялся что-то нервно на нем выискивать.

– Ты что там хочешь найти? – спросил Сашка.

– Два зеленых, один красный, – ответил Боярко, водя пальцем по планшету.

– Да не выдумывай, Михалыч, зеленых ведь три было…

– Да хоть десять! – перебил Боярко. – Первый наверняка был предупредительным, просто, чтобы его заметили. Так тоже делают… Иногда… Я читал… В уставе… Или где-то… После него был промежуток, видел? А потом три – и есть сигнал! Понял?

– Ну и что ты хочешь этим…

– А вот что! – снова не дал ему договорить Боярко. – Ха-ха! Ну, конечно, я так и знал!

– Чего там такого?

– Да вот что! – Боярко радостно тыкал пальцем в планшет. – Два зеленых и красный – значит «Удерживать взятый рубеж»! Удерживать рубеж, Сашка! Это значит, мы дошли, землячок! Дошли, ха-ха! Понимаешь?

Боярко, рассмеявшись, хлопнул Сашку руками по плечам и приветственно их потряс. Сашка взял у него планшет. Из-за его спины в планшет заглянула Маша. Боярко, скрестив руки на груди, довольно кивая и улыбаясь, смотрел на город.

- Мы это сделали! Так точно, товарищ майор!

Матвей так и сидел на своем месте с открытой банкой тушенки в руках.

– Ты все прочитал? – подняв лицо к Сашке, тихо спросила Маша.

Он закивал.

– До конца?

– Михалыч, – позвал его Сашка, – ты не совсем правильно понял значение сигнала. Ты не дочитал до конца. Здесь же три варианта. «Удерживать взятый рубеж» значит в условиях военного времени…

– Все ерунда, Сашка, – только отмахнулся Боярко.

– Да послушай же! В мирное время сигнал означает «Продолжить движение по маршруту», а при стихийном бедствии – «Ожидается изменение погодных условий», – Сашка развел руками, – и каким же сигналом руководствоваться?

– Не знаю, Санька. По мне – так первый в самый раз, – все так же, глядя на город, но уже не так весело сказал Боярко, – Заряжай пистолет. Что бы это ни значило, надо им ответить.

– А изменение погодных условий, это, наверное, про дождь, так ведь? – голос Маши дрогнул, из обоих глаз сорвалось по слезинке.

– Нет, я так, реально, больше не могу, – послышался сзади голос жующего Матвея, – не знаю, как вы, господа офицеры и прапорщики, а с меня хватит. Я пошел…

Сашка тем временем повторно зарядил пистолет, поднял вытянутую руку:

– Внимание. Маша, закрой уши, сейчас будет громко.

Маша не заставила повторять дважды, закрыла уши ладошками, зажмурилась, даже пригнулась и вообще как-то вроде уменьшилась.

– Внимание, – повторил Захаров и потянул тугой спусковой крючок.

Выстрел прозвучал необычайно громко, звонко, уши мгновенно пронзило и заложило, но от запаха отстрелянного заряда потянуло ностальгией.

– Ух, хорошо! Хорошо пошла! – в один голос воскликнули Захаров и Боярко.

Вверх, будто желтохвостая комета, летела сигнальная ракета, освещая небо, песок и восторженные лица людей.

Не отрываясь от зрелища, Захаров вновь откинул ствол, достал, понюхал, довольно улыбнулся и выкинул стреляную картонную гильзу. Боковым зрением он видел Машу, которая хоть и сильно жмурилась и прикрывала уши, но вместе с ними наблюдала за лучезарным полетом термического заряда.

Они втроем не слышали, как Матвей за их спинами встал и поднял свой вещмешок, и как в эту же секунду мешок Захарова, валявшийся позади них, снова едва заметно завибрировал и чуть слышно загудел. Но путники, оглушенные выстрелами, этого тоже не слышали. Сашка еще трижды повторил процедуру заряжания, выстрела, извлекания гильзы, выпустив все ракеты, нарочно выдержав паузу после первого выстрела, следуя примеру стрелявшего из города. И все три раза они с Боярко и Машей с восхищением наблюдали яркий полет ракет.

Сигнал, означающий, что приказ ясен или, что сигнал принят, был подан. Хоть и неизвестно, кому.

Все еще находясь в потрясении от случившегося, трое путников смотрели на безжизненный пейзаж утреннего города. Но, спустя секунду-другую, за их спинами раздался приглушенный хлопок.

Как раз такой, какой бывает, когда захлопывается дверь. И поэтому прозвучавший весьма странно.

– Далеко собрался? – обернувшись, спросил Сашка, и ему сделалось не по себе.

Он сильно дернул за рукав Боярко.

– Чего ты… – сердито начал Боярко, но, обернувшись, вдруг осекся, – Мать честная, да как же это может…

Маша, когда повернулась и увидела это, пошатнулась и, не устояв на вмиг обессилевших ногах, упала на колени, у нее началась истерика.

Матвея не было.

В трех метрах от них на синем фоне бесконечного неба и желтом – бесконечного песка, возле тлеющего костра, их вещей и недоеденной банки тушенки на глазах рассыпался силуэт закрытой двери из желтого песка, тая и разлетаясь невесомыми крупицами на холодных волнах утреннего ветра.

Дверь походила на обычную межкомнатную или офисную, кабинетную дверь с обычной ручкой-рычагом, только полностью состоявшую из песка. Она не висела ни на каких петлях, не крепилась ни к какой дверной коробке, не удерживалась по бокам стенами, не служила проходом из одного помещения в другое. Она просто стояла на песке, даже не воткнутая в его сыпучую массу на кукую-то часть своего полотна, а держалась на поверхности, точно внизу был паркет или другое твердое покрытие. Перед дверью лежал, словно оброненный, вещмешок Матвея.

Сам не понимая, что делает, Захаров рванулся вперед, схватился за ручку двери и что было сил дернул на себя, едва не завалившись на спину. Дверь тут же рассыпалась в песочную пыль, обдав лицо Захарова колючим песком.

* * *

Город встретил путников на закате следующего дня. Молчаливых и угрюмых. Сашка на всякий случай переложил «электронный компас» во внутренний карман своей куртки. С момента исчезновения Матвея они обмолвились едва ли парой-тройкой слов. Хотя о чем теперь было разговаривать, во что верить, к чему стремиться? Какой смысл таился в их дальнейшем движении на восток?

Что сказал Матвей? «Я ухожу»? Или «Я пошел»? И ушел. Вот так вот – хлопнул дверью и просто «ушел». В самом деле, в пустыне ведь хватает дверей, которые можно открыть и выйти в них, оказаться у себя дома, в прохладной постели, или под холодным душем или перед огромным холодильником, доверху набитым ледяным пивом. А что? Чем не вариант? Я что, не реальный пацан, что ли? Тоже сейчас открою дверь и уйду. Михалыч, ну, давай, я пошел. За Машей присмотри, проводи до дому. Как ты говоришь? Так точно, товарищ майор? Именно так я и сделаю. Так точно, товарищ майор! Вот только какую бы выбрать? Глаза разбегаются.

Нервно посмеиваясь над нелепостью происходящего и над собственной безысходностью, Захаров безучастно переставлял ноги, замыкая короткую цепочку жизни, перемещающуюся сквозь желтую бесконечность, теперь состоящую из трех звеньев.

На удивление путников в рюкзаке Матвея оказалось пять полных пластиковых бутылок воды, столько же банок консервированных каш и, что странно – ведь Матвей не курил – несколько пачек «Дымка» без фильтра, таких сигарет, какие обычно включаются в сухой паек для курящих. Продукты были распределены между мужчинами, фляги наполнены водой.

Пополнению запасов табака Боярко едва ли порадовался. Последние два дня он даже почти не курил. Он не хотел вспоминать и думать о том, что случилось вчерашним утром. Не хотел этого понимать и принимать, но так или иначе Матвея теперь с ними не было. Боярко не искал тому объяснения, не интересовало его и то, что будет или может быть дальше. Его по-прежнему волновал только город. А одно из возможных значений принятого сигнала «удерживать взятый рубеж» стало ни чем иным, как явным предзнаменованием того, что город и есть тот самый «взятый рубеж» и именно здесь их ждет награда за пройденное испытание. Где и как должно это произойти, он пока не знал, но был абсолютно уверен, что скоро все станет ясно, что скоро мучения прекратятся.

Маша тихо плакала. Или, можно сказать, не плакала, а просто не противилась слезам, которые второй день просто текли по лицу. Она думала, что недалек тот день, когда вместе со слезами на солнце испарится последняя капля сил и терпения, и она в изнеможении рухнет в песок и увязнет в нем, как в болоте. Она шла в цепочке второй, глядя под ноги, но не видела ничего. Что нового могла она увидеть в каждый из проведенных в пустыне дней? Как исчезнет Сашка или растает спина идущего впереди Валентина Михайловича?

«Что воля, что неволя, все равно», – вспомнились слова из давно и несправедливо забытой детской сказки. Вот ведь, когда вспомнились! Как нельзя к месту. Маше захотелось громко рассмеяться, но на это удовольствие сил не оказалось. Только, как по команде «Марш!» с глаз сорвались очередные слезинки.

Прошлой ночью мужчины, не сговариваясь, дежурили вдвоем всю ночь, устроив ночлег под открытым небом, чтобы не тратить силы на лишние метры до ближайших городских построек. Боярко был удивлен решению Захарова не спать, но тот был тверд в своем выборе. Причиной оказался его сон, который на следующую же ночь после исчезновения Матвея изменился и весьма насторожил его. Сашка рассказал об этом товарищам.

Все происходило как и раньше: пес также его будил, увлекал за собой, также появлялся Матвей. Но Матвей теперь не шел за псом сразу, а сперва опускался на корточки рядом с Сашкой, улыбался и говорил:

- Я уже там, старлей.

- Где там?» – спрашивал Сашка, на что Матвей, перестав улыбаться, отвечал:

- Пошли, я покажу. Я уже реально знаю, куда идти.

Но особенно встревожило Сашку то, что он мог теперь свободно встать, тело слушалось и беспрекословно подчинялось его воле. Он мог свободно встать и пойти за товарищем, но не делал этого, а лишь в нерешительности смотрел вслед удаляющемуся Матвею.

Маша уснула до рассвета. Ласковый Восточный дождь, омывающий ее во снах, повторяющихся каждую ночь, был в этот раз особенно свеж и мягок. Ладонь ее спутника, крепко сжимающая ее маленькую ладошку, казалась особенно надежной и в то же время необыкновенно нежной, и Маша гладила ее чуткими тонкими пальцами. Девушка улыбалась, подставляя лицо крупным каплям, смеялась и кружилась в объятиях своего кавалера – старшего лейтенанта Александра Захарова.

На нем был парадный офицерский мундир, строгий и выглаженный. Накрахмаленный воротничок белой рубашки сиял как зеркало, вобравшее в себя и отражающее солнечный свет, несмотря на то, что была промозглая ночь и небо, облаченное в черную мантию Восточного дождя…

Холодная капля упала ей на щеку, потекла по ней, и Маша проснулась. Заморгала от яркого солнечного света, потерла глаза.

– Уже утро? – спросила она у находившегося рядом Захарова.

Сашка стоял рядом, его тень падала на Машу, тем самым оберегая от солнечных лучей. Лучи же горящим веером очерчивали Сашкину фигуру, и Маше был виден только его черный силуэт.

Сашка не ответил, впрочем, это было лишним. По местонахождению солнца, целиком обхватившего Захарова горячими лучами, Маша поняла, что сейчас может быть около девяти часов утра, если время в этом месте имело какое-то значение. Солнце уже накалялось, и вряд ли наступающий день будет чем-то отличаться от множества предыдущих. Сашка опустился на корточки, протянул ей фляжку, Маша зажмурилась, села, молча взяла, сделала маленький глоток, затем еще два.

– А где Валентин Михайлович? – спросила Маша, заметив отсутствие прапорщика.

– Пошел пройтись, – сказал Сашка и кивнул в сторону неуклюжего двухэтажного кирпичного здания – ближайшей на их пути городской постройки. По направлению к этому дому тянулась волнистая, почти не тронутая ветром цепочка следов старшего прапорщика.

Дом казался неуклюжим, как выяснилось, из-за того, что окна нижнего этажа выглядывали прямо из песка, да и входной двери видно не было вовсе. «Кафе бистро», «Мотель», «Шашлык», «Куры гриль», «Всегда холодное пиво» гласили многочисленные блеклые банальные вывески на фасаде этого здания. На «холодном пиве» внимание сосредоточилось несколько дольше. Впрочем, ни о шашлыках, ни о пиве, ни даже о воде мечтать не следовало.

Сперва показалось, что вывески находятся слишком низко от земли, но, когда люди подошли ближе, стало понятно, что все висит там, где и положено висеть, даже выше, чем обычно, чтобы въезжающие в город туристы заблаговременно ознакомились со всем перечнем предлагаемых блюд и прочих услуг. Просто земля подобралась высоковато. От этого и показалось, что дом двухэтажный. Песок проглотил полностью первый этаж и наполовину второй.

– Вот так вот… – сказал Боярко, подняв брови, и закурил впервые, как заметил Сашка, после исчезновения Матвея. И это не могло не радовать, поскольку слова, сказанные им, тоже были едва ли не первыми.

Сашка подошел и, нагнувшись, заглянул в одно из пустых окон, шагнул сперва одной ногой, пробуя твердость грунта, затем зашел внутрь.

Изнутри стены были такими же, как и снаружи, точно сделанными из песка, – ничего похожего на какую-нибудь внутреннюю отделку, никакой мебели. Кроме песка, более чем наполовину проглотившего комнату, ничего внутри не было. Потолок находился в полутора метрах от «пола», поэтому пройтись по комнате получалось лишь пригнувшись да еще и полуприседом. Комната оказалась просторной – пять окон в ширину. Судя по железным крюкам, торчавшим из потолка в ряд в трех местах на равном удалении друг от друга, можно было предположить, что прежде на них висели люстры. «Или лампы над бильярдными столами», – почему-то представилось Сашке. Он подергал один из них – сидел прочно. Более никаких признаков некогда существовавшей в этом месте жизни, в помещении обнаружено не было. Опустившись на корточки, выглянув в дверной проем (двери отсутствовали, так же как и оконные рамы), Сашка увидел коридор, откуда открывался вид на другую такую же комнату, в какой он находился сейчас. Там, как и в этой, ничего не привлекло его внимание.

Расположение этого дома, несколько удаленного от других построек, и столбов, что стояли двумя относительно стройными рядами справа и слева от них и могли когда-то служить линией электропередачи, наталкивало на мысль, что путники находились и двигались по трассе, действительно приблизившейся если не к крупному, то, к какому-никакому, но городу. В некоторых местах под тяжестью осевшего песка провода просели до уровня плеч. Дома были видны повсюду. Даже пяти- и девятиэтажки, насколько можно было об этом сделать выводы по их возвышению над песком. Вот только все окружающее казалось сделанным из того же сухого желтого песка и как будто обращенным чьим-то злым заклятием в камень.

* * *

Почти целый день путники шли по широкой дороге, которая когда-то была городской улицей и, если не главным проспектом, то, несомненно – одной из крупных. Все дома, как один, представляли собой одинаковые шестигранные прямоугольные геометрические фигуры, частично погруженные в песок. Разница была лишь в их габаритах, количестве видимых этажей и оконных проемов. Но, не смотря на такое однообразие архитектуры, побледневшие и местами потрескавшиеся вывески на стенах домов, расположенные при нынешних обстоятельствах на уровне пояса, а кое-где едва выглядывающие из песка, придавали им когда-то самые разные назначения: от продуктовых магазинов до юридических консультаций. Встретились даже соответствующих габаритов «кинотеатр Солнечный», «библиотека финансиста», «почтовое отделение № 0…» (окончание номера было неразборчиво). Но ничем, кроме вывесок и табличек с названиями улиц, кубы городских зданий один от другого не отличались.

Улицы пересекались практически под прямыми углами. Перпендикулярно проспекту Красных Комиссаров, по которому путники вошли в город, стелилась узенькая полоска улицы Ясной, дома вдоль которой были одно-, редко двухэтажными. Прямоугольные таблички с номерами домов и названиями улиц были почти на каждом доме. Дворы прямоугольных кварталов представляли собой просторные открытые участки, подобные футбольным полям, отгороженные друг от друга стенами желтых домов.

Валентин Михайлович Боярко, невесть откуда черпавший силы, забегал чуть ли не в каждый двор, и оттуда бредущим по дороге Маше и Сашке были слышны его хриплые, но довольно громкие и даже бодрые ауканья. То справа, то слева доносилось не теряющее надежды настойчивое: «Ау!».

Помимо этого Боярко умудрялся поддерживать практически непрерывную голосовую связь с товарищами. Перебегая с одной стороны улицы на другую, обгоняя их, обессиливших от нескончаемого зноя, он то и дело на ходу высказывал им ободряющие лозунги: «Ничего, ребятки, еще немного, скоро все закончится», забежав во двор, кричал: «Ау! Ау! Есть здесь кто?!». А через две-три секунды, снова обгоняя друзей: «Сейчас, Машенька, сейчас, деточка. Что у нас за этой булочной?» и опять откуда-то сзади: «Эге-гей! Ау!».

Весь день, словно заряженный солнечными батареями, Валентин Михайлович, истекая ручьями пота, но не подавая ни малейших признаков усталости, бегал от дома к дому и призывал откликнуться хоть кого-нибудь на свой неустанный зов.

Действительно, кто-то же выпалил четырежды из сигнального пистолета! Три зеленых и красный. Что за сигнал вспыхнул в небе и что знаменовал он для каждого из них? Ответ пока находился за пределами досягаемости путников, но, если верить энтузиазму Боярко, он точно решил удерживать взятый рубеж. Только в каком из дворов его взятый рубеж: за «Аптечной лавкой Нехвораева» или типографией «Чистые строки»?

Если развивать это предположение Боярко насчет «выбранного им сигнала», то энергия его обещала иссякнуть при выходе из города, если каким-то непостижимым образом он или все они не останутся здесь. Но если город – это конечный пункт его маршрута, то дождь («Изменение погодных условий») – навязчивая идея Машеньки. «А мне тогда что? Куда иду я? – который раз за эти дни спрашивал себя Сашка. – Что значит: («Продолжить движение по маршруту?»)

И, когда он в очередной раз застал себя за этими вопросами, откуда-то, сразу и не сообразить – справа или слева, раздался хриплый, душераздирающий вопль. Вопил Боярко. Маша вздрогнула, но первой побежала на звук. Сашка рванул за ней. Согнувшись чуть ли не пополам, они забежали в арку дома под номером пятнадцать того же проспекта Красных Комиссаров. Двор был пуст. Следы вели наискосок через весь двор. Снова послышался крик:

- Сюда!

Боярко сидел на коленях в центре перекрестка двух совершенно одинаковых улиц со схожими странными и мрачными названиями Печальная и Прощальная. Он громко рыдал в голос, как оказалось, от радости. Когда он поднял голову и увидел оказавшихся рядом товарищей, его рыдания превратились в глухой истерический смех. Он протянул друзьям то, что держал в ладонях.

– Я знал, я же говорил, – еле слышно полузаговорил, полузахрипел он, отчего впервые за все время их пребывания в городе стало видно, как же он все-таки устал. – Я знал, что найду выход.

Он передал Сашке четыре продолговатых цилиндрических предмета. Это были стреляные гильзы сигнальных патронов. Три с маркировкой зеленого цвета на капсюле, одна с красной. Взгляд же самого Боярко опустился и теперь был устремлен вдаль, прямо перед ним. Сашка посмотрел туда: почти прямая цепочка следов нескольких пар армейских ботинок вела с перекрестка вглубь домов.

В этот момент, точно сбросив одеяло внезапно накрывшей его усталости, Валентин Михайлович вскочил на ноги и побежал по этим следам.

– Оставайся тут, – сказал Захаров Маше, скинул с плеча вещмешок и бросился за Боярко.

– Михалыч, стой! Подожди меня! Я с тобой! – кричал он на бегу товарищу, но Боярко и не думал останавливаться или хоть насколько замедлить бег.

Ноги старшего прапорщика пружинисто отскакивали от дороги, поднимая всплески встревоженного рыжего песка. Висевший за плечами увесистый вещмешок озорно подпрыгивал и раскачивался в такт бегу, похоже, вовсе не утруждая движений немолодого мужчины.

– Сашка, я знаю, где выход! Он там, я знаю! Сюда, скорее! – выкрикивал в ответ Боярко.

Казалось, что его уверенность и придавала ему сил.

Захаров сбился и перестал считать многочисленные повороты вправо, влево, снова вправо, снова влево и опять вправо, и опять… Зато усталость все больше наливала тяжестью его ноги, все труднее становилось дышать. В одно мгновение Сашке привиделось, что в один из переулков прошмыгнул пес. Сашка поспешно отогнал это видение, но, тем не менее, пробегая мимо, посмотрел в ту сторону, но там никого, даже следов на песке, не было.

– Михалыч!... – в очередной раз на бегу выкрикнул он исчезнувшему за одним из поворотов Боярко, но продолжить не успел, поскольку тот из-за угла перебил его:

– Сюда, Сашка! Вот в это окно!

Захаров понял, что уже слышал фразу, что это из сна Боярко, который тот пересказывал не так давно. «Вот в это окно», – говорил он. Да, именно так он и говорил.

Наконец, добежав по следам до нужного поворота, опершись на угол здания и переведя дыхание, Сашка увидел, как Боярко довольно ловко для своего возраста подпрыгнул, схватился за пустой оконный проем второго (или третьего?) этажа дома, куда вели следы, подтянулся и, закинув колено, влез в окно.

– Скорее! Сюда, мы почти дома! – крикнул из окна Валентин Михайлович и даже взмахнул рукой, после чего исчез внутри.

Сашка машинально кивнул, хоть и не успел понять, что означали слова о доме. Тяжело дыша, он оттолкнулся от угла здания и усталой трусцой подбежал к нужному дому. С великим трудом кое-как вскарабкался на окно и буквально ввалился внутрь.

– Михалыч… – прохрипел он.

Дожидаться ответа не стал. Ответа и не последовало. Быстро осмотрел комнату, в которой очутился. В комнате два «окна» полтора на полтора. По размерам где-то три на пять, вроде спальни или детской; мебели, опять же, никакой; пустой дверной проем выводит в узкий, не шире метра, коридор. Сашка побежал по следам на звук удаляющихся шагов. Коридор оказался длинным, в нем по обе стороны зияли пустые дверные проемы. Следы уводили влево и исчезали в последнем проеме. Это оказался выход на лестничный марш. Ступени тоже были из песка или камня песочного цвета и твердыми как камень. Следов на них видно не было. Но звуки шагов слышались на одном из верхних этажей. Забежав на этаж выше, Сашка остановился, перевел дыхание. Шаги стучали выше. Еще на один вверх. Теперь в коридор. Там следы виднелись на россыпях песка на полу. Среди следов ботинок Сашка разглядел, и это не пробудило в нем никаких эмоций, отпечатки собачьих лап. «Песик и тут побывал», – только успел подумать Захаров, ведь рассуждать на этот счет времени у совершенно не было – надо было догнать Боярко, пока он не…

«Не…» – что? Захаров сам не знал. Насколько это получилось быстро, он ворвался в коридор и вздрогнул от неожиданности. И замер… Вздрогнул от внезапной вибрации «электронного компаса», возникшей и загудевшей во внутреннем кармане его куртки. А замер от того, что увидел.

Перед ним прямо по коридору метрах в десяти, как раз там, куда вели следы неизвестных ему людей, а теперь уже – и Боярко, на фоне дверных проемов, вечно разверзнутых по обе стороны коридора, как беззубые пасти, стояла дверь. Первая встретившаяся ему дверь в городе и уже вторая в пустыне. Что случилось с первой дверью – Сашка прекрасно помнил, что может случиться сейчас – боялся даже предположить. Казалось, что и эта была из песка. Абсолютно ровная, с изогнутой ручкой-рычажком и без замочной скважины. В отличие от первой двери, эта не стояла сама по себе, а, как и положено всем дверям, находилась открытой на входе в одну из комнат или кабинетов, если помещения имели в прошлом были нежилыми. Вот только петель, на которые двери обычно вешаются и крепятся к дверной коробке, у этой двери не было. Однако, странным образом она соприкасалась одним краем со стороной проема, тем самым делая вход помещение открытым.

Прикованный к ней взглядом, точно замерший у прицела ружья охотник, выследивший добычу, и боясь ее спугнуть, Сашка, стараясь, как можно тише, извлек из кармана «электронный компас», раскрыл его, посмотрел на экран. Вибрация прекратилась, как только откинулась верхняя створка. Несмотря на то, что Сашка впервые наблюдал активность основного экрана, на котором почти в самом центре, чуть выше и чуть правее центральной красной точки, пульсировало пятнышко белого света, его внимание привлекли слова, мерцающие красными «электронными» буквами на окне сообщений:

ДВЕРЬ ОТКРЫТА

«Вижу, что открыта, – про себя сказал Сашка, – Вижу, что открыта… Дверца-то».

Глядя то на экран прибора, направленного в сторону двери, то на саму дверь, он поводил вытянутой рукой в разные стороны: туда-сюда, влево-вправо. Белый пульсирующий огонек также менял свое положение относительно центра экрана в стороны, противоположные поворотам. То есть фактически оставался на месте. Значит, белый огонек означает эту самую дверь. «Хорошо, товарищ майор», – подумал Сашка и, словно очнувшись от минутного гипноза, вспомнил про Боярко. Того уже давно не было слышно.

– Михалыч? – осторожно позвал он, но ответа не последовало.

Выждав с десяток секунд, прислушиваясь, как вдруг показалось и оказалось, к абсолютной тишине вокруг, Сашка позвал уже громче:

– Михалыч! Ты здесь? Слышишь меня?!

И снова его слова остались без ответа. Тогда он тихо, не спеша, все еще стараясь не нарушать воцарившуюся тишину, сделал шаг в сторону двери. Всего на один метр переместился он, но… Что это? Дверь едва заметно от него отдалилась, чуть-чуть прикрывшись. Показалось, что ли? Сашка посмотрел на экран: белый огонек также немножко приблизился к красной точке. «А красная точка – это я, – подумал Сашка. – Хорошо» и шагнул еще раз. Дверь снова чуть-чуть отдалилась, закрываясь. На этот раз не показалось, она точно при каждом его шаге закрывалась. Не останавливаясь, Сашка сделал еще шаг. «Успею или нет?» Он даже заметил горстку песчинок, слетевших с плавно двигавшейся двери. Белый огонек на пульсирующем и дребезжащем экране уже почти совпал с красной точкой.

Дверь медленно закрывалась, пока Сашка неслышными шагами передвигался по коридору, и за какое-то мгновение до того, как он, рывком дернувшись, чуть было не схватился за дверную ручку, неожиданно громким хлопком резко захлопнулась у него перед носом, содрогнувшись так, словно вот-вот должна рассыпаться. Звук был таким неожиданным, что Сашка машинально одернул руку и на секунду-другую в нерешительности замер. Экран «компаса» погас, сообщение тоже пропало.

– Ч-черт! – придя в себя, в сердцах выкрикнул Сашка, сильно ладонью стукнул в захлопнувшуюся дверь и чуть не повалился внутрь, поскольку она мгновенно разлетелась желтым песочным облаком, лениво рассеявшимся перед лицом и частично осевшим на удивленного, разочарованного Александра Захарова.

Вновь образовавшийся бездверный проем открывал перед ним такое же пустое безжизненное помещение, как и все, что встретились прежде в этом «спасительном» городе. Лишь посередине комнаты, где заканчивались следы, лежал вещмешок старшего прапорщика… Тяжелый и как мешок исчезнувшего Матвея, наполненный провизией.

К Маше Захаров возвращался, вяло передвигая ноги, тем же маршрутом, что и бежал за Боярко. Маша была в том же месте, где он ее оставил. Она спала, сидя в тени дома, облокотившись на его песочно-каменную стену. На щеках еще блестели дорожки недавних слез. Громкое сопящее дыхание было глубоким и ровным. Сашка сел рядом, Маша, не просыпаясь, опустила голову ему на плечо, положила руку на грудь. Сашка обнял ее, слегка прижав к себе. «Уснуть бы сейчас и больше не просыпаться вообще никогда», – подумал он и вслух сказал:

– Вот и остались только мы с тобой, Машенька.

Остатки надежды увидеть Боярко, не говоря уже о каком-то чуде, способном их спасти, теплившиеся в его сердце, рассыпались вместе с песочной дверью, упрятавшей за собой Боярко и унесшей куда неведомо, но уж точно – прочь отсюда…


Днем позже, продолжив свой путь по тому же проспекту Красных Комиссаров, они и сами покинули город, но не таким оригинальным способом, как это получилось у старшего прапорщика Боярко, а как и многие пройденные километры, оставили его позади. Никаких признаков жизнедеятельности человека, кроме четырех стреляных гильз сигнальных патронов и следов неизвестных людей, на их пути больше не попадалось, да и те занесло песком раньше, чем путники встретили следующий восход.

Ржавые скелеты перевернутых, торчащих из песка автомобилей, похожие на тонущие в замерзшем (вскипевшем) океане крейсера, только очередной раз подтверждали, что жизнь покинула это место задолго до появления путников. Вскоре и город, изначальный пункт их назначения и символ спасения для Валентина Михайловича, снова занял отведенное для него место в печально неподвижном пейзаже горизонта, на этот раз – за их спинами.

* * *

Маша знала, что уже наступило утро, но было как-то недостаточно светло. Или даже темно, что ли? В непривычно запаздывающем рассвете не чувствовалось солнца, не было ощущения жары, что вот-вот их настигнет, навалится, облепит со всех сторон и погонит в путь. Еще не открывая глаз в это странное утро, Маша почувствовала, как приятная теплая капля упала ей на лицо, покатившись по щеке, защекотала кожу. Маша вспомнила, как недавно Сашка неосторожно обронил из своей фляжки целую каплю воды на нее, и, нарисовав в памяти эту картину, сильнее зажмурилась, поморщилась и спросонья почти беззвучно прошептала: «Саш, прекрати, еще рано», и крепче прижалась к нему в надежде спастись от этой зябкой утренней прохлады.

Сегодня Восточный дождь был осязаем особенно ясно. Его присутствие было в воздухе – та необычайная тревожная свежесть, всегда предшествовавшая дождю. Маша сделала сладкий глубокий вдох. Еще одна капля мягко приземлилась ей в волосы, затем еще одна, другая разбились о плечо, ловко просочившись сквозь ткань камуфляжной куртки. По коже побежали мурашки.

– Ну, Са-аш, холодно же, – проворчала Маша, жмурясь и улыбаясь, и сгребла в ладонь куртку на груди лежавшего рядом Захарова.

И только тогда она окончательно проснулась. Захаров в самом деле лежал рядом. Маша открыла глаза, села и убедилась в этом. Но он не спал, а, удивленно моргая, смотрел на небо. Капля воды попала ему прямо в глаз, и ему пришлось сильно зажмуриться и тереть лицо. Маша посмотрела по сторонам и …

О, Боже! Нет солнца!

СОЛНЦА НЕТ!

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ – НЕТ СОЛНЦА!!!

Небо – странного голубовато-серого цвета, а песок вокруг весь в темных точечках и похож на лист цветной бумаги, на который брызнули водой, проведя пальцем по ворсинкам специально предназначенной для этого зубной щетки. Сердце у Маши бешено заколотилось, а все слова и вовсе потерялись среди нахлынувших чувств.

– Сашка, да это… Да это же… – она не смогла договорить, переводя дыхание и поднимаясь на ноги, – это же… Господи, дождь!

Несколько капель уже запечатлели свои следы на лице Захарова, его одежде и продолжали капать. Он встал, согнул руки, обратив к небу ладони, и они тут же покрылись каплями дождя.

– Сашка, миленький! Это же дождь! – наконец связно воскликнула Маша, бросилась к нему в объятья, не справляясь с эмоциями, обняла и принялась целовать его щеки, глаза, губы.

Смеялась и плакала. Сашка тоже рассмеялся и обнял Машу.

Несомненно, ее непередаваемая радость была оправдана – начался дождь. Самый настоящий и в то же время совершенно абсурдный, фантастический невозможный дождь, заставший их посреди такой же нереальной, не известно, как и откуда возникшей в их жизнях пустыни. Начался дождь, ради которого она проделала весь этот путь, преодолела это испытание пустыней. Восточный Дождь! Дождь, за которым из последних сил и в то же время неустанно, не теряя надежды, шла Маша.

Захарову тут же представилось торжественное построение воинской части, организованное по этому поводу, приветственная речь командира: «Мария Перечница, служащая нашей секретной библиотеки, мужественно и достойно выдержала главный экзамен для поступления на военную службу и зачислена в списки нашей части с присвоением ей очередного воинского звания ефрейтора! Ура, товарищи!…», троекратное «ура!», парад, концерт… Сашка искренне радовался за Машу, но знал – через несколько мгновений, пусть минут, пусть часов, и это неизбежно, он останется один на один с пустыней, которая одного за другим по очереди забрала его товарищей.

Затянувшие небо облака погустели, потяжелели, налились скопившейся в них влагой. Захарову вспомнилось, как когда-то давно: надутые щеки ветра, только на этот раз щеками были облака и на этот раз – самые настоящие. Начался дождь, умеренный монотонный дождь, но вот-вот эти облака должны лопнуть и выплеснуть на мертвый песок и обессиленных людей всю воду, что копилась там и была так необходима в течение всего их долгого путешествия.

Двое оставшихся путников, обнявшись, зачарованно глядели на серое, низко опустившееся небо, на падающие на них тяжелые дождевые капли.

– Дождь, наверное, будет долгий, – сказал Сашка.

– Ага, – сказала Маша.

Где-то на востоке приглушенными раскатами отозвался гром. Маша сильнее прижалась к Сашке. Он нежно обнимал ее, вместе с ней переживая объявшее их чудо.

Сашка не кинулся открывать бутылки с водой, раскладывать под дождем вещи, чтобы потом выжать скопившуюся на них и пропитавшую их влагу в емкости, нет. Он не знал, почему не стал делать этого, но был уверен, что имеющейся воды ему хватит. Хватит ровно на столько, на сколько ему ее понадобится: на день – значит на день, на неделю – так на неделю. Он также не знал, как это произойдет в этот раз, как, в какой момент исчезнет Маша, и где возникнет ее собственная дверь, но в эти минуты – в последние мгновения их совместного пребывания в пустыне, уже оставившей их без Боярко и Матвея, – не собирался выпускать ее из своих объятий. Пусть они и не слишком хорошо друг друга знали (Сашка вдруг понял, что даже не знал фамилии Матвея), но эти люди разделили судьбу друг друга, делили еду и воду, вместе прошли большую часть их общего пути. Вот только пути к чему – к тому странному городу, к этому удивительному дождю или еще неведомо куда, куда, возможно, только предстоит дойти ему самому? На это он ответа не знал. Пока не знал, но предполагал, что скоро это станет ему известно.

Вспыхнула молния. Не совсем еще близко, но от ее внезапности пришлось зажмуриться, Маша вздрогнула. Сашка крепче обхватил ее и почувствовал, как колотится сердце в ее мягкой, горячей груди. «Тук-тук, тук-тук, тук-тук!» – отвечало ее сердце его прикосновению.

– Наверное, будет настоящая гроза, – сказала Маша.

После этих слов прогремел гром, уже гораздо ближе и громче.

– И она почти уже рядом, – согласился Сашка.

И тут дождь полил, что называется, как из ведра. Вмиг до нитки промокшие путники, два оставшихся звена цепочки, переместившейся далеко на восток с момента их появления в пустыне, Мария Перечница и Александр Захаров, в объятиях друг друга (тук-тук, тук-тук, тук-тук!), смотрели на разбушевавшуюся погоду, на тот же застывший, но так непривычно поблекший океан песка. Среди шума льющейся с неба воды Маша не услышала с первого раза, что Сашка что-то ей говорил. Только, когда его губы коснулись ее уха, она разобрала слова:

– Маша, – говорил он, – ты ведь знаешь, что должно сейчас произойти?

– Ну… Наверное, да, – закивала она, хотя знала это почти наверняка, потому что Боярко… Ему нужен был город, и он остался в нем, а она так ждала этого дождя и была уверена, что дождь заберет ее отсюда.

Дождь просто обязан это сделать! Маша не знала, куда, не знала, где она окажется, но чувствовала свое скорое избавление от этого мучения, этой пустыни, этого… Чем бы это не было…

– Да, – сказал Сашка, – я тоже так думаю. Нет, я практически уверен, что так оно и будет. Поздравляю, ты справилась!

Он по-товарищески ободряюще похлопал девушку по спине.

– Саша, я не знаю, где окажусь, когда закончится этот дождь… Но мне будет не хватать тебя, и я буду скучать…

Голос ее задрожал. Сашка смотрел, как вода лилась по ее щекам и капала со слипшихся ресниц. Маша замолчала, потому что к ее груди передалась неожиданно возникшая вибрация во внутреннем кармане Сашкиной куртки, сильная и настойчивая, требующая к себе особого внимания. Маша намертво вцепилась в него. Они замерли, точно прислушиваясь к тому, что должно произойти.

– Нет, Сашка, дорогой, миленький, я не хочу! Не хочу никуда! – запричитала Маша ему на ухо и зарыдала.

– Тихо, Машенька, ничего страшного не произойдет. Это просто твой выход, твое спасение от пустыни, – Сашка гладил Машу по волосам, – Все хорошо, не плачь.

– А ты?.. А как же ты?... Ты останешься один?! Может, у тебя получится уйти со мной?

Маша выкрикивала изо всех сил, но голос ее и рыдания в шуме дождя едва долетали до его слуха. Маша содрогалась в плаче вместе с капризно вибрирующим в Сашкином кармане «электронным компасом».

– За меня не волнуйся, – ответил Сашка.

Он бережно отстранил ее от себя и отошел на шаг… Еще шаг…

– Все будет хорошо, я тоже найду… Свой выход… Просто, пока, видно, еще не время… – пытался заверить ее Захаров, но Маша не хотела его слушать.

– Нет, я не отпущу тебя! Что ты делаешь? – она плакала, пряча лицо в ладони, и медленно опускаясь на песок.

Ударила молния. Именно – ударила, потому что гром, взорвавший небо и заложивший барабанные перепонки, прогремел одновременно с яркой, ослепительной вспышкой. Какое-то время в ушах слышалось лишь учащенное сердцебиение (тук-тук, тук-тук, тук-тук – на этот раз собственное), а блеклое, плачущее утро стало абсолютно белоснежным. Небо и земля слились воедино, окрасившись в цельное белое полотно. Вспышка была настолько яркой, что даже сквозь сомкнутые веки глазам от такого света сделалось больно. Но даже это не помешало Захарову разглядеть прямо перед собой, как раз за спиной Маши мрачный прямоугольный силуэт. Дверь и в этот раз возникла из ниоткуда. А через миг исчезло все. Белизна, обратившаяся полной тьмой, застелила весь мир.

Несколько мучительных секунд прошли в почти полной темноте и тишине. Когда вернулся слух, Сашка вновь услышал дождь. Но дождь заметно поутих, капли стали крупнее и тяжелее, и падали реже. Только тогда он смог открыть глаза и убедиться, что Маши действительно рядом уже нет… Прекратилась и вибрация прибора во внутреннем кармане куртки. И не было никакой двери.

* * *

Дождь окончился сразу после того, как исчезла Маша, чем подчеркнул, что прибыл сюда из-за тридевять земель не просто так, а для того, чтобы забрать её.

Просидев на песке какое-то время (вроде бы и песок под ним высох как-то слишком быстро), Сашка поднялся, посмотрел по сторонам. Дождь замаскировал Машины следы. «Молодец, даже следы замёл», – отметил Захаров. Словно уловив его мысли, далеко на западе приглушенно огрызнулся уставший гром.

- Давай-давай! – окликнул его Сашка, – Поворчи ещё!

Он неторопливо нацепил за спину свой вещмешок, закинул на плечо тот, что несла Маши, даже не посмотрев, что в нём лежит, и побрёл в прежнем направлении, туда, где уже почти разогнав и растопив незваные облака поднималось рассветное солнце. Как показалось, одному идти гораздо проще: нет надобности равняться на скорость идущих рядом товарищей, а можно держаться выбранного самим собой темпа. Подсохший песок под ногами был ещё относительно твёрд от проникшей в него дождевой воды, и ноги погружались не так глубоко, как обычно. Понимая, что этот «мокрый» эффект вскоре в прямом смысле испарится, Захаров ускорил шаг.

Так прошло несколько дней, возможно неделя, возможно полторы, – не трудно потерять счёт дням, когда они как братья-близнецы похожи один на другой. Мешка, что остался от Маши, с Захаровым уже не было, да и его собственный изрядно исхудал, и был похож теперь на безвольно перекинутую через плечо тушу того же пса. Последняя банка тушенки была съедена вечером того же дня, когда «ушла» Маша. По нехитрым подсчетам, воды и каши должно было хватить ещё не более чем на день-другой.

Город давно исчез за горизонтом, словно его и вовсе не бывало. Сашка посмотрел по сторонам – голубое небо, жёлтый песок. Сколько хватает глаз, и нет этому конца. Не так ли всё начиналось? Сашка усмехнулся и зашагал дальше. Сдаваться он был не намерен. Подумаешь, воды меньше, чем полфляги, а сухпая – банка гречки. Силы есть, приказ ясен: продолжать движение по маршруту. Вот ноги, вот дорога – вперёд солдат! Так точно, товарищ майор! Действительно, последние дни Захаров пребывал в необычайно приподнятом расположении духа, точно был уверен, что эта дорога – всего лишь очередной марш-бросок в его жизни. Вспомнилось, как когда-то в военном институте во время марш-бросков с полной выкладкой их, молодых курсантов, подбадривал командир взвода: «Час позора и мы дома!» И ничего не было приятней и прекрасней на свете, чем горячий полевой чай с сухарями на финише для реальных, как сказал бы Матвей, пацанов. Также и он уже сам, будучи командиром, любил повторять эту фразу, которая и вправду действовала чудотворно и возвращала бойцам, казалось бы, совсем иссякшие силы. Отвлеченный воспоминаниями от одиночества и усталости, Сашка даже пару раз припускался легкой трусцой, и только когда начинало сбиваться дыхание, снова переходил на шаг.

Иной раз ему даже казалось, что где-то впереди него на расстоянии километра или даже ближе, видятся силуэты идущих впереди четверых людей: старшего прапорщика Боярко, бесфамильного Матвея, Машеньки и его собственный. Но он понимал, что вряд ли такое может быть на самом деле, что эти видения лишь плод воображения, физического и морального истощения организма, и, конечно, никаких людей там быть попросту не могло.


Настало утро, когда его вещмешок опустел совсем. Форму ему придавали лишь плащ-палатка, да СПШ, заброшенный в мешок за ненадобностью. Сашка собирался оставить его на песке в месте своего последнего ночлега, но в последний момент передумал. Единственное, что он всё же решил оставить при себе, так это «электронный компас», «оживающий» лишь в мгновения, когда очередной из путников покидал пустыню. «Выбывал из игры» или «Сходил с маршрута» – возникли в мыслях альтернативные варианты происходящего. Это значило, что как минимум один раз ему придется ощутить его назойливую вибрацию.

Он шёл непрерывно весь день и почти половину ночи, когда полное изнеможение налило свинцом всё его тело и заставила остановиться… Сашка сбросил вещмешок, покачался на подгибающихся ногах и бессильно рухнул на колени, завалился на спину, мешок запихнул под голову и уставился в небо.

Миллионы мерцающих светил – синих и желтых, крупных и мелких – Сашка помнил, что крупные называются гигантами, а жёлтые карликами – смотрели на него свысока. Как же красиво! Какие все-таки здесь яркие ночи! Эта мысль пришла ему в голову прежде, чем он понял, как пересохло у него во рту. Слюна никак не хотела выделяться после стольких часов непрерывной ходьбы.

Звёзды в его влажных глазах задрожали, вместе со странным, отражающимся в них небом пустыни. Другим небом. Звёзды неторопливо совершали свой путь по ночному небу. Четыре выделившихся наиболее ярких звезды, точно выстроившиеся одна за другой, напомнили ему цепочку из четырех звеньев – четырех путников, бредущих по бесконечной пустыне. В холоде ночного ветра, свистящего в ушах, обозначился отдаленный лай пустынного пса, и Сашка едва ощутимо бессильно улыбнулся, сглотнул появившуюся слюну. «Не хватает фланговых дозоров», – внезапно вспомнилась схема построения марша, и его улыбка стала шире.

Он вспомнил первый день в пустыне: как он очнулся и обнаружил себя вот так же лежащим на песке с подоткнутым под голову вещмешком; в нескольких метрах от себя увидел Боярко, пытающегося что-то вытащить из песка. Оказалось, что Матвея. Вспомнил, как нашли Машу, лежавшую без чувств и наполовину занесенную песком. Вспомнил, как Маша пыталась подозвать тощего сердитого пса, но тот лишь огрызался и опасливо топтался на месте. Как ему впервые захотелось обнять её. Вспомнил звук, раздавшийся, когда Матвей открыл свою дверь, возникшую только для него, и исчез в пустыне; Боярко, нашедшего свое спасение в песочном городе, опять же, оказавшемся на их общем пути, но исключительно для Боярко. Вспомнил Машеньку, которую увёл за собой задуманный ей ливень, «Восточный дождь», как называла его Маша, пришедший в пустыню лишь потому, что она ждала его. И вправду – всё, что произошло с каждым из них, по-своему, чудо, волшебство.

Внезапно Сашку накрыло понимание того, что именно здесь и сейчас, лёжа в песке, обессиленный и обезвоженный, он достиг финиша своего марш-броска, нашёл свой выход и, самое главное, что эта ночь – последняя для него ночь в пустыне! И стоило ему поймать себя на осознании этого, как мысли прервались вибрацией «электронного компаса» в кармане куртки. Улыбка еще стала шире и тверже. Он глубоко вдохнул холодный ветреный ночной воздух, глядя в яркое ночное небо, и закрыл глаза. Через секунду налетевший резкий порыв ветра засыпал их песком…

* * *

…Бескрайняя пустыня. Горячий жёлтый песок. Такой яркий, что смотреть невозможно. От этой яркости, а ещё от колючего, сыпучего ветра болят глаза. Раскалённая лампа солнца застыла посреди купола ярко-синего неба, такого яркого и такого синего, высокого, зовущего, но абсолютно недосягаемого, что хочется плакать. Некоторые мгновения кажется, что когда смотришь в это небо, необыкновенный свежий поток воздуха ласкает измученное пеклом лицо. Но это только мгновения. И так только кажется.

Уже около месяца или немногим более того, точно и не сказать, цепочка из четырёх людей, неизвестно для них самих как оказавшихся в этой пустыне, и идущих неведомо куда, медленно, подобно гусенице или потерявшей свою раковину улитке, перемещается в избранном направлении. Едва заметный след, оставляемый людьми на песке постепенно бесследно тает на безупречно гладкой поверхности песочного океана.

Усталые мышцы людей двигаются почти механически, тяжёлые шаги делаются почти на подсознательном уровне и видимо лишь с той целью, чтобы не оставаться на одном месте. Возможно, какая-то общая цель ведет путников, возможно, они и не представляют, зачем идут туда, куда идут. Кто знает?.. Ноги переставляются чуть ли ни волоком, даже полностью не выныривая из песка, но глубоко в него погружаясь. Сколько хватает глаз, песочный штиль тянется до самого горизонта во все стороны света, а вероятнее всего, что и на многие расстояния за ним.

Этот день достаточно ветреный, песок больно хлещет по лицам людей, норовя заскочить в глаза, отчего идти приходится с опущенными лицами, глядя под ноги и прикрываясь руками от летящего по ветру песка.

Вдруг от этой цепочки отделяется последнее звено. Это мужчина средних лет в выцветшей на солнце полевой военной форме, возможно, даже майор. Он, словно что-то вспомнив, останавливается и оборачивается.

- Эй! – зовет он остальных.

Двое людей, шедших впереди него, тоже останавливаются. Ростом и сложением оба они поменьше «майора», но на них такая же одежда – трёхцветные камуфляжи с заправленными в армейские ботинки штанинами. Когда эти двое поворачиваются, становится видно, что они совсем молодые, на вид – точно новобранцы. Но, судя по тому, что один из них девушка, можно подумать, что она всё же контрактница.

- Эй! Стой! – окликают они идущего первым, по всем признакам – тоже человека военного.

- Смотрите, – с определённым усилием и хрипом в голосе кричит «майор» и машет рукой в направлении, обратном их маршруту.

Все смотрят туда.

- Видите? – он выдерживает паузу, – Тот, что шёл за нами… Его нет.

Путники щурят слезящиеся глаза, всматриваются в бесконечную желтизну, пытаются что-то в ней разглядеть.

- Ничего не видно, достань бинокль!

Фраза адресована тому, кто шёл первым. Он сбрасывает с плеч рюкзак, который, падая в песок, тонет в нём почти на половину. Достает потрёпанный коричневый футляр с «Б-12», вешает его на шею вынимает бинокль. Минуту все четверо стоят неподвижно. Один смотрит в бинокль, подкручивает пальцем регулировку. Остальные смотрят на него.

- Вон! – наконец кричит смотрящий в бинокль, и показывает куда-то рукой, – Он там.

- Где?

- Вон, такая насыпь. Едва возвышается над песком. Идем!

Четыре человека в одинаковых камуфляжах, с толстыми вещмешками за спинами по своим же следам, уже почти занесенным горячим пустынным ветром, идут назад. Почти в полукилометре над ровной гладью песка виднеется песочная насыпь, по форме очень отдаленно напоминающая тело человека. Однако когда путники подходят к ней, оказывается, что никакого тела там вовсе и нет. Возвышенность – это всего лишь полностью заметенный песочной метелью вещмешок с картонной биркой, на которой едва различимо можно было прочитать: «ст. л-т Захаров».

* * *

…Далеко-далеко ушли те четверо, слепо уверенные в правильности выбранного маршрута. Туда же унеслись песочные ветры, дома и двери… Так далеко, что вовек не узнать куда и не найти туда дорогу, а может наоборот, настолько близко, что просто не может прийти в голову, за тончайшей, неощутимой гранью сознания…

Человек на койке военного госпиталя открыл глаза. Что это было: сон, кома или он просто отходил от недавнего наркоза? Операция, эксперимент? Что это было? Где я?

Проснулся он или просто вновь обрел способность видеть… То ли кто-то коснулся его щеки, то ли это ему приснилось… И сразу возникла мысль: «Воды».

- Воды! – почти беззвучно прохрипели его голосовые связки.

Воздух при каждом вдохе горячими струями обжигал его сухой шершавый язык, всю ротовую полость.

Звёзды, которые за то время, что он спал или был без сознания, совершили свой маршрут по небосводу, теперь снова отражались в его влажных глазах. «По-моему оно не такое яркое, как было, когда я засыпал, – подумал проснувшийся человек, – но все равно очень красивое».

Сперва он различил только четыре наиболее ярких звезды, выстроившиеся почти в одну линию, но рассеявшаяся пелена и сфокусировавшееся зрение показали, что этих звёзд не четыре, а семь. И располагались они вовсе не в линию. Увидев это, издав непроизвольный сдавленный звук от комка горечи или радости, застрявшего в его горле, человек сипло рассмеялся и не сдержал слёз. Необычайно яркий ковш Большой Медведицы висел в его окне.

Совсем рядом послышался звук наливаемой воды и чей-то знакомый, дрожащий голос:

- Сашка, миленький!

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Резников Владислав

Родился в 1978 в Белгороде. Юрист. Пишет прозу и стихи. С 2000 года в литературном объединении «Младость» при Белгородском отделении СП России. Участник Слета молодых писателей «Дети Солнца», V-XII Форумов молодых писателей России. По итогам Форумов рассказы включены в Каталог-2011 и Каталог-2012 лучших произведений молодых писателей, а также в сборник «Новые писатели». Лауреат всеро...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ПУСТЫНЯ. (Проза), 140
ОСЕНЬ КАТЕРИНЫ. (Проза), 137
СЕКУНДА. (Проза), 131
СОСТОЯНИЕ. (Проза), 129
ПОРТЯНКИ. (Проза), 127
ПОРЫВ ВЕТРА. (Проза), 125
АВТОСЕРВИС. (Проза), 121
НУТРЬ. (Проза), 120
МИТЯ И КАМНИ. (Проза), 116
ИСТОРИЯ ПОЛКОВНИКА ТАРАСОВА. (Проза), 105
КОЖЕВНИК. (Проза), 100
РЕСНИЦЫ И КИРПИЧ. (Проза), 098
ДЕСЯТЬ РУБЛЕЙ. (Проза), 091
ПРОЩЕНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ. (Проза), 082
КРАСНОДИПЛОМНИК. (Проза), 078
СОЛДАТ. (Проза), 070
ХОМЯЧКИ. (Проложек), 070
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru