Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Николай Подосокорский

г. Великий Новгород

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ В ТЕКСТАХ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

Да встретит же Александр, живший за много поколений до нас, и в последующих веках суд справедливый и достойный его добродетели! (1)

Диодор Сицилийский


В ряду героев "абсолютного прошлого" (2), по выражению М.М. Бахтина, прочно вошедших в литературу Запада и Востока, Европы и России, античности и Средних веков, Нового и Новейшего времени, имя Александра Македонского стоит на одном из первых мест не только с точки зрения хронологии, но и по энергетическому потенциалу, способному придать тексту колоссальный историко-культурный и мифо-символический масштаб (3).

Задолго до пришествия Христа в мир Александр Македонский превратился в символ абсолютной земной славы и удачливости, невиданной мощи человека, разворачивающейся в стремлении завоевать всю ойкумену и подчинить все народы своей воле. Именно с Александром сравнивали себя позднейшие выдающиеся завоеватели и полководцы, но никому из них не было суждено затмить солнце его славы окончательно. Царское (или божественное) происхождение, учеба у мудрейшего из философов, завоевание огромных территорий в столь молодом возрасте (Александр, как и Христос, завершил свой земной путь в 33 года) и удивительное благоволение Судьбы – все это также способствовало ореолу таинственности и благоговения, окружавшему упоминания имени Александра Великого на протяжении многих веков. «Уже в античное время образ Александра в значительной мере подвергся абстрагированию и стал каноном физических и нравственных качеств: в образе Александра соединились физическая красота и сила, доброта, мудрость и проницательность» (4). Как пишет Н. Горелов: «Каждый народ хранил в памяти собственный образ Александра. Мусульмане почитали Двурогого, в талмудической литературе евреев встречаются предания о попытках Александра Македонского проникнуть в Страну Мрака и достичь Земного Рая. Одно из них было переложено на латынь неизвестным переводчиком-иудеем и стало весьма популярно в средневековой Европе. Александр изменялся и постоянно приобретал новый облик. Так, апокрифическая история о пророке Данииле, уничтожившем языческого змея при помощи войлочных шариков, неизвестна на Востоке, зато там распространяется предание о том, как Александр победил дракона...» (5). Упоминания легендарного имени Александра в литературе были настолько общим местом, что всегда предельно точный в своих словах А.С. Пушкин иронично заметил в одном из шуточных стихотворений: «Надо помянуть, непременно помянуть надо…», изобилующем перечислениями имен современников: «…И уж Александра Македонского, / Этого не обойдешь, не объедешь…» (6).

Не смог ни обойти, ни объехать Александра Македонского и Ф.М. Достоевский. В его творчестве образ Александра никогда не сливается с, казалось бы, типологически схожими образами Цезаря или Наполеона, хотя все три имени периодически упоминаются им вместе, как выразители некоего общего взгляда на мир и отношения к людям. Тем не менее, писатель всегда стремился разграничить эти символические имена, в частности, путем сталкивания друг с другом в различных конфликтах персонажей, один из которых, к примеру, сравнивается с Александром, а другой - с иным историко-мифологическим героем (тем же Цезарем или Наполеоном).

Первое знакомство Достоевского с историей жизни и походов Александра Великого, надо полагать, произошло еще в детстве и юности по различным книгам для чтения и учебным пособиям, содержащим рассказы о великих исторических деятелях (7). В частности, писатель вспоминал о влиянии на него "Истории" Ивана Кайданова и цитировал фразы из его учебника (25; 147). В "Кратком начертании всеобщей истории" Кайданова Александру была дана следующая нравственная характеристика: "Этот достопамятный герой древнего света, одаренный многими превосходными качествами ума и сердца, но обладаемый честолюбием и страстию к завоеваниям, предпринял намерение покорить весь известный тогда свет" (8). Это стремление "покорить весь свет", замкнуть его на своей личности свойственно почти всем героям-наполеонистам Достоевского (Ср. вопрос жильцов, обращенный к Господину Прохарчину: «Что вы, один, что ли на свете? для вас свет, что ли, сделан?..» (1; 257), или собственное признание подпольного человека: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить» (5; 174) и т.п.).

Известно также, что в домашней библиотеке Достоевского имелись 8 томов "Истории Шлоссера" (9). Вполне возможно, что это были тома из издания Всемирной истории Ф.К. Шлоссера, в котором эпохе Александра Великого было посвящено более 50 страниц. Шлоссер стремился освободить историю от поэтического вымысла и мифологических напластований, замечая, что "изумленные современники и потомки приукрасили историю Александра множеством преувеличений, как это бывает со всеми великими людьми..." (10). Возможно, не случайно, Достоевский, чуждый крайних форм позитивизма в исторической науке и рассматривающий историю, главным образом, сквозь призму человечности, (11) упомянул в романе "Идиот" сочинение этого немецкого историка в почти анекдотическом эпизоде, где Коля Иволгин и Костя Лебедев пошли покупать "Историю Шлоссера", но не утерпели и купили вместо нее ежа и топор.

Писатель, разумеется, хорошо знал и античные первоисточники легенды об Александре. В письме к брату Михаилу из Семипалатинска от 27 марта 1854 года он, в числе прочего, просил прислать ему для чтения Диодора и Плутарха, в сочинениях которых затрагивались личность и эпоха Александра Великого: "А теперь попрошу у тебя книг. Пришли мне, брат. Журналов не надо; а пришли мне европейских историков, экономистов, святых отцов, по возможности всех древних (Геродота, Фукидита, Тацита, Плиния, Флавия, Плутарха и Диодора и т. д.)..." (28-1; 179) (12). Относительно Плутарха, по всей видимости, речь шла о его т. н. «Сравнительных жизнеописаниях», одна из пар которых была посвящена сравнению Александра с Цезарем. В самом начале жизнеописания Александра Плутарх пояснил принцип своего подхода к рассмотрению великих деятелей прошлого: «Мы пишем не историю, а жизнеописания, и не всегда в самых славных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто какой-нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут десятки тысяч, руководство огромными армиями и осады городов. Подобно тому, как художники, мало обращая внимания на прочие части тела, добиваются сходства благодаря точному изображению лица и выражения глаз, в которых проявляется характер человека, так и нам пусть будет позволено углубиться в изучение признаков, отражающих душу человека, и на основании этого составлять каждое жизнеописание, предоставив другим воспевать великие дела и битвы» (13). В приведенной цитате обнаруживается свойственный и для Достоевского прием раскрытия характеров героев зачастую не через важные события их внешней жизни, а именно через, на первый взгляд, их незначительные поступки, проходные слова, малозначительные шутки. Вместе с тем, можно предположить и о знакомстве Достоевского с другим сочинением Плутарха - "Об удаче и доблести Александра", в котором говорится о том, что Александр сделал покоренные им народы счастливыми (14).

По всей видимости, помимо Диодора и Плутарха, Достоевский читал и другие жизнеописания Александра античных авторов. Так, в сентябрьском выпуске "Дневнике писателя" за 1876 год он уподобил решение современного Восточного вопроса решению задачи гордиева узла: "Есть вопросы, имеющие уже такое свойство в себе, что их никак нельзя разрешить именно так, как непременно тянет всех разрешить их в данный момент. Гордиев узел нельзя было распутать пальцами, а между тем все ломали голову, как бы его распутать именно пальцами; но пришел Александр - и рассек узел мечом, тем и разрешил загадку" (23; 112). Эта цитата, помимо очевидного политического звучания, может указывать и на знакомство Достоевского с сочинениями Курция Руфа (15) или Юстина (16), поскольку именно в их описаниях до нас дошли рассказы о том, как Александр разрубил гордиев узел мечом. Плутарх же, хотя и говорит о том, что большинство писателей рассказывают об употреблении Александром меча для окончательного разрешения непосильной задачи, более склонен доверять другой версии: "Но по рассказу Аристобула, Александру легко удалось разрешить задачу и освободить ярмо, вынув из переднего конца дышла крюк..." (17)

Другим мощным источником формирования образа Александра в творческом сознании Достоевского была Библия и средневековая литература. В Ветхом Завете, в первой книге Маккавейской Александр Македонский был осужден за то, что «произвел много войн и овладел многими укрепленными местами, и убивал царей земли» (Мак. 1:1). Как сказано о нем: «И прошел [он] до пределов земли и взял добычу от множества народов; и умолкла земля пред ним, и он возвысился, и вознеслось сердце его. Он собрал весьма сильное войско и господствовал над областями и народами и властителями, и они сделались его данниками» (Мак. 1:3-4). "Александр царствовал двенадцать лет и умер. И владычествовали слуги его каждый в своем месте. И по смерти его все они возложили на себя венцы, а после них и сыновья их в течение многих лет; и умножили зло на земле" (Мак. 7-9). Таким образом, Македонянину, который заставил "умолкнуть землю", пройдя до ее "пределов", вменялись в вину два основных греха: насилие (убийства) и гордость (самовознесение).

Эта обвинительная линия отразилась и в «Божественной комедии» Данте, которого Достоевский ставил в один ряд с Гомером (3; 266), тогда как самого Гомера ставил в один ряд со Христом (28-1; 69). У Данте Александр Великий помещен в седьмой круг ада, в котором караются лица, совершавшие насилие; меж тем как подражателю Александра - «хищноокому Цезарю, другу сражений», также за свою жизнь пролившему немало крови, - было отведено более спокойное место в Лимбе среди достойнейших мужей-язычников. Тем не менее, в Средние века отношение к Александру было весьма противоречивым и далеко не однозначным. Широко распространенный по всей Европе от Византии и Древней Руси до Англии и Франции эпос об Александре был своеобразным вариантом рыцарского или приключенческого романа, где мудрость главного героя сочеталась с его отвагой и добродетелью (18). Позднее, уже в эпоху Возрождения французский поэт Франсуа Вийон в "Большом завещании", пересказывая историю о беседе Александра Македонского с пиратом Диомедом, выразит сожаление о том, что Бог не дал ему возможности поговорить с великодушным царем (Le Testament, XXI) (19).

У Достоевского острый конфликт добродетели и величия в образе Александра Македонского впервые нашел свое яркое выражение в повести 1859 года «Село Степанчиково и его обитатели», главный герой которой Фома Опискин, жаждущий всеобщего признания и почитания, пытается принизить величие Александра Македонского, ставя под сомнение добродетель последнего. Противополагая добродетель всеобщей славе, Опискин в чем-то предвосхищает идею Раскольникова, который считал, что выдающимся деятелям дозволяется пролитие крови по совести во имя высших целей. По мысли Фомы Фомича, слишком громкая мирская слава почти обязательно аморальна и лишена добродетели. «Пусть изобразят они мне мужика, но мужика облагороженного, так сказать, селянина, а не мужика. Пусть изобразят этого сельского мудреца в простоте своей, пожалуй, хоть даже в лаптях - я и на это согласен, - но преисполненного добродетелями, которым - я это смело говорю - может позавидовать даже какой-нибудь слишком прославленный Александр Македонский. Я знаю Русь, и Русь меня знает: потому и говорю это» (3; 68).

Стремящийся к духовной власти над людьми Фома Опискин, кажется, ропщет на само Провидение, которое возвышает одних и не дает дороги другим, которые не меньше оных хотят славы и власти. В своих обличениях известных деятелей он идет едва ли не дальше Данте, объявляя, что "готов сейчас же идти на костер" за свои убеждения. На ироничное замечание Ежевикина о том, что "это уж лишнее... сожгут - что останется?" Опискин разражается гневной инвективой:

«- Что останется? Благородный пепел останется. Но где тебе понять, где тебе оценить меня! Для вас не существует великих людей, кроме каких-то там Цезарей да Александров Македонских! А что сделали твои Цезари? кого осчастливили? Что сделал твой хваленый Александр Македонский? Всю землю-то завоевал? Да ты дай мне такую же фалангу, так и я завоюю, и ты завоюешь, и он завоюет... Зато он убил добродетельного Клита, а я не убивал добродетельного Клита... Мальчишка! прохвост! розог бы дать ему, а не прославлять во всемирной истории... да уж вместе и Цезарю!

- Цезаря-то хоть пощадите, Фома Фомич!

- Не пощажу дурака! - кричал Фома» (3; 159)

В этой поистине карнавальной сцене содержится отсылка к важному эпизоду из биографии Александра, который многие писатели часто ставили ему в вину, приводя его в качестве аргумента нравственного падения великого завоевателя. Речь идет об убийстве Александром в порыве гнева своего друга и соратника Клита, спасшего жизнь македонскому царю в битве при Гранике. Подобные обвинения были типичны для Менипповых сатир, но об этом будет сказано позднее. Опискин, который и сам не был чужд исторического и художественного сочинительства, в шутовской форме очень точно расставляет акценты: главное в оценке любого исторического деятеля, как и человека вообще, - это его подлинная добродетель и то, насколько он осчастливил других людей вокруг себя, - мысль, очень дорогая и близкая сердцу самого Достоевского.

В «Записках из подполья» с Александром Македонским сравнивается слуга подпольного парадоксалиста с красноречивым именем Аполлон. О нем говорится: «Это был педант в высочайшей степени, и самый огромный педант из всех, каких я только встречал на земле; и при этом с самолюбием, приличным разве только Александру Македонскому. Он был влюблен в каждую пуговицу свою, в каждый свой ноготь - непременно влюблен, он тем смотрел! Относился он ко мне вполне деспотически, чрезвычайно мало говорил со мной, а если случалось ему на меня взглядывать, то смотрел твердым, величаво самоуверенным и постоянно насмешливым взглядом, приводившим меня иногда в бешенство» (5; 167).

Аполлон, соотносимый автором «Записок» с Александром Македонским, стоит на куда более низшей ступени духовно-нравственного падения, чем сам подпольный, возомнивший себя Наполеоном (20). Подпольный рассматривает Аполлона как скорлупу в скорлупе, безжалостное орудие Провидения, как язву, разъедающую и без того больную и непривлекательную душу его хозяина. Аполлон – это поблекшее и потускневшее Солнце мира подпольного, которое не согревает, но жжет и мучает его своими лучами, словно отравленными стрелами. В ситуации подпольного пойти к Аполлону – это то же самое, что довести наполеоновское самолюбие до самолюбия Александра Македонского, то есть дойти до некой последней глубины своей самости, провалиться в самую мрачную бездну духа. Вот как это воспринимает автор «Записок»: «Я вскочил и побежал к Аполлону. Надо же было куда-нибудь провалиться» (5; 171). «Провалиться» здесь означает отказаться от всего лишнего, что рождает внутри души сомнения в своей правоте, вызывает жалость и сострадание к слабым или иные «смешные» чувства, препятствует реализации охватившей героя мысли о его особой миссии изменить мир, мешает идти к намеченной цели или к тому, куда влечет героя повелевающая им стихия.

Однако, пожалуй, самое известное упоминание Александра Македонского в русской литературе принадлежит Н.В. Гоголю, который вскрыл преобразующий человека эффект от одного обращения к этому имени. Так, в комедии «Ревизор» городничий Сквозник-Дмухановский восклицает: «То же я должен вам заметить и об учителе по исторической части. Он ученая голова — это видно, и сведений нахватал тьму, но только объясняет с таким жаром, что не помнит себя. Я раз слушал его: ну, покаместъ говорил об ассириянах и вавилонянах — еще ничего, а как добрался до Александра Македонского, то я не могу вам сказать, что с ним сделалось. Я думал, что пожар. Ей-богу! сбежал с кафедры и, что силы есть, хвать стулом об пол. Оно конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать? от этого убыток казне» (21). В первой черновой редакции "Ревизора" этот эпизод изложен в несколько ином виде: "Или Учитель по Исторической части, ученая голова, это видно, и сведений нахватал тму. Но только читает с таким жаром, что не помнит себя. Я один раз слушал его. Ну покамест еще говорил об Ассириянах и Вавилонянах, еще ничего, а как добрался до Греков, и начал бегать с кафедры, с начала к одной стороне доски прибежит, потом к другой, потом опять <к> одной. Вдруг говорит: "Александр Македонский", выпрямится и, что силы есть, хватит стулом о кафедру. Оно конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать" (22). В черновиках более заметна одержимость Александром учителя, который начинает крушить мебель, вживаясь в образ, вызванный им через упоминание его имени и деяний.

Поломка учителем истории стульев, помимо прочего, – это проявление иррационального бунта против высшей власти (стул здесь явно является сниженным эквивалентом трона), которая простирается над человеком, разрушение символа цельности вещи и идеи (как тут не вспомнить русского философа А. Ф. Лосева, который уже в веке двадцатом брался доказать допрашивающему его следователю, что Бог существует, исходя лишь из одного основания – существования обыкновенного стула) (23). То, что городничий в самом начале комедии как бы в шутку упоминает юмористический эпизод с учителем истории, служит дополнительным указанием на дезориентацию самой власти в уездном городе, в котором весть о прибывшем ревизоре вызвала нешуточный переполох. Вместе с тем и, едва ли не в первую очередь, крушение стульев - это бунт тела против деспотизма духа, когда физическая реальность ставит зримые преграды безумию души, охваченной жаром собственной значительности и погруженной в созерцание отвлеченных примеров из истории и литературы.

Ставшее знаменитым гоголевское выражение «зачем же стулья ломать?» неоднократно обыгрывалось в текстах Достоевского. В «Униженных и оскорбленных» фразу городничего дословно чуть было не произносит мать Наташи, смущенная выходкой дочери, поцеловавшей руку Ивана Петровича и выбежавшей затем из комнаты. В «Преступлении и наказании» о том, что не надо ломать стулья, говорит Порфирий Петрович, когда в его комнаты театрализовано входят Раскольников и Разумихин. В «Идиоте» эту же фразу произносит в сердцах генерал Епанчин, узнавший об отставке Евгения Павловича Радомского: "И зачем так вдруг, вот задача? Сам первым делом кричит, что не надо стулья ломать" (8; 211). Во всех перечисленных случаях речь идет о преодолении отведенных человеку границ, в которых его привыкли видеть другие и которые он разрушает, исходя из своих внутренних побуждений. «Ломать стулья» для Достоевского означает, прежде всего, идти на поводу у своих отвлеченных от реальной жизни фантазий. Именно так он объяснил это выражение в записях к «Дневнику писателя» за 1876 год: «Но не надобно же и стулья ломать, надо быть хоть капельку практичнее и реальнее» (24; 127).

Характерно, что в четырех приведенных употреблениях фразы о стульях только единожды, в «Униженных и оскорбленных», сохранено ее начало, содержащее упоминание имени Александра Македонского, однако, вслух имя прославленного героя в романе так и не прозвучало – автор специально заметил, что Анна Андреевна лишь смотрела так, «как будто хотела выговорить» (3; 189) эти слова. Это замечание автора немаловажно, поскольку от произнесения или не произнесения имени героем зависит то, насколько сильно зазвучит или не зазвучит в тексте скрываемый за этим именем мир в полную силу.

Не зазвучало имя Александра Македонского и в романе «Идиот», хотя в черновых набросках к роману Достоевским была сделана такая запись: «(Князь объявляет, когда женится на Н<астасье> Ф<илипповне>, что лучше одну воскресить, чем подвиги Александра Македонского)» (9; 268). Тотальное переосмысление писателем всего плана и отдельных характеров романа «Идиот» привело к вхождению в текст произведения упоминаний уже о другом завоевателе Нового времени - Наполеоне, причем в самом широком формате (24). Имена Александра Македонского и Наполеона, как мы уже говорили, были тесно переплетены в "Записках из подполья". В цикле статей "Книжность и грамотность" Достоевский также поставил эти два имени вплотную рядом, когда разбирал проект книги для народного чтения Н.Ф. Щербины (19; 25). Известно, что сам Наполеон в создании своего мифа во многом опирался на образ Александра Македонского. В частности, после своей коронации 2 декабря 1804 г. император французов сказал одному из своих приближенных: «Нет, Декре, я слишком поздно родился, на мою долю не осталось великих дел… Признаю, я прошел прекрасный путь, но он не идет ни в какое сравнение с античностью! Возьмем, к примеру, Александра Македонского. Завоевав Азию, он объявляет себя сыном Юпитера, и весь Восток ему верит – за исключением его матери, Аристотеля и нескольких афинских педантов. Ежели я бы объявил себя нынче сыном Отца Небесного, любая рыбачка подняла бы меня на смех. Великих дел не осталось» (25).

Р.Г. Назиров даже полагал, что проблема наполеонизма, нашедшая столь яркое и мнгообразное воплощение в творчестве Достоевского, была уже заключена in germo в романе У. Годвина "Калеб Уильямс", где герои обсуждают нравственные вопросы со ссылкой на пример Александра Великого: "В 1794 г., когда генерал Бонапарт блуждал по Парижу без куска хлеба, Годвин в своем романе опережал историю, формулировал проблему, которая в дальнейшем получила имя Наполеона. В 1866 г. он превратится в символ того же ряда, что Александр Великий и Юлий Цезарь. Хочется подчеркнуть, что Годвин осознавал историческую актуальность этой проблемы. Калеб у него говорит:

"- Значит, сэр, Александр в конце концов пользовался только теми средствами, которые употребляют по его примеру все политические деятели? Он насильничал над людьми, чтобы сделать их мудрыми, и обманом заставлял их гоняться за собственным счастьем..." (132).

Перед этим речь шла о том, для чего Александр провозгласил себя богом в Египте. Фокленд отстаивает благотворный обман как необходимый инструмент манипулирования массами (идея Великого Инквизитора в "Братья Карамазовых"). Насильственное просвещение для английского романиста неприемлемо. Выраженное в словах Калеба отвращение Годвина ко всякой грязной политике не столь уж далеко от присущей Достоевскому имплицитной критики всякой государственности, основанной на отчуждении личности" (26).

Действие в упомянутой Назировым поэме Ивана Карамазова "Великий инквизитор" происходит в шестнадцатом столетии, когда "было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы" (14; 224). Беседа Ивана с Алешей в трактире "Столичный город" является, по мнению М.М. Бахтина, замечательным образцом жанра "Менипповой сатиры". Как пишет Бахтин: "В эту "Мениппову сатиру" вставлена вторая сатира - "Легенда о Великом инквизиторе", имеющая самостоятельное значение и построенная на евангельской синкризе Христа с дьяволом. Обе эти взаимосвязанные "Менипповы сатиры" принадлежат к числу глубочайших художественно-философских произведений всей мировой литературы" (27). Старик-инквизитор, рассуждая о соотношении счастья и свободы людей и власти над ними, говорит о стремлении и заботе всего человечества "сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе" (14; 213). По мнению девяностолетнего кардинала, "вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков" (14; 213). Говоря о попытках такого объединения великими завоевателями, Великий инквизитор, конечно подразумевает также и создание империи Александра Македонского: "Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению" (14; 235). Великий инквизитор фактически обвиняет Христа в том, что он не пошел по пути Александра Македонского, хотя и не называет имени последнего: "Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой" (14; 235).

В связи с этим, нельзя не упомянуть и более ранние "Менипповы сатиры", где главным действующим лицом был Александр Великий. Влияние их на "Село Степанчиково" и "Братьев Карамазовых", представляется нам очевидным. Бахтин отмечал, что "с разновидностями античной мениппеи непосредственнее и теснее всего Достоевский был связан через древнехристианскую литературу (то есть через "евангелия", "апокалипсис", "жития" и др.) Но он, безусловно, был знаком и с классическими образцами античной мениппеи. Весьма вероятно, что он знал мениппею Лукиана "Менипп, или Путешествие в загробное царство" и его же "Разговоры в царстве мертвых" (группа мелких диалогических сатир)" (28). Участником трех из "Разговоров в царстве мертвых" Лукиана как раз являлся Александр Великий. В первом из разговоров с участием Александра Ганнибал и македонский царь состязаются перед Миносом в доводах о том, кому из них надлежит занимать первое место согласно их подвигам, добродетели и славе. В итоге, после вмешательства Сципиона, первое место присуждается Александру, который признался Миносу в главной цели своей жизни: "Я... <...> пробежав всю землю, решил, что будет ужасно, если я не овладею всеми странами" (29). Во втором и третьем разговорах Александр беседует с киником Диогеном и своим отцом Филиппом. Оба смеются над ним, вскрывая несоответствие между его официальным божественным статусом и реальной участью обычного смертного человека. "Что это, Александр? И ты умер, как все?" - язвительно спрашивает Александра Диоген (Ср. со словами Фомы Опискина о "благородном пепле", который только от него и останется). Эта мысль также нашла свое выражение и в трагедии У. Шекспира "Гамлет", где главный герой, держа в руках череп шута Йорика и размышляя о природе смерти, выстраивает красноречивую цепь: "Александр умер, Александра похоронили, Александр превращается в прах..." (30). В "Братьях Карамазовых" товарищ прокурора Ипполит Кириллович, обвиняя Дмитрия в убийстве отца, в качестве одного из аргументов приведет отсылку именно к "Гамлету" Шекспира: "...я не знаю, думал ли в ту минуту Карамазов, "что будет там", и может ли Карамазов по-гамлетовски думать о том, что там будет? Нет, господа присяжные, у тех Гамлеты, а у нас еще пока Карамазовы!" (15; 144-145).

Как отмечал Бахтин, Лукиан "был широко известен в России, начиная с XVIII века и вызывал многочисленные подражания, а жанровая ситуация "встречи в загробном мире" стала ходячей в литературе вплоть до школьных упражнений" (31). Одним из таких подражаний был "Разговор в царствии мертвых, между Александром Великим и Геростратом" А.П. Сумарокова, которого Достоевский, несомненно, читал и даже упоминал в своих произведениях (3; 187). Герострат у Сумарокова осуждает Александра в гордости, гневливости и тщеславии и не видит принципиальной разницы между собой и македонским царем: "Не будь так горд, Александр; царствование твое миновалось, и от всего твоего величества на свете только пустой звук остался: власть твоя прешла. Здесь все в одном почтении, и нет здесь никакого разделения между царя и невольника. Ты там страшен был, где тебе множество народа повиновалось, и жертвовало страстям твоим, а здесь лишен ты скипетра, лишен окружавших тебя льстецов, лишен боящихся тебя, и больше гнев твой никому не вреден. <...> То истина, что я для славы своей сделался злодеем города Ефеса; но ты для славы своей сделался злодеем всего мира" (32). Подобная оценка великих правителей и самых обыкновенных людей, прежде всего, с точки зрениях их нравственных качеств и отношения к другим людям (как к средству или как к цели), несомненно, была близка и Достоевскому, во многом этой проблематике посвящена и его поэма о Великом инквизиторе.

В романе «Братья Карамазовы» есть и непосредственное упоминание Александра Македонского. О нем вспоминает Фёдор Павлович Карамазов, учинивший скандал в монастыре: «Увлекся, простите, господа, увлекся! И, кроме того, потрясен! Да и стыдно. Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого - как у собачки Фидельки. У меня - как у собачки Фидельки. Обробел! Ну как после такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не могу, извините!» (14; 70) В академическом полном собрании сочинений Достоевского (Л., 1972-1990) это место никак не прокомментировано, однако, надо полагать, что начитанный и проницательный Федор Павлович, увлекшийся своими мыслями подобно гоголевскому учителю истории, здесь, возможно, обыгрывает фразу о "чувствительном сердце" Александра Македонского из "Всеобщей истории" Смарагдова, и пророчит свою скорую смерть: "Но в следующем году уже не стало Александра! Потеряв друга своего Гефестиона, смерть которого глубоко тронула его чувствительное сердце, он отправился уже больной из Сузы в Вавилон и умер там, 323 года: нездоровый воздух вавилонских болот и, без сомнения, чрезмерные чувственные удовольствия были причиною его ранней смерти" (33). То есть понятно, что у Александра, умирающего в тоске по Гефестиону, и у собачки Фидельки (fidelis - верный) - в сущности одно сердце, и противопоставление их Федором Павловичем является очередным отвлекающим маневром с его стороны. Важно, что это сочинение Смарагдова Федор Павлович однажды дал читать своему слуге Смердякову с характерным пояснением: "Ну и убирайся к черту, лакейская ты душа. Стой, вот тебе Всеобщая История Смарагдова, тут уж всё правда, читай" (14; 115) (34). "Правда", которую увидел в труде Смарагдова, Федор Павлович, по всей видимости, относилась не только и не столько к сухим фактам истории, сколько к такого рода проходным фразам и моральным оценкам. Закоренелый сладострастник, погрязший в чувственных удовольствиях, старик Карамазов психологически оправдывал себя внутренним сравнением с Александром Македонским и, вместе с тем, духовно предвидел свою скорую гибель, поскольку его собственное "чувствительное сердце" больше не могло выносить тяжести его "чрезмерных чувственных удовольствий". Характерно также и то, что непосредственным исполнителем убийства отца вскоре стал Павел Смердяков, который "не прочел и десяти страниц из Смарагдова", совсем немного не дойдя до того самого места о смерти Александра.

В «Братьях Карамазовых» образы знаменитых полководцев как будто рассыпаны по всему роману, причем каждое закреплено за отдельно взятым героем: Александр Македонский упоминается в связи с Федором Павловичем, Цезарь в связи с Дмитрием Карамазовым, Наполеон в связи с Иваном Карамазовым, не говоря уже о Чингисханах и Тамерланах в речи Великого инквизитора, а также фамилии слуги Григория Кутузов и фамилии капитана Снегирева, отсылающей к державинскому стихотворению о Суворове «Снигирь» (35). Каждое из этих имен накладывает свой отпечаток на связанного с ним персонажа, усложняя его образ и внося в него нечто из своей легенды.

Имя Александра Македонского выполняет в произведениях Достоевского несколько функций. Прежде всего, это личностный символ крайнего самолюбия, властолюбия и тщеславия; а также пример устроения жизни народов вне учения Христа, объединенных на условии всеобщего преклонения перед обожествленным еще при жизни земным царем. Однако в сравнении с другими, схожими с ним деятелями, Александр иногда уступает им: Цезарь у Достоевского, как и у Данте, более добродетелен, а Наполеон более многогранно и живо представлен в сознании героев (причина этого во многом кроется в более короткой исторической дистанции). Во вторых, Александр Великий - это явление мировой культуры, явление общего языка, связанного с различными крылатыми выражениями вроде гордиева узла и всевозможными легендами. Важно помнить, что он, пожалуй, самый известный в мире из носителей этого имени, сыгравшего в русской истории и литературе роль, которую сложно переоценить. Сам Достоевский родился, умер и создал свои наиболее значительные произведения в правление царей, которых звали Александрами; а своим главным учителем в литературе считал Александра Пушкина.

Образ Александра зачастую возникает при чтении текстов Достоевского на ассоциативном уровне, в продолжение специально укороченных цитат, как цитата из «Ревизора», или выстраиваемых рядов имен исторических личностей, как ряд имен деятелей в статье Родиона Раскольникова «О преступлении» или ряд имен великих завоевателей прошлого, упоминаемых Великим инквизитором (в черновиках к роману этот ряд расширен и за счет Аттилы (15; 243)). Александр Великий чаще подразумевается, чем называется, его образ незримо присутствует во многих текстах писателя, одухотворяя реплики и диалоги героев Достоевского, готовый вот-вот прорваться наружу через преграды, казалось бы не имеющих к нему непосредственного отношения, сцен и ситуаций.

В общем и целом отношение Достоевского к Александру, выражаемое через явные и скрытые обращения к его образу, можно свести не столько к осуждению или какой бы то ни было окончательной моральной оценке, сколько к евангельскому вопросу, который остается открытым и по сей день: «…какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мф. 16:26).

Примечания:

1. Диодор. Историческая библиотека. Книга XVII / Пер. М.Е. Сергеенко // Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. С приложением сочинений Диодора, Юстина, Плутарха об Александре / Отв. ред. А.А. Вигасин. М.: МГУ, 1993. С. 298.

2. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М.: Художественная литература, 1975. С. 469.

3. Об образе Александра Великого в литературе см.: Александрия. Роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века / Издание подготовили М.Н. Ботвинник, Я.С. Лурье, О.В. Творогов. М; Л.: Наука, 1966; Костюхин Е.А. Александр Македонский в литературной и фольклорной традиции. М.: Главная редакция восточной литературы изд-ва «Наука», 1972; Брагинский И.С. Искандар // Мифы народов мира в 2 т. Т. 1 /Под ред. С.А. Токарева. М.: Советская энциклопедия, 1980. С. 570; Повесть о рождении и победах Александра Великого / Пер. с лат. и ст.-фр., сост., вступ. ст. и ком. Н. Горелова. СПб.: Азбука-классика, 2006; Трофимова А.А. Imitatio Alexandri. Портреты Александра Македонского и мифологические образы в искусстве эпохи эллинизма. СПб., Эрмитаж, 2012 и др.

4. Фрейберг Л.А., Грабарь-Пассек М.Е. Византийская поэма об Александре Македонском XIV в. // Античность и Византия / Отв. ред. Л.А. Фрейберг. М., 1975. С. 91.

5. Горелов Н. Несколько слов о том, чего не совершал Александр Великий // Повесть о рождении и победах Александра Великого... С. 12-13.

6. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в 10 т. Т. 3. Л.: Наука, 1977. С. 367.

7. Ф.М. Достоевский с юности был очень начитан, и, по свидетельству его младшего брата Андрея Михайловича, «более читал сочинения исторические, серьезные…» Достоевский А. М. Воспоминания. СПб.: Андреев и сыновья, 1992. С. 71.

8. Кайданов И. Краткое начертание всеобщей истории, сочиненное заслуженным профессором Иваном Кайдановым. 15-е изд. СПб., 1847. С. 17.

9. См.: Библиотека Ф.М. Достоевского: Опыт реконструкции. Научное описание. СПб: Наука, 2005. С. 147.

10.Шлоссер Ф. Всемирная история. 2-е изд. Т. 1. СПб.; М., 1868. С. 372.

11. См. Кайгородов В.И. Об историзме Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 4 / Ред. Г.М. Фридлендер. Л.: Наука, 1980. С. 28. - Герой Достоевского всегда в центре жизни, он в сущности и есть история, творец ее, а значит, и себя самого" (Там же. С. 40).

12. Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 т. Л.: Наука, 1972-1990. Здесь и далее произведения Достоевского цитируются по этому изданию. Том и страница указываются в скобках после цитаты.

13. Плутарх. Сравнительные жизнеописания в 3 т. Т. 2 / Издание подготовили М.Е. Грабарь-Пассек и С.П. Маркиш. - М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963. С. 395.

14. "Те, которые были побеждены Александром, теперь гораздо счастливее тех, кто избежал этой участи, ибо никто не положил конец тяжелой жизни последних , тогда как первых Александр, победив их, сделал счастливыми. <...> Александр, переделавший дикую природу не у одной тысячи племен, достоин того, чтобы по заслугам называться величайшим философом". Плутарх. Об удаче и доблести Александра / Пер. Г.П. Чистякова, Э.Г. Юнца // Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. С приложением сочинений Диодора, Юстина, Плутарха об Александре С. 431-432.

15. "Попытки царя развязать узел внушали толпе опасение, как бы неудача не оказалась плохим предзнаменованием. Долго и напрасно провозившись с этими запутанными узлами, царь сказал: "Безразлично, каким способом будут они развязаны", и, разрубив все узлы мечом, он тем самым не то посмеялся над предсказанием оракула, не то выполнил его". Квинт Курций Руф. История Александра Македонского // Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. С приложением сочинений Диодора, Юстина, Плутарха об Александре / Отв. ред. А.А. Вигасин. М.: МГУ, 1993. С. 25.

16. "Итак, Александр, взяв город, пришел в храм Юпитера и стал спрашивать о ярме от повозки Гордия. Когда его показали Александру, он не смог найти концов от ремней, скрытых в узлах. Тогда он решил воспользоваться предсказанием оракула, хотя бы применив насилие: он разрубил ремни мечом и, таким способом распутав сплетения ремней, нашел скрытые в узлах концы". Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога. Книга XI / Пер. А.А. Деконского, М.И. Рижского // Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. С приложением сочинений Диодора, Юстина, Плутарха об Александре. С. 353.

17. Плутарх. Сравнительные жизнеописания в 3 т. Т. 2. С. 407-408.

18. Как полагал А.Д. Михайлов, в частности, первые французские стихотворные обработки повествований об Александре, наряду с повествованиями о короле Артуре, нельзя исключать из истории романа, поскольку они имели "важные черты, которые легли затем в основу всех последующих рыцарских романов" (Михайлов А.Д. Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М.: Наука, 1976. С. 35).

19. "О, если б с Александром тоже / Я мог поговорить тогда, / Меня б не осудил он строже: / Мои грехи - моя беда..." Перевод Ф. Мендельсона. Цит. по изд.: Вийон Ф. Стихи: Сборник / Сост. Г.К. Косиков. М.: Радуга, 2002. С. 91.

20. См.: Назиров Р. Г. Наполеон из подполья // Назиров Р. Г. Творческие принципы Ф. М. Достоевского. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1982. С. 52-69; Подосокорский Н.Н. Ещё раз о Наполеоне из подполья // Достоевский и современность. Материалы XXVI Международных Старорусских чтений 2011 года / Новгородский музей-заповедник. Великий Новгород, 2012. С. 305-309.

21. Гоголь Н.В. Ревизор // Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем в 23 т. Т. 4 / Отв. ред. Ю.В. Манн. М.: Наука, 2003. С. 13-14.

22. Там же. С. 137-138.

23. Как пояснял Лосев относительно природы стула: "Нет никакой возможности отрывать идею от материи или материю от идеи, как нельзя отрывать сущность вещи от явления вещи и явление вещи от ее сущности. Сущность является, то есть проявляется, а явление существенно. Текучая сущность вот что самое главное. Разная степень смысловой напряженности существующего от нуля до бесконечности вот что самое главное. Я сажусь не на материю стула и не на идею стула, а на сам стул. Вот это "сам" и "само" как раз и есть самое главное". Лосев А.Ф. Из бесед и воспоминаний. - Режим доступа: http://lib.eparhia-saratov.ru/books/11l/losev/losev3/losev3.pdf

24. См.: Подосокорский Н. Н. Наполеонизм князя Мышкина // Литературоведческий журнал. Секция языка и литературы РАН. ИНИОН РАН. 2007. №21. - С. 113-125; Подосокорский Н.Н. Наполеон и 1812 год в творчестве Ф.М. Достоевского // 1812 год и мировая литература / Отв. ред. В.И. Щербаков. М.: ИМЛИ, 2013. С. 319-364.

25. Цит. по изд.: Людвиг Э. Наполеон. М., 1998. С. 206.

26. Назиров Р.Г. Достоевский и роман У. Годвина // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 4... С. 162.

27. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского // Бахтин М.М. Собрание сочинений в 7 т. Т. 6. / Под ред. С.Г. Бочарова, Л.А. Гоготишвили. М.: Русские словари, Языки славянской культуры, 2002. С. 175.

28. Там же. С. 160.

29. Лукиан Самосатский. Разговоры в царстве мертвых / Пер. С.С. Сребрного // Лукиан Самосатский. Сочинения в 2 т. Т. 1 / Под общ. ред. А.С. Зайцева. СПб.: Алетейя, 2001. С. 383.

30. Пер. М. Лозинского. В оригинале: "Alexander died, Alexander was buried, Alexander returneth into dust..."

31. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 160.

32. Сумароков А.П. Разговор в царствии мертвых, между Александром Великим и Геростратом. - Режим доступа: http://az.lib.ru/s/sumarokow_a_p/text_1787_razgovor_oldorfo.shtml

33. Смарагдов С. Краткое начертание всеобщей истории для первоначальных училищ. СПб., 1845. С. 45.

34. Роль "Всеобщей истории" Смарагдова в романе "Братья Карамазовы" на этом далеко не ограничивается, поскольку она упоминается также в связи с "секретом" Коли Красоткина о том, "кто основал Трою", о чем он вычитал у Смарагдова (14; 465).

35. См. Подосокорский Н.Н. Суворовская легенда в творчестве Ф. М. Достоевского // «Вопросы литературы», 2012. № 1. С. 388-398.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Подосокорский Николай

Родился в 1984 году. Пишет критику. Живет в г.Великий Новгород. Окончил НовГУ им. Ярослава Мудрого, кандидат филологических наук. Работает руководителем отдела продвижения в социальных медиа Агентства Green.

Краткая творческая биография:

Историк идей, литературовед, исследователь творчества Ф. М. Достоевского, блогер (http://philologist.li...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ В ТЕКСТАХ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО. (Критика), 139
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: prolog@ijp.ru