Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Анна Останина

г. Бухарест (Румыния)

ДУША. ТЕЛО. ПЛАТЬЕ

(Отрывки из романа. Окончание. Начало 2014-02-27)

6. Продавщица

Нора сидит в кресле за прилавком в своем магазине, и ее полные, с круглыми пятками и аккуратно намазанными ноготками ноги лежат на коленях Феликса. Вообще-то она редко встает уже за прилавок, не так, как в первые дни, когда по магазину она летала маленьким пропеллером, мыла пол, развешивала продукты, считала кассу, делала все, что просил хозяин - ныне покойный муж, после рабочего дня насилующий ее в проеме кладовой между мешков с макаронами, не то, чтобы она, конечно, сильно сопротивлялась, и все же... Сейчас Нора думает, что была бы круглой дурой, не женив его на себе, а Нора была, без сомнения, умна, поэтому через четыре месяца стояния за прилавком она переместилась в хозяйский дом, в уже законную супружескую постель, в которой могла валяться хоть до обеда. Из мужа вить веревки у нее не то чтобы получалось, был он человеком угрюмым и нелюдимым, но Нора была хваткой, быстро училась, и даже к нему могла найти подход, если нужны были деньги на новое платье или хотелось сходить на танцы. К ее большой удаче, супруг не долго радовался жизни, выпил на каком-то празднике зимой лишнего и, возвращаясь домой, заснул в сугробе. Именно когда Нора стала сама себе госпожой, слава о ней поползла по всему районному центру.

Нора красивая женщина, и она это прекрасно знает, ей нравится, что мужчины в ее обществе начинают вести себя несколько по-другому – более развязно, напоказ, иногда схватываться, как бойцовые петухи, иногда пытаться переплюнуть друг друга – в уме, в ловкости, в толщине кошелька, все это она любила, поэтому старалась находиться среди мужчин, и никогда – в обществе женском. Носила Нора дорогие вещи, украшения, любила нанизать на пальцы по несколько колец, были у нее и меховые жакеты, и шубки, и ангорские платки, магазин приносил хороший доход, многое из этого годами мертвым грузом копилось в ее шкафу, ни разу не надетое, а Нора все покупала и покупала, выезжала за вещами в город, с гордостью обходила самые дорогие магазины, расплачивалась неторопливо, со вкусом, подхватывала груды пакетов и медленно плыла к выходу. Ей нравилось думать, что люди сейчас смотрят, как она выходит из элитного магазина, как несет купленные вещи в красивых шуршащих сумках.

У Норы было двое сыновей, Гриша и Коля, белобрысые худосочные мальчишки, по полгода болеющие то скарлатиной, то желтухой. Лечила их мать Норы, она же воспитывала, кормила, учила читать и писать, самой Норе было некогда – обычно все их болезни или потребности возникали как раз в период очередного нориного бурного романа, когда ей хотелось страдать, реветь в шелковую подушку на диване, заедать подозрения сладкими пирожными и страстно ненавидеть того, ради которого готова была броситься в огонь и воду. Но эта страсть обычно проходила быстро, и через месяц-два Нора возносила новые жертвы на алтарь любви уже для совсем другого золотого тельца. Мужчины ей нравились богатые, ухоженные, которые могли красиво, по ее мнению, ухаживать: водить в рестораны, катать на машине, заказывать шампанское. Жадных она не переносила, тут же разрывала всякие отношения, если замечала хоть малейший признак скаредности, таких мужчин она презрительно звала «кошельками» и старалась от таких держаться подальше. Она считала, что по-настоящему любила за свою жизнь лишь однажды – отца Кольки и Гришки, потому что уже забыла своей доброй бабьей памятью, как насиловал он ее на мешках с макаронами и какое удовлетворение она ощутила, услышав весть о его смерти, для приличия, конечно, поплакав; остальных мужчин она списывала на свою женскую слабость и любвеобильность.

О любвеобильности Норы знала вся Таскала, и мужей от нее старались прятать, от цепких нориных рук, от глазастости ее и ненастытности. Но только Норе было решительно все равно, что говорят про нее сельские бабы на своих кухнях, с ними она не зналась, только в магазин приняла семнадцатилетнюю Асельку, девку тихую и добрую, с коровьими стеснительными глазами, не обременявшую Нору какими бы то ни было разговорами, хотя и Норе, бывало, хотелось излить душу, тогда дверь магазина запиралась, с полки доставалась бутылка коньяка, рюмка и стакан: из рюмки Нора жадно тянула коньяк, душевному излиянию способствовавший, из стакана Аселька глотала сок, к алкоголю неприученная.

Зашедший как-то в магазин Феликс был тут же Норой замечен и всячески обласкан: когда Нора хотела, она умела нравиться. Аселька была отослана в подсобку, чтобы не мешалась под ногами, а с незнакомцем был заведен легкий, ни к чему не обязывающий разговор, из которого Нора поняла, что он новый хозяин чечеткинского дома, нижней половины, оценила его довольно дорогую, хоть и старомодную одежду, а в этом Норе равных не было: такая одежда была куплена из городских магазинов, где покупала вещи сама Нора, в этом у нее сомнений не было. Держался он просто, шутил, в общем, произвел на Нору самое выгодное впечатление, и она тут же решила их знакомство продолжить.

– Ты что такое устраиваешь? – ругалась в темноте мать, когда они укладывались спать. – Про тебя и так чего только не говорят вокруг, а ты опять за свое... сколько будешь таскаться по мужикам? Когда про детей вспомнишь? Как я помру, они с голода, сироты, умрут, при живой-то матери! Позоришь их, меня позоришь, себя давно уже покрыла несмываемыми печатями... ничего, не долго мне осталось-то, больше ты меня мучишь не сможешь, жалко только мальчишек, люблю я их, только ради них и терплю, бесстыжая...

Нора переворачивалась на другой бок, а лучше прикрывала голову одеялом: ей и так наперед было известно, что еще скажет мать ей в этот вечер, только вот она, Нора, она сама себе хозяйка, какие-то сплетни соседских кумушек ее не остановят, не заставят быть такой же, как все эти серые гусыни, плетущиеся со своими кошелками по домам после работы, сгибаясь под тяжестью закупленной для домочадцев провизии: младшенькому завтрак утром приготовить, средненькому бутерброды порезать, мужу – полноценный обед... нет уж, она свое отработала в первые полгода в теперешнем ее собственном магазине, прыгала и скакала, приставания терпела, за задницу хватал, у кого только руки за прилавок дотягивались, только обернись, в конце дня от усталости едва на ногах держалась, а тут хозяин уже сзади подбирается, юбку задирает, не пикни, да еще не просто ему подавай так, чтобы на спине лежать и молча терпеть, а нравятся ему всякие позы, то про одно прочитает в своей книжке, попробовать хочет, то другое, будь она неладна, эта книжка, что на досуге он читал... Хватит. Натерпелась. Теперь пусть другие перед ней попрыгают. А что говорят про нее разное, так это нестрашно, поговорят и перестанут, не вечно же языками молоть будут, устанут поди. А о Гришке и Кольке она думает, деньги для них зарабатывает, для себя тоже, конечно, но главная-то цель – чтобы им было хорошо, чтобы образование им оплатить, Гришка, вот, рисует хорошо, накалякал вчера на стене лошадь – лошадь синяя, а хвост розовый, до того загляделась, что даже ругать не стала – пусть себе балуется, обои переклеить можно в любой день, ей только свистнуть – десяток мужиков ей завтра хоть во всем доме обойчики обновят... а бабка его потом побила, как лошадку увидела на стене, Нора-то знает, за ухо схватила, еще и оплеух надавала, Гришка ей рассказывал, прибегал жаловаться. А детей бить по голове нельзя, Нора в этом уверена, по мягкому месту, по ногам – можно, а по голове кто же бьет? Хочет, чтобы дурачком остался, что ли? Гришка, он не то, чтобы дурачок, нет, он способный, соображает быстрый, конструкторы самые сложные в двадцать минут собирает, только сидит иногда так странно, как кукла, голову свесит, с нижней губы пузырь слюны растет, не знаешь, что и думать, на него глядя...а потом вроде опять нормальный. В школу художественную его отдать можно, кто знает, может, вырастет художник знаменитый? Сколько раз такие истории по телевизору показывали – думали, недотепа, дурень, денег не было, отец либо пьяница, либо крестьянин, батрак, а вот погляди же, сидит целыми днями, у него есть нечего, а рисует, и как рисует! Потом на аукционах которые побогаче миллионы за полотна эти выкладывают! Глядишь, может, и с Гришкой что получится, лошадей рисует – заглядишься... добрый он, любит лошадок, играть его не принимают мальчишки на улице, идиотом зовут, злыдни, вот он сам сядет тихонько в уголок и возится там. Нора ему разных картинок и игрушек напокупала – кубиков, которые складывать можно, конструкторов, головоломок всяких, врач посоветовал в больнице для развития... только что они понимают, сельские эти остолопы? В город его надо повезти, снимок, может, какой-нибудь сделать головы, посмотреть, все ли в порядке, может, исправить там что нужно, Нора бы и за операцию заплатила, если что, если не очень дорого, у нее кое-что отложено на черный день, для Гришки не жалко... хотя может, и ничего. Вырастет – поумнеет, на горшок же, слава богу, научился ходить.

Колька – он другой, парень толковый, не мечтательный, бережливый такой, мать ему копеечку даст – он не побежит до угла жвачки купить или газировки – спрячет в кулачок, унесет. Она сначала не понимала, куда носит. Потом под одеялом нашла у него тряпичный мешочек, Колька сам сшил, а внутри – монетки, много уже, решила – на какую-то игрушку дорогую копит, на приставку игровую или еще на что, на день рождения подарила не машинку или костюмчик, а денег дала, чтобы уже купил, чего там надумал. Только глядь – деньги взял, в кулачке унес, довольный, а про игрушку никакую не зарекается, проверила опять под одеялом – там все лежит, туда же и подарок на день рождения спрятал. Бережливый, значит, запасливый, хозяином хорошим будет, пусть копит, если хочет, года через три-четыре на девочек начнет заглядываться, деньги лишними не будут – в кино там сводить или шоколадку купить, не будешь же каждый раз у матери просить, бабушка-то сроду не даст ничего кровиночкам своим, куда там... задумала себе какой-то специальный матрас купить, немецкий, вроде ортопедический. Не поймет Нора, с чего это матрас должен столько стоить, хоть ортопедический он, хоть нет, матрас и есть матрас, на нем только спать. А мать с самого утра начинает: ой, как плохо спала, все тело ломит, не разогнусь, сколько же можно мучиться... Нора эти ее штучки уже наперед все знает, могла бы и не охать... не станет она свои деньги бросать почем зря, захочет мать – сама купит, на свои, счет держит в банке, пенсию хорошую получает, часть-то тратит, конечно, а остальное – куда?.. это Норе неизвестно.

И тут он, Феликсом, значит, зовут. Не молодой, конечно, только что с ними, с этими молодыми, делать, им бы только до постели добраться, там-то они любят порезвиться, а чтобы поговорить, посидеть за столом, чайку попить или там посоветовать что – этого от них не дождешься, этого они не любят и не умеют. Вот те, которые постарше – от них толку побольше, это уж из личных Нориных наблюдений, не из каких-нибудь там книжек, для них есть штука одна, очень важная, психология называется, так вот они женскую психологию лучше понимают. Норину психологию Феликс понимает – выпить пригласил, цветок принес, дверь придержал, ухаживает красиво, слушает внимательно, вопросы разные задает, значит, интересно ему – где родилась, как училась и т.д. Нора честно говорит: родилась в деревне, училась в деревенской школе, девять классов закончила, дальше учиться средств не было, нужно было работать начинать. Она с мытья полов начала, полгода отмытарила за тряпкой, а потом в магазин попала. Магазин в центре районном у них известный, большой, зарплату хорошую пообещали – это ей после полов-то так показалось. А там и закрутилось: замуж вышла, ребятишек родила, Гришку и Кольку, Колька побойчее, Гриша более задумчивый, философом, значит, растет, сказал Феликс – ей это больно понравилось, как он сказал, «философом», другой бы ляпнул «дебил», а этот с тактом, с пониманием, «философом», говорит. И не какой-нибудь балбес деревенский – из города приехал, ботинки начищены, рубашечка свежая, жалко, без галстука, ну так не на работе ведь и не на свадьбе – Нора мужчин при галстуках видела вживую только раз, на своей свадьбе. Работаю, говорит, в большой компании по чаю, как сказал – не поверила, она этот чай уже года три пьет – пообещал в следующий раз рабочее удостоверение показать. В общем, человек большой, Нора с ним и посоветоваться сразу решила, хочу, так и так, в город переехать, надоело тут хуже горькой редьки, да помочь некому – родственников городских нет, поехать осмотреться не к кому, чтобы переночевать, на гостиницу не тратиться, больно дорого. А ей в город позарез нужно перебираться. У нее два сына растут, им образование надо дать приличное, а то вырастут, сопьются тут в деревне и в сорок лет повезет она их до ближайших могилочек, тьфу-тьфу-тьфу, а им колледж надо, английский, Гришке, конечно, может, и не колледж, но хоть школу рисовальную. По-английски заговорят, в люди выйдут. Переезжать ей нужно.

Только как вот быть, не знает. Тут у нее магазин остается, ее собственный. Продать его или оставить кого вместо себя? Не Асельку, конечно, она дура, хоть и добрая, найти заведующего, чтобы помогал, платить ему, хорошо платить, ей столько и не снилось в первые месяцы на работе в свое время. Или же продать, а на вырученные деньги в городе магазин открыть? Страшно, ой, страшно, что прогорит, магазин поменьше, конечно, первое время будет, а там и видно будет, что к чему, как дела пойдут.

Феликс послушал, послушал, так, говорит, эти дела не решаются, за прилавком в магазине. Давайте с вами вечером встретимся, все и обсудим. Давайте, отвечает, отчего не прийти на деловую встречу? Только оделась, конечно, совсем не по-деловому, красный костюм с большим вырезом, туфли на каблуках, такие здесь только по телевизору до Норы видели, губы накрасила, подмышки туалетной водой сбрызнула, кроме нее так в Таскале никто не делает, как пахнут, так и ходят, мы, мол, за естественность, ха! Видела я вашу естественность не скажу где. Ну, а там и закрутилось. Она в красном костюме, он в белых брюках, лицо выбрито, пахнет свежим одеколоном... не устояла Нора, наперед знала, что не устоит, еще когда приглашение принимала на ужин.

Дальше что? Известно, стали встречаться, не каждый день, конечно, оба, все-таки, люди занятые, а только Нора все на телефон поглядывает – не позвонит ли? Не звонит, наверное, чаем опять своим занят, оно и понятно, для мужчины работа-то побольше значит, чем для женщины. Для бабы – дом, семья главное, как всех обстирать да накормить.

На Асельку Нора смотрит с жалостью. Девка смирная, послушная, не болтливая, не гадина, только не повезет ей в жизни, Нора руку даст на отсечение, что не повезет, не приглянется она никому, век ей старой девой куковать, где уж тут женское счастье ловить. Тут ей, Норе, только позавидовать может Аселька. Мужчины Нору любят, это раз. Детей она двоих родила, это два. Собственным бизнесом занялась, это три. Это раньше говорили «магазин», кто попроще, а теперь, если грамотный, зови не «магазин», зови «бизнес».

Боли от него тоже головной хватает, от бизнеса этого.

– Аселька, пора нам ревизию сделать, - говорит, к примеру, Нора.

Аселька аж бледнеет все, не понимает она, что значит диковинное слово.

– Возьми блокнот, все товары подсчитай и запиши, чего и сколько, - объясняет Нора. – Потом мне записи отдай, да смотри, внимательно считай-то, по два раза лучше, чтобы без ошибки...

– А ревизию когда делать будем?

Норе только вздыхать остается. Она смотрит на телефон. Телефон молчит. Два пропущенных вызова от матери. Опять попрекать станет, что Гришку в косынку не закутала, на улице ветер был, он и простыл, в уши положили ему мешочки с солью, а он все плачет, что же поделать, дети все болеют, все плачут, да и не девочка ведь он, в самом деле, чтобы косынку на него одевать?

– Аселька, ты не видела, Феликс не заглядывал сегодня, мне ничего не передавал?

Аселька мотает головой, останавливается на секунду, и тут же лицо ее начинает кривиться на сторону, рот ползет в длинной гримасе, на лбу вырастает с сотню мелких морщинок.

– Чего еще? – спрашивает недовольно Нора. – Реветь вздумала?

– Да я забыла, сколько их насчитала, бутылок, сорок восемь или сорок девять...

Нора зевает. Она хорошо себя помнит в Аселькином возрасте, и тшедушная такая же была, это она уже после Кольки с Гришкой раздалась, подобрела, да ведь и жизнь получше стала. И жевала вроде что-то целыми днями – коли было что – как угощал кто-нибудь – а угостить ее охотники всегда находились, плюшки, конфеты, а только куда все улетало – бог знает – а на ней не задерживалось. Только вот дурехой, как Аселька, никогда она не считала себя, с мужчинами особенно, сразу поняла, ухватила, как вести себя надо, с мужиками, с ними все просто было, и были они все одинаковые, точно резиновые пупсы на полке в кукольном магазине, одно их интересовало. Асельке что хорошо – что дурнушка она, еще и хромая, это ее от раннего опыта поубережет... Аселька ей кто? Встречница-поперечница, а вот заботится ведь о ней Нора, не ругается, матом не кроет, как тут у некоторых, кто попроще, принято...она ведь, Нора, культурная, не злая да и душевная баба...

7. Дурачки

Асельку иначе чем простушкой знавшие ее и не звали. Когда красавица Нора, большая, широкая, с полной грудью и белыми плечами посмотрела на Асельку и сказала «Беру, пусть завтра приходит в половину седьмого», словно шальку на распродаже выбрала, Аселькина мать мысленно перекрестилась: слава богу, замуж-то ее, эту кривоножку, вряд ли пристроишь, так хоть на работу взяли, не будет мертвым грузом на шее семьи висеть. Между тем Аселька была меньше остальных виновата в своей кривой ноге, несмотря на которую, она очень ладно крутилась по хозяйству и быстрее всех бежала за продуктами, поэтому если нужно было чего, особенно добавки к выпивке, посылали Асельку. Виновата же была нянька в роддоме, которая уронила ребенка на пол, поскольку была пьяна и, испугавшись, никому ничего не сказала, и мать, которой и в голову не пришло идти к врачу, когда стало заметно, что малютка ковыляет. Они все ковыляют, когда ходить учатся, отмахнулась она. Виновата также была и медсестра в поликлинике, которая осматривала ребенка, да поленилась выписать направление к хирургу: раз родители спокойно относятся, так тому и быть. Но почему-то за всеми ними вина не признавалась, а вот самой Асельке за всю жизнь столько выслушать пришлось по поводу ее хромоты, что она только стала бегать быстрей, чтобы не успевали заметить ее кривой тоненькой ножки. Нора осталась ею довольна: да и чего лучшего было ей желать? Не пьет, на танцы не ходит (куда уж ей!), с мужчинами не водится, одета всегда скромно, но чисто, делает все, что скажут, золото, а не девушка ей попалась. Но Нора старалась виду не подавать, заметят, что нравится ей работница – приведет родителей, станут просить денег добавить к зарплате, ей это нужно? И вот Нора то прикрикнет на Асельку, то в укор поставит, что не следит за чистотой – в кладовой мыши завелись, то объявит, что денег в кассе опять недостает, опять обсчитал кто-то бедную Асельку. Аселька молчит, щурит глаза, мышиные зубки показывает – улыбается, значит, признает, мол, да, случилось, мои вам извинения. Тут Нора ее по-царски прощает.

Асельку никто никогда не баловал, никто не таскал на руках, никто не покупал конфет для нее, и по-настоящему жила она только в своих мечтах. Была у нее бабушка, вот та ее любила – посадит перед собой, и рассказывать что-нибудь начнет – не просто сказки какие-то, которые любой дурак и без того в книжке прочитает, в библиотеке вон – целый ряд стоит, сказки народов мира называется, а про интересное – про случаи разные из жизни. И как все завертится, как все закрутится в этом бабушкином рассказе – все кричат, бегут, в речку бросаются, жизнь так и кипит, заслушаешься. Или в лес Асельку возьмет, даст ей ведерко и учит, какие грибы можно собирать, какие нет. Только старая была бабушка, забываться стала – скажет чего, потом замолчит, задумается, спросишь – не помнит, что говорила, иди ты, Аселька спать, и я полежу немного, дам отдых косточкам. Бабушка недолго прожила, Аселька и не запомнила ее почти: фотографий никаких не осталось, только несколько платочков и футляр перламутровый с очками. Бабушка была грамотная, гордилась этим, газеты даже иногда читала, важно достанет очки из футляра – нацепит на нос и читает чего-то. Родители смеются только, мол, не понимаете, для чего же читать? А она: как же не понимаю, все понимаю, или мы не люди? Это политика, отвечают, в ней разбираться надо, чтобы читать, телик лучше поглядите или сходите к соседке.

Аселька до сих пор с бабушкой разговаривает, когда некому признаться или совета попросить. Иногда рассказывает, какая погода была, солнечно или дождик, что в магазин сегодня привезли, что она на обед ела, какими конфетами ее Нора угостила – с какао, внутри большой орех и карамель, вкусные конфеты, а большие – с ложку! Все рассказывает, может, бабушке скучно там, может, ей послушать хочется, как тут у Асельки дела, как соседи все поживают, у кого какие новости.

Красивого седовласого мужчину, к которому сразу прицепилась Нора, Аселька сразу заметила: он не был похож на других мужчин, у него была красивая правильная спина, как в голливудском фильме, который Аселка видела раз в таскалинском кинотеатре; она бы сама, конечно, никогда не пошла, Еркен пригласил, сидели рядом, руки на один подлокотник положив. По Еркену сохло много девчонок, и, если уж совсем правду говорить, пригласил он в кино не ее, а Маринку, первую красавицу в школе. Маринка только презрительно головой махнула: что ей Еркен, ее на мотоцикле взрослые мужчины прокатить не прочь. А я, он тогда говорит, и другую приглашу, со мной любая пойдет. Ну и приглашай, отвечает. Вот и пригласил. После кино ни кофе не угостил, как другие парочки делают, Аселька видела, в кофейне, ни домой не проводил, буркнул только «ну, пока» и пошел. Обидно было Асельке, ну да что поделать? Она не Маринка, королева красоты, ей выбирать не приходится.

Звали седовласого Феликс: Аселька и имени-то такого чудного никогда не слышала, не наше имя, заграничное. Может, и иностранец, в голове мелькнуло: слышала она байку про то, что иностранцы чудные бывают, ездят в глубинку к нам себе невесту выбирать, какая приглянется, чтоб наивная была, чтобы по мужикам с тринадцати лет не бегала, чтобы по хозяйству там, хлеб испечь или блюда приготовить вкусные. Про хозяйство – оно правда, но где вам такую найти, чтобы до шестнадцати – ни с кем и ни разу?.. даже ее, Асельку, и то разок завалил соседский парень на сеновале: пьяный был, может, и не разобрал, кто перед ним, ему и неважно было, а она особо не отбивалась: давно про это слышала и попробовать хотела, как оно, на нее-то, на некрасивую если кто позарится – хорошо, так мамка всегда говорила. Оказалось, больно и возни много, на другой день как каракатица ходила, весь двор смешила.

Только если иностранец и невесту выбирает, то не туда он смотрит: Нора, она хоть женщина дорогая, да не первой свежести: в употреблении побывала, двух ребят принесла, погулять с такой – в удовольствие, а жениться – это уж извините. Пока они там в магазине беседовали, Аселька за мешком сахарным притаилась и слушает, что такое говорят. Он про свою работу что-то: какие-то слова умные, про психологию больше, важный человек, ну это и так видно. А Нора ему в ответ ох да ах, приглянулся он ей, конечно, ловить принялась на свою липкую паучью паутинку, не в первый раз так делает. Еще разок его Аселька увидела – покупки приносила, все завернула аккуратно, колбасу бечевкой перевязала, чтобы дольше свежей оставалась, сыр в бумагу – отдельно, конфеты в кулек насыпала. Он благодарно так посмотрел, все ли ловко уложено и кивнул ей с улыбкою. Добрый.

Аселька и рада бы была такому понравиться, замуж бы за него пошла без думки, в грод бы ее увез, на такси бы покатал, Аселька бы все для него сделала, он болел бы – она бы его с ложечки, как маленького бы, кормила, ухаживала, ей только в радость. Аселька про него бабушке рассказала, приходил, мол, бабушка, такой мужчина, как из твоих рассказов, ростов высокий, благородный, городской, улыбался мне, бабушка, понравилась я ему, значит. Ходит-то он пока к Норе, только думается Асельке, не долго они покрутят-то, разойдутся, не такая ему нужна, это даже ей видать, то-то она все на телефон поглядывает, крутится ужом на сковородке, пропадает, не звонит ей седовласый. А что седовласый, бабушка, так оно не страшно, и волосы хоть и как снег, а густые, мягкие такие, сразу видно.

Замечтается так Аселька, забудет про то, что на прилавках товар неразложенный остался, что выручку за день посчитать нужно, что пора уже и закрываться, время-то позднее. Видится ей, точно наяву: сидит она за прилавком, тихая, приветливая, ни одного слова дурного не сказавшая за всю жизнь, хорошая, одним словом, и не курит ведь, и не пьет, и по сеновалам не таскается с ребятами - тут он и нагрянет, Феликс-то, вроде про Нору спрашивает, а сам на нее, на Асельку смотрит и глаза такие добрые, красивые у него, руки ухоженные, и ногти не такие, как к примеру, у папаши, отросшие, с длинной черной каемкой по краю, а чистые, розовые, словно женские.

Что вам, спрашивает Аселька. А он ей только: дверь запри, чтобы не вошел никто – и так ласково по спине гладит. Она вначале засмущается, не привыкла, чтобы мужчина ее раздевал, не было такого, а он ей – что ты стесняешься, ты красивая такая, грудь высокая, девичья, ты же загляденье – так и говорит, загляденье, и целовать ее начинает. Уложит ее на кресло, ласково так обращается. С ним совсем не так будет как в первый раз, на сеновале. Понравилась ты мне, говорит, и дым пускает, сигарету хочешь? Нет, отвечает, спасибо, я не курю. Вы мне тоже очень понравились, и как мужчина, и вообще, вы на одного голливудского актера похожи. На какого же, смеется, мне такое еще не говорили. «Забыла, как зовут, но сходство один в один, я в кино видела» «Тебя Аселей звать?» «Аселькой» «Аселька – это ты для домашних, а я тебя Аселей звать буду. Красивое имя» «И у вас красивое. Только чудное какое-то: Феликс. Никогда такого не слышала» «Есть у тебя, Аселя, мечта? Такая, чтобы ты все ради нее отдать была готова?» Поразмыслит минутку, мелькнет в голове: неужто скажет «исполню»? Нет, нет, что это ей в голову такое приходит? «Есть» «Расскажешь?» Хочу, говорит, в фильме сняться, про любовь или про приключения. Не обязательно в главной роли, роль пусть даже маленькая будет, это неважно, но чтобы все красиво: природа, роскошный дом, драгоценности, красивые люди в новой одежде, вкусные блюда, официанты в белых пиджаках, чтобы платье красивое одеть, туфли на каблуках... тут Аселька осекается. Что это она разболталась, сейчас смеяться станет: какие это тебе туфли на каблуках, ты же кривоножка? Тебе и десяти шагов в таких туфлях не сделать. А он не смеется. Молчит, внимательно смотрит, чуть-чуть улыбается: слушает, значит, и кивает, продолжай, мол. Чтобы музыка красиво играла всю ночь, танцевать можно было, чтобы фонарики горели и светло было как днем... хоть бы на часок в таком месте оказаться, вот какая у нее мечта. А почему, спрашивает, ты про фильм рассказываешь? Что, в настоящей жизни такого не бывает? В жизни, отвечает Аселька, не бывает, а в фильме – пожалуйста, она сама видела. Тут опять спохватится: что это она о себе да о себе? Надо же и его спросить, какая у вас мечта, расскажите. Есть, говорит так странно, не то что мечта даже, а задумка, только удастся ли исполнить – увидим... вроде и не промолчал, а вроде и так – загадку оставил, думай, Аселька, что хотел сказать... Ну и ладно, может, не время просто еще рассказывать... поцелует на прощание, а потом – ррраз – нагнется к ней и в руки что-то положит, поторопится уйти. Глядит Аселька – лежит у нее в руках большая импортная шоколадка, красная такая, грамм на триста. Щедрый.

Бабушка, шепчет Аселька, пока домой идет, ты вот не знаешь, каким меня сегодня шоколадом угостили. Хрустящий такой, с вафлями, объеденье, и целлофанка такая красивая, горы нарисованы, луга. Очень вкусный шоколад, просто во рту тает, вот что за шоколад.

Приходит Аселька домой – там мать пьяная сидит, бросает в нее башмаком, где, тварь, шляешься до поздней ночи, магазины сейчас позакрываются, беги на угол за бутылкой. В другой комнате младший брат орет, заливается, маленький он, обоссал, поди, кроватку, мокро ему, в комнатах дядьки сидят незнакомые, гости приехали какие-то видно к отцу, празднуют чего-то, орут еще погромче братика, хохочут так, что посуда на столе подпрыгивает, сами усатые, черные, Аселька мимо проходила, один ее – раз – и к себе на колено усадил, пощупал, отец ему орет, оставь ты ее, это дочь моя, хромая она да и дурочка. Тут ее отпустили. Сбегала за бутылкой, потом к братику метнулась, пеленку ему поменяла, а то изревелся весь, затих вроде, прикорнул даже. Аселька сидит возле братиной кроватки, голова от усталости на бок клонится, измаялась, даже и ужинать неохота, может быть, тоже бы и заснула, да мужики орут за стеною, не унимаются. А Аселька только улыбается. Ну и что, что тут я у вас и дрянь, и дерьмо собачье, и как вы меня только не называли, как не унижали за эти годы, зато там, с ним, я и загляденье, и красавица. Скоро, скоро уедем мы вместе в город и забудем навсегда и о вас, и о вашей жизни беспутной, только вот братика жалко, маленький, помрет, с собой, что ли, его забрать?

Закрываются у Асельки глаза, слипаются, будто клеем кто смазал их, спокойной ночи, говорит она, бабушка, а та отвечает, спи себе спокойно, солнышко, утро вечера мудренее.


Гришке в прошлом месяце исполнилось семь. Мама как-то спросила бабушку, пойдет ли Гришка в этом году в школу, ведь он уже большой. Бабушка назвала маму плохим словом и пояснила, что он, Гришка, балбес, его в школе будут только бить. Гришка плохо понимает слово “балбес», но он очень хорошо знает, как больно, когда бьют. Когда мама замахнется – это ничего, это она обычно шутя, тут же руку опустит, еще и приласкает, а вот бабушка, та не пожалеет – ей бы только добраться до своей палки. Палка у нее была старая, выструганная из дерева, самодельная, от этого чуть кривая, бабушка была уже старенькая, и без палки ходить не могла, но как же больно дубасила она этой палкой Гришку!.. Про себя Гришка думал, что палку она себе сделала не для ходьбы – вон, и в церковь, и в магазин без палки, а больше никуда и не ходит – а чтобы их с Колькой учить. Она так и говорила «учить». Гришка слышал, что в школе тоже учат, и в его цыплячьей душе теплилась надежда, что все-таки немного по-другому, чем дома у бабушки.

Про школу Гришка знал немного, она стояла в стороне, туда ему запрещалось бегать играть, взрослые объяснили, что во дворе школы живут злостные хулиганы, большие, страшные, с ножами, которые поколотят его, отберут шапку, а то и ботинки посымают, и Гришка слушался. Он вообще редко делал наоборот, как другие дети, да хоть как Колька, например. Все же иногда, издалека, он видел, как шагают, весело размахивая портфелями, высокие красивые девочки с бантами в чудесным образом завязанных волосах. Это пятиклассницы, сказал тогда Колька и сплюнул через дырку в зубах на тротуар, к ним не подступишься, гордые, что взрослые. Колька уже ходил в школу, в этом году он должен был идти в третий класс. Но Гришке он мало рассказывал, Гришка его почти и не видел совсем, только за обедом и когда их укладывали на ночь спать, Гришка понимал, что он слишком маленький, чтобы брат его воспринимал серьезно, и все же ему так хотелось послушать иногда про школу!

Бывало, их обоих наказывали и тогда, самым чудесным образом, Колька менялся. Он терпеть не мог мыть посуду, мести пол, говорил, что это занятие для девчонок, и Гришка брался выполнить работу брата, при условии, что он что-нибудь еще занятное расскажет о школе. Полгода назад, в один из последних зимних дней, Колька рассказал Гришке первый раз о Кате Самойловой. Самойлова была шестиклассница, а, значит, была гордая и с маленькими не общалась, тем не менее, все младшее звено о ней знало, потому что Самойлова была первая красавица во всей школе. Колька, страсть как не любивший девчонок, говорил, что что-что, а по-другому про нее не скажешь: красавица. У Самойловой были длинные светлые волосы, которые ей завязывали по обеим сторонам головы в хвостики, и потом завивали в локоны, голубые глаза, словом, махал рукою Колька, он рассказать не сумеет, но была она красавицей. Один раз Колька показал ее брату, издалека, так что и видно ничего не было, но Гришке все же показалось, что он разглядел чудесное круглое лицо и пару синих, как морская вода на картинке с надписью «Турция», глаз. Картинка висела в туалете, прямо перед горшком, и когда Гришка сидел на нем верхом, он смотрел на картинку и думал про Самойлову.

Именно из-за Самойловой Гришке страсть как хотелось пойти в первый класс. Не только из-за нее, а еще из-за большого красивого портфеля, который каждое утро таскал Колька, пенала, в котором много-много цветных карандашей, ручек, линеечек... Гришке хотелось иметь что-то свое, которое принадлежало бы только ему. У него никогда ничего своего не было, даже кровать приходилось делить с Колькой, кровать была достаточно широкой для них обоих, и все же Гришке бывало грустно.

Бабушку Гришка ненавидел, для него и само слово «бабушка» стало ругательным, и его страшно удивляло, если он где-то видел картинки, на которых улыбающаяся бабуля наливала внукам по стакану молока, ласково поглаживая их по головке, и чего они тоже улыбаются, глупые? Молоко противное, без отвращения пить невозможно, особенно если наверху плавает густая желтая пенка, что было хуже всего, их с Колькой бабушка тоже заставляла пить молоко, наливала по полному стакану, старая, но тут выручал Колька – брался выдуть оба стакана так, чтобы никто не заметил.

Бабушка всегда стояла препятствием, преградой между ним, Гришкой, и мамой, красивая, добрая мама всегда из за нее оставалась где-то в отдалении, и виделись они не больше получаса в день, Гришка же все готов был отдать, чтобы бабушки не было, чтобы она умерла, например, или просто однажды исчезла, просыпается Гришка утром – а его никто не будит, бабушки нет, не приходит она в комнату, не стучит своей палкой по полу, не плюется, когда разговаривает, и в церковь ходить не заставляет по воскресеньям... воскресенья Гришка ненавидел почти так же, как бабушку, в воскресенье бабушка драила мылом ему уши, надевала на шею удавку-бабочку и заставляла шнуровать ботинки, чего Гришка не умел и потому не любил. Вот если бы... Но бабушка всегда приходила.

В это утро бабушка усадила его и Кольку за стол и объяснила, что у мамы скоро будет день рождения. Она, бабушка, уже придумала, что подарить маме – она свяжет ей малиновый берет из шерсти, а вот им, Кольке и Гришке, нужно еще решить, что они хотят для мамы сделать, нарисовать открытку или сделать бумажные цветы, потому что, уж конечно, самый лучший подарок – это тот, который сделан своими руками. Колька сразу объявил, что будет делать бумажные розы, Гришка тоже хотел делать бумажные розы, и они уже хотели было подраться, но бабушка разняла их и присудила делать розы Кольке, а Гришке ничего не присудила, пусть сам решает. Пока Колька ловко сворачивал бутоны из розовой салфетки, а бабушка вооружилась очками и крючком, Гришка сидел, насупившись, ему хотелось плакать, потому что ничего придумать он не мог. На прошлый день рождения Гришка уже дарил маме нарисованную собаку Жульку, которая была ничьей, и жила сама по себе на улице, но в этот раз в голову решительно ничего не приходило. Можно было нарисовать Шурика, сына Жульки, но что-то подсказывало Гришке, что это была не такая уж хорошая идея. Рисовать Гришке очень нравилось, особенно на мокрой бумаге, капнешь желтым, капнешь синим – выйдет зеленый, что-то совсем непохожее ни на желтый, ни на синий, не понравится – все закрасишь черным, и выйдет мохнатая Жулька с блестящим хитрым глазом.

А потом вдруг Гришка придумал. Сбегал в три секунды в комнату, вытащил из шкафа баночки с гуашью, кисточки, принес все обратно, торжественно разложил, бабушка на него внимания не обращала, зато Колька дернул носом:

– Что, опять Жульку рисовать будешь?

– Нееет, - помотал головой Гришка, - я маму нарисую. И ей подарю. Она этот рисунок даже над кроватью может повесить.

Над маминой кроватью висела ее большая фотография, где она была с голыми плечами, черно-белая, с какой-то дурной улыбкой на губах и стаканом в руке. Такой Гришке мама казалось чужой, и улыбка эта ему не нравилась, если бы Гришка принялся так улыбаться, бабушка бы быстро ему по щеке врезала, а с мамой – щерятся, щерятся друг на друга, как Жулька с другими собаками во дворе, а друг на друга не бросаются, полаются, покричат, и разойдутся в разные стороны – мама наденет какое-нибудь платье красивое, с искрой, красные туфли на каблуках, и уйдет, а бабушка останется. Гришке бы очень хотелось, чтобы однажды они бы поменялись: бабушка бы ушла, а мама, обычная мама, без прически и дурной улыбки на губах, осталась бы.

Колька задышал завистливо, и это привело Гришку в чудесное расположение, значит, это действительно была хорошая идея. Гришка хотел начать рисовать поначалу глаза, но задумался, какого цвета их сделать. Глаза у мамы были карие, как ему вспоминалось, но хотелось нарисовать их густо-синими, красивыми, как у Самойловой. Он взял синий. Густо обвел по контуру, накрасил синее веко, мама так иногда делала, а посередине поставил черной краской несколько густых черных ресничек.

Недавно с ними обедал какой-то человек, старый, с седыми волосами, сидел аккуратно, и мама все время улыбалась своей дурной улыбкой этому человеку. Подали на стол даже пирог, чего обычно не случалось, копаясь в рыхлой, вкусно пахнущей массе ложкой, Гришка украдкой следил за взрослыми: бабушка все время лаялась, дала подзатыльник ни за что ни про что Кольке, а к пирогу даже не притронулась, мама, напротив, была веселой, не обращала на бабушку никакого внимания, потчевала гостя. На этого старого человека Гришка не смотрел вовсе, он ему был неинтересен, как неинтересны бывают лежащие на дороге камни, толкнешь их ногой – и пойдешь дальше.

Только Колька после обеда, когда их прогнали в свою комнату, шепнул, что, мол, наверное теперь они жениться будут.

– Кто жениться будет? Ну кто, Колька, скажи? – заныл Гришка, ему и непонятно и страшно было слышать, что кто-то там женится, и вдруг его осенило. – Этот, старый, и бабушка? Да? Значит, он ее заберет теперь насовсем?

– Дурак же ты! Этот и мама, вот кто жениться будет.

– Он же старый!

– Не такой уж и старый. И потом, это неважно. Для мужчины важно другое.

И, гордый, с осознанием своей причастности к великой мужской тайне, что там важно для мужчины, Колька убежал играть на улицу через окно. Новость неприятно поразила Гришку. Может быть, Колька все-таки ошибся? Ведь этот, старый, больше подходит для бабушки, мама молодая, красивая, зачем ей нужно жениться с этим стариком? Может быть, Колька просто болтает?

И Гришка опять стал мечтать, вот возьмет этот старый, и заберет бабушку к себе, оно правда, что она старая, вряд ли такие старые, как она, женятся, только ведь всякое бывает, разве нет? И они уедут куда-нибудь далеко-далеко от мамы, Кольки и Гришки, и больше с ними никогда не увидятся, если захотят – пусть шлют открытки на Новый год и день рождения, это им никто не запрещает, даже приятно, встретишь кого-нибудь на улице и говоришь, так, между прочим: а мы сегодня открытку получили, из Турции... Турция была далекая страна с синим морем с картинки, еще Гришка знал, что там живут люди, которые носят на голове тюрбаны, и верблюды, как в зоопарке. Зоопарк – так называлась книжка, которую мама подарила ему на прошлый день рождения. Смотри, Гришка, это слон, сказала мама. У слона были чудные уши и нос. А это – жираф, тут носорог, тут тигр. Смотри, Гришка, и рисуй, какие они, это не важно, что в живую ты их никогда не видел, это ведь не обязательно. Гришка старался, нарисовал слона, мама сидела и на него смотрела, а потом кто-то в дверь позвонил, и она убежала, и к Гришке в тот вечер уже не вернулась. Правда сказать, ему куда больше нравилось рисовать Жульку, она была настоящей, вертихвосткой и падлой, как говорила про нее бабушка, хвостом она, честное слово, хорошо вертела в разные стороны, а про падлу Гришка еще ничего не знал, когда слышал это слово, Гришка представлял большие жестяные банки с повидлом, и думал: может быть, падла – это тот, кто ест много павидла? Тогда он бы тоже хотел быть падлой, повидло ведь такое вкусное! Если бы жить только с мамой, она бы повидло давала целый день – и на завтрак, и на обед, от бабушки же ждать не приходится, все то, что Гришке кажется самым вкусным – чипсы, пряники, шоколад – бабушка забирает у него, если кто-то ему дает. Говорит, вредно, мол, для зубов, наверное, в свою комнату все уносит, и там в одиночку все съедает, чтобы ни с кем не делиться, ни с ним, ни с Колькой.

Если уж быть справедливым, то седой мужчина Гришке ничего плохого не сделал, улыбался даже, когда мама ему его, Гришкины, рисунки показывала, с Жулькой и слоном, апельсины приносил, большие, как мячики, только Гришка их не пробовал, бабушка опять все отняла, сказала, у него аллергия, если съест, весь красный станет. Ну и что, что красный, походит немного так, и пройдет, думал Гришка. Хотелось апельсинов.

И все-таки этот седой был для них, мамы, Гришки и Кольки угрозой, Гришка это знал, поэтому седой ему не нравился, но когда он приходил, нужно было каждый раз вставать и пожимать его большую твердую руку, пахнущую непонятным душным запахом, как от маминых лосьонов, как взрослому. Когда седой уходил, мама и бабушка принимались ругаться, и тут уже не просто щерились друг на друга, а принимались лаять. На улице подвывала Жулька.

Гришка знал, что мама любит, когда он рисует, ему это и самому нравилось, и все же садился рисовать он для мамы, а не для себя – придет с работы, возьмет рисунок, начнет Гришку хвалить, конфеты с вафлями давать. На работе мама была все время, каждый день, с утра до вечера, он бы хотел, чтобы на работу вместо нее ходила бабушка, но бабушка всегда сидела дома, прибиралась, варила невкусные блюда на кухне, которые потом заставляла его есть, а после обеда укладывала их с Колькой спать. Колька обычно удирал через окно или читал под одеялом с фонариком книжку про пиратов. Гришку он с собой никогда не звал, удирать одному было страшно, книжка была Колькиной, да и читал Гришка едва-едва по слогам, пока одно прочитаешь, забудешь, что перед этим было, словом, это время, когда нужно было смирно лежать в кровати, когда хотелось бегать и играть, он больше всего и ненавидел.

По вечерам, если не возвращалась мама, было тоже тоскливо, Колька обычно садился за свой письменный стол и писал в тетради, высунув от напряжения язык, потом, весь красный, нес тетрадки на проверку бабушке, она надевала очки, и принимала добрый домашний вид, но это была только маскировка, как у солдатиков, доброй она только казалась. Смотрела она долго, то в учебники, которые тоже были Колькины, то в тетрадь, и, если находила ошибки, щелкала Кольку ногтями по ушам или линейкой – тогда уже по пальцам. Редко бывало, чтобы в тетрадях Колькиных было все хорошо, хотя Гришка видел, как старался брат, как сопел носом, выводя свои закорючки в линеечках и клеточках, но бабушка била и за то, что намазал, кляксу посадил или листок случайно протер резинкой до дырки. Вид у Кольки был самым несчастным, когда он тащил эти тетрадки для бабушкиной проверки, потому что заранее знал, что, верно уж, будет бит. Передышка для него наступала, когда пораньше возвращалась домой мама, тут уж она сама брала Кольку на диван, и они, склонив головы, вместе смотрели, что он там такое накарябал, иногда мама принималась хохотать, не так противно, как с этим старым, а по-другому, по-молодому закинув голову и показывая большие крепкие зубы. Тогда начинал смеяться и Колька, а за ним и Гришка, хотя не понимал, что там могло быть такого смешного, и так они сидели втроем и хохотали, иногда долго, иногда, может быть, целый вечер. Но с тех пор, как появился этот враждебный им человек, мама стала приходить все позже, иногда засыпающий Гришка только слышал, как поворачивается ключ в замке, иногда не дожидался и этого и крепко засыпал, так и не посмотрев разочек на маму. А она стала ходить все в ярких нарядных платьях, как на праздник, с ярким красивым лицом, лицо было счастливое, и Гришке становилось немного грустно, что ей весело, когда они с Колькой от нее далеко. Тогда он рисовал печальные картинки, хмурых маленьких мальчиков, скучающих дома, темное небо в окне, по которому бродили бесконечные холодные тучи, а один раз нарисовал даже, как один человек прыгает со скалы в неспокойное, темное море, но эту картинку он потом тщательно спрятал в их с Колькой тайнике – за футбольными воротами в земляной ямке во дворе. За такое бабушка могла крепко побить.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Останина Анна

Родилась в 1989 г. Во время учебы в Москве начала участвовать в конкурсах поэзии, писала стихи. Работы были изданы в вышедших поэтических сборниках «Современники» (Пушкинский молодежный фестиваль искусств «С веком наравне», 2007, 2009), «На ветру времен» (конкурс «Русского мира» 2008), сборниках молодежного творчества Обручевского района г.Москвы и др. В 2012 году вошла в шорт-лист «...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ДУША. ТЕЛО. ПЛАТЬЕ. (Русское зарубежье), 140
ДУША. ТЕЛО. ПЛАТЬЕ. (Русское зарубежье), 139
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru