Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Вадим Керамов

г. Москва

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

В кафе

Он кивнул официанту в знак благодарности и медленно, чтобы не пролить кофе, передвинул чашку к себе. Ложка черным отливом сверкнула на блюдце. Он осторожно прикоснулся губами к краю чашки и, распрямившись, продолжал:

– Я заметил, что рассказы жены о первом муже интересуют меня, если по моей просьбе она говорила о нем, как о любовнике. Я знал его по фотографии, и во время близости представлял жену с ним. Это, так сказать, помогало делу.

Кончиками пальцев он поднес к чашке кубик сахара и опустил в кофе.

– Я полностью доверял ей: в моем понимании измена жены не могла произойти иначе, как против ее воли. Меня волновало именно ее сопротивление, точнее страх, – он остановился, – да, страх.

Металлическая ложка блеснула в руке. Он стал мешать сахар, едва слышно позвякивая.

– Я никогда не поднимал на нее руку. Мы иногда ссорились. Ее слезы действовали на меня как успокоительное. Не знаю, с какой именно ссоры ее страдания стали приносить мне удовольствие не как доказательство верности, а сами по себе.

Однажды утром она спала, откинув одеяло. Ее грудь белела на солнце. Я спросил себя, как она будет стонать, если ударить ножом в это солнечное пятно. Наверное, как во время любви, думал я. Поступок казался обратимым, ей будет больно, но потом она так же, как и раньше, меня простит. Жена полностью принадлежала мне – я не испытывал ни страха, ни угрызения совести.

Он замолчал.

– Почему вы не сделали это?

Он бросил в чашку второй белый кубик и стал мешать. Мешал долго, пока сахар не растворился. После чего осторожно отложил ложку в сторону и, подавшись вперед, произнес:

– Она открыла глаза.

– И потом,– вдруг закончил он, поднимаясь, – я люблю ее.

13

Открыв глаза, он оглядел комнату, будто узнавал ее заново, и остановился на высоких механических часах. Время, показанное ими, не имело бытового значения – он нигде не работал и никуда не спешил, но любой разлет стрелок в эти первые мгновения утра, обыкновенно вызывал в нем смутное беспокойство, а увиденное сейчас и вовсе встревожило его. Он напряженно вслушался в тишину, в ее едва уловимое дыхание: цын-цы, цын-цы, цын-цы... Уже засыпая, он подумал о том, что стрелка не могла овдоветь, и что часы показывают ровно 12.

Дверь пронзительно зазвонила. Он вскочил с кровати и, путая в полумраке одежды, стал одеваться. Звонок зазвенел еще раз.

На пороге стояла девочка в шортах и маечке: коленка была зачеркнута свежей царапиной, белый носки опущены до сандалий. Скрестив руки, она прижимала к себе книгу, название которой нельзя было разглядеть.

– Скажите, пожалуйста, – сказала она, старательно выговаривая каждое слово, как иностранец. – Это улица Фридрихштрассе №11?

– Нет, это Фридрихштрассе №10. Дом, который тебе нужен, девочка, стоит напротив, – он показал рукой через дорогу и проследил за тем, как она, забыв поблагодарить, поспешила к двухэтажному особняку учителя сельской школы, как открылась дверь, и его молодая жена, улыбаясь, пригласила войти.

Только сейчас он заметил, что на улице растаял снег. Весна. Он подумал о том, что Марии пришлась бы по душе эта девочка, смешно выговаривавшая слова. Он еще постоял на солнечном крыльце, нежась и прищуриваясь, вынул из почтового ящика газету и вернулся в дом.

Полумрак гостиной нес беспокойство и страх. Спешно обходя комнаты, он поднимал шторы и, когда стало светлее, сел в кресло и развернул свежую газету. Клаус Рильке, служащий муниципального банка, был найден мертвым в городском сквере недалеко от своего дома… Он уже читал об этом происшествии, но теперь наткнулся на неизвестные ранее факты. Смерть наступила около 9 часов вечера. Первой обнаружила тело престарелая женщина, выгуливавшая собаку. По словам корреспондента, она была так потрясена увиденным, что ничего конкретного сообщить не смогла, а все восторженно тараторила о ноже, который выглядывал из груди несчастного, старый, как потом выяснилось, охотничий нож. Покойный имел жену и троих детей, причем жена его была дочерью влиятельного человека в Карлсруе, промышленного магната Генриха Облански, владельца…

Читая статью, он заподозрил неладное. В ней ни слова не говорилось о крупной сумме похищенных денег и о самом преступнике, молодом курьере книжного издательства.

Он свернул газету. И все понял: номер был запоздалым, от 8 марта. На первой странице помещалась фотография убитого. Он внимательно рассматривал это лицо с круглым подбородком, с впалыми глазами и припухлой верхней губой, которая неровно легла на нижнюю, дернулась и поползла, стягивая лицо в насмешливой ухмылке. Он отшвырнул газету в сторону, дотянулся рукой до пульта и включил телевизор. В углу экрана высветилась цифра 7. Рассвет вспугнул стаю белых птиц, сайгаки тревожно вытянули шеи, и мгновение спустя метнулись в разные стороны. Крупная кошка неслась за антилопой. Обе точки слились в одну. Из облака пыли торчали копыта. Наконец, они перестали бить, и все погасло.

Он отложил пульт и поднялся с кресла. Обернувшись, он увидел себя там, в этом кресле, увидел вмятину на подлокотнике, чувствовал, как кресло держит его собственное тепло... Он долго смотрел на свое отсутствие. Мысль отправиться к Марии не вызвала у него ни сопротивления, ни энтузиазма. Казалось, она всегда присутствовала в нем и ждала своего часа.

Он прошел в ванную. От разбитого накануне зеркала остался небольшой осколок. Он установил его на подставке для приборов и начал бриться, рассматривая свое лицо. На правой щеке с подбородка до самого уха светлел тонкий дугообразный шрам. Он вспоминал о его существовании лишь тогда, когда Мария, обыкновенно после любви, водила по нему кончиком пальца. Теперь же он чувствовал его чужеродность и несправедливую силу впечатления, которую оказывает этот шрам на постороннего человека.

Ему вспомнился маленький дом отца на окраине Дрездена, залитая солнцем веранда с высокими голубыми перилами, плетеное кресло-качалка и сам он восхищенно рассматривающий новую, блестящую апельсиновым загаром, гитару – подарок отца старшему брату. Пальцы приятно скользили по лакированной поверхности деки, в темном скворечном отверстии которой белела наклейка фирмы-изготовителя. Внимание его привлекли черные колки. Он поворачивал один из них, пытаясь понять его предназначение, прилагал для этого все больше и больше сил, наконец, струна взмыла вверх и звонко хлыстнула по лицу.

Голова его махом слетела, из шеи брызнула кровь. Он громко выругался, восстановил сползший осколок и промыл место пореза водой. Совсем скоро он увидится с Марией и выглядеть должен, как подобает.

Мысль о том, что он снова окажется с ней, волновала и торопила его. Окончив бриться, он поспешил в спальню, но остановился возле комнаты для гостей: с потолка тяжело свисала большая старинная люстра. По форме она напоминала хрустальную корону с 6 вытянутыми вверх остроконечными лампами. Он подставил стул, обхватил руками люстру и стал раскачиваться, – люстра выдержала, и он громко, как ребенок, засмеялся.

Он перешел в другую комнату, открыл спальный шкаф, вынул из него лучший костюм, холщовую сорочку, новую, с фабричным запахом и галстук.

Этот галстук он приобрел в магазине «Братья Литбарски». В тот день, прогуливаясь по набережной Рейна, он увидел ее. Рыжеволосая и молодая, в легком голубом платье, она сидела на скамейке и читала книжку. Он сел рядом и долгое время держался независимо, не проявляя к ней видимого интереса и полагая, тем самым, вызвать интерес к себе: озирался по сторонам, отряхивал с рукавов пиджака несуществующую пыль, менял положение тела, дабы застывшая поза не выдала ожидания, кормил спасительных голубей, когда время бездействия могло показаться осадой, но все старания остались втуне – склонившись над книгой, она ничего не замечала. Наконец, он решил действовать напрямую и, пододвинувшись ближе, только и придумал, что спросить внезапно охрипшим голосом: «Что вы читаете?».

Она повернулась к нему и ответила просто, будто вопрос ее нисколько не смутил, и все его маскировочные действия были разоблачены в самом начале, или, как если бы они уже мирно беседовали, и его слова были продолжением их разговора, а сами они знали друг друга много лет, так долго, что любой вопрос был для нее ожидаем, и на каждый она отвечала так изумительно просто, как ответила сейчас:

– Ваш некролог.

Он помнил все: плавный поворот головы, размыкание губ, застывший свет в синих глазах, предостерегающее движение веточек бровей и голос, прозрачный, и твердый, как стекло. Тогда все эти наблюдения пронеслись моментально, оставляя общее чувство изумления; при этом лицо его имело вид настолько выразительный, что она не сдержала улыбки, обнажая белые ровные зубы и розовый кусочек языка, она засмеялась, но теперь ее смех был пронзительным и коротким – кто-то звонил в дверь.

На пороге стоял сын цветочницы. Мальчик держал в правой руке желтые хризантемы, левая была как-то по-недоброму заломлена за спину. Он тяжело дышал, и смотрел вниз мимо него.

– Ты опоздал, – сказал он, принимая цветы. – Что за черт... Где еще цветок? Я заказал пять, а здесь только 4! Здесь только четыре, ты понимаешь?! Куда ты его дел, а ну-ка отвечай…

Мальчик попятился назад, уронил за спиной сломанную хризантему и бросился наутек.

– Стой! Забери деньги, разбойник!

Монета понуро описала дугу и, блеснув на солнце цифрой 3, повалилась наземь.

Мария, Мария, девочка моя, прости…

Однажды, 2 года назад, он простоял возле той скамейки целый час, потом еще час, еще… Он смутно вспомнил лицо врача, совершенно не помнил его слов, лишь главный смысл и бледно-розовые, увешанные списками больных-умерших, стены, которые то и дело смешивались с желтыми цветами в его руках...

На следующий день после аварии ее похоронили.

Он снял с вешалки высокую черную шляпу, подправил перед зеркалом лацкан пиджака, выбил с рукава несуществующую пылинку и как был, в щегольском наряде с букетом желтых хризантем вышел из спальни в комнату для гостей, туда, где висевшая над потолком тяжелая люстра, готовясь к отплытию, держала для него веревочный трап, опетеленный в 0.

Муха

Немое ликование теснилось в прохожих, лишь воробьи и дети восторженно и шумно встречали приход весны. Благоухали, как девчонки, липы и, унеся макушки в пломбирное небо, звенели, обращая на себя всеобщее внимание. Возле мусорных баков отходили ко сну дворняги и уже не огрызались на проезжающие машины. Из магазина «Дары природы» выходили люди с сумками, а напротив, через дорогу, старый обувщик приглаживал на затылке волосы, предварительно поплевав на ладонь. Недалеко от его мастерской торговка зеленью рылась в карманах, пока на нее не наползла муха.

Молодой человек дернулся вперед, вынул авторучку изо рта и принялся быстро писать. Кончив, он еще с минуту, хмурясь и шевеля губами, глядел на написанное, судорожным движением зачеркнул что-то, затем еще и снова откинулся на спинку стула.

По комнате, не находя себе места, беспокойно кружила большая серая муха, минуя книжную полку на стене, дверь, завешанную простыней, кровать и письменный стол возле окна. Ее жужжание отвлекало, – прервав работу, он с досадой следил за ней. Наконец, изменив направление, она с размаху ударилась о прозрачное окно и не то от боли, не то от возмущения забилась в немой истерике, постепенно опускаясь, пока не села на раму.

Молодой человек осторожно, чтобы не спугнуть муху, наклонился к столу. Аккуратно переписанная страница не подавала признаков жизни и разлагалась темными пятнами, возле которых копошились червями тонкие слова. Они съедали ее когда-то лучшие части и, ожирев, переползали на новый лист.

Работа затягивается, подумал он. Вчера только на один абзац ушел целый день. Из-за постоянных исправлений одно из слов разрослось в пять этажей, но когда он разобрал каждое затушеванное слово, то обнаружил всего два чередующихся варианта. Чтобы выйти из тупика, он стал ломать скелет предложений. В конце концов, изменившийся до неузнаваемости, весь в рубцах и подтеках, лист был сожжен за упрямство.

Ничего не пишется на одном дыхании, подумал он. Сначала идея, прокрутившись в голове, ползет на стол, как мясо из мясорубки. Во время технической правки при многократном чтении лучшие части обтираются и уже не вращают рукоять вдохновения вперед - та движется в обратную сторону, губя уже написанное. Вчера он почувствовал это. Сегодня, если дело пойдет так и дальше, он отложит работу и достанет из стола старые черновики, которые после долгого заточения становились податливыми.

– Фу, проклятая! – молодой человек замахал руками и, брезгливо морщась, потер щеку. Срезая углы, муха пустилась в дикий пляс по комнате. Она кружила вокруг него, скуля, как собака, пока снова, что было силы, не постучала в окно. Девушка не обратила на это никакого внимания, она переходила дорогу, мелькая обнаженными ногами. Жаль, что с шестого этажа не разглядеть ее лица, подумал он.

В полдень, когда голова теряет свежесть, а сердце еще спит, он не писал, а лишь смотрел в окно с тем интересом, с каким любители рыбок наблюдают за жизнью в аквариуме. На асфальтированной площадке дети играли в футбол. Многие из них кричали, будто каждый, даже вратарь, имел шанс забить. Молодая мама раскачивала дочурку на качелях, и та хохотала, опьянев от приседающей земли. На балконе, на третьем этаже дома, свесив вниз безжизненные руки, болталась кем-то повешенная рубашка.

Молодой человек снова писал.


Ночью прошел дождь. В домах горели редкие окна, где-то хрипло лаяла собака. Вдалеке зажглись автомобильные фары, осветив на мгновение комнату. Контур окна на полу вздрогнул и пополз на стену и кровать, выхватив из мрака болезненно-худое, небритое лицо. Квадрат прошел по нему, взметнулся вверх и исчез.

Молодой человек лежал с закрытыми глазами. Фрагменты прожитого дня в беспорядке проносились перед ним: голуби, кружившие на краю крыши, беззвучные дети, женские ноги… большая муха прыгала по небу, оставляя темные пятна и мелко написанные слова...

Он открыл глаза. Простонав невнятное, перевернулся на другой бок и зарылся головой под подушку. Он еще долго, мучаясь, ворочался на кровати, пока, наконец, не встал.

Включив в комнате свет, он сел за стол, выбрал среди исписанных листов один, откинулся на спинку стула и уставился взглядом туда, где под потолком в недрах паутины спала муха, туда, где немое ликование теснилось в прохожих, лишь воробьи и дети восторженно и шумно встречали приход весны. Благоухали как девчонки тополя и, унеся макушки в пломбирное небо...»

«Унеся» – это вид снизу. Надо – «окунув».

Он поискал глазами авторучку.

Ничего

Когда он увидел ее, выходящей из прозрачных дверей метро в смешной меховой шапке и длинном пальто, делающим ее нехрупкую фигуру еще более тучной, то спросил себя, какой именно комбинации подмеченных в ней нелепостей обязан своим волнением, почему, собственно, эта женщина, мало, чем отличающаяся от женщин своего возраста, завладела им, ничего для этого не предприняв, и, наконец, не от скуки ли и одиночества произошло это «воспаление сердца». С этими мыслями он и подошел к ней, и, как можно равнодушнее, поздоровался.

– А-а… Здравствуйте, Игорь Алексеевич! – она улыбнулась, морщины резко обозначились, обнаруживая излишество косметики. – Куда же вы запропастились? Уезжали?

– Нет. Еду сейчас. На рынок за обогревателем, – он попробовал усмехнуться.

– Плохо топят, – закивала она. Постояли еще мгновение. – Ну, захаживайте, соседи, все-таки.

Она поторопилась к выходу. Конечно, его было жалко: мужику почти пятьдесят, а все один. Чем же она не угодила ему в последний раз? Может, громко дверь закрыла. Может, сказала как-то не так. Она воспроизвела свои слова: «Нет, лампочки у меня нет», – здесь она, не рассчитав силу, хлопает дверью. После того разговора он пропал на целую неделю, хотя никуда не уезжал, – она слышала звук телевизора, настолько тихий, что приходилось прикладывать к стене чашку.

Если б не пил, да был бы покрасивее – чем не пара.

Наверху, на лестнице подземного перехода, стояла девушка с крашенными в рыжий цвет волосами. Как же она похожа на Верку, соседскую дочь... Женщина поднялась по лестнице и посмотрела ей прямо в лицо.

Что ты смеешься, б… старая? Обозналась, так иди дальше да под ноги смотри. Ну и холодрыга… Скорее бы семь часов – помереть можно.

Яма метрополитена дышала теплом, она посмотрела на часы и выругалась. После чего вынула горячую руку из мехового кармана и отчаянно прокричала:

– Бесплатная парикмахерская! Бесплатная парикмахерская!

Черная перчатка смела один буклет.

…Вас обслуживают учащиеся колледжа парикмахерского искусства… это следовало ожидать… Все виды услуг… так… химическая завивка мне не нужна… А вот и адрес.

Однако вернемся, вернемся, господа, к столу, где на разделку нам подали глупость. Итак, студент Погодин, доложите о ваших соображениях касательно природы глупости. Что же есть такое глупость? Не ум ли это в сыром виде, как правило, людей, башка которых, извиняюсь, плохо варит? Другими словами, глупость – не продукт брака мыслительного процесса – то, скорее, заблуждение, а первоначальный ум, простейший по структуре, но однородный по составу с умом N-ой стадии. Естественно, и ум имеет свою диалектику, превращая каждый следующий этап в глупость. А, значит, одна умная фраза состоит из тысячу глупых.

За мыслями он не заметил, как вошел в электричку, в темном стекле которой увидел свое отражение: длинные волосы, прямой нос, нервно очерченные губы и робко выглядывающий подбородок. Меньше всего ему нравился именно подбородок. Может быть, из-за подбородка он и не дал сдачи. Вот так, как сейчас, годами напролет смотрел каждое утро в зеркало и сокрушался: какой же ты у меня слабый и безвольный подбородочек. А как настал момент действия, сам оказался слабым и безвольным. И-эх! Надо было все-таки ответить тому гаду… Завтра. В институте. Обязательно.

Он рассмотрел сидящих за его спиной: опрятный мужчина с черными усами, женщина, читающая пеструю книжку, и спящая девушка. Он присмотрелся к ней повнимательнее.

– Николетта, вставай!

Вероника, обычно просыпавшаяся от полета мухи, даже не шевельнулась. Обозленный он ринулся к ней, но увиденное запечатлелось в его мозгу на всю жизнь. Несколько дней назад Вероника остригла роскошные белокурые локоны и выкрасилась в цвет взбесившийся лисицы. Сейчас же волосы показались ему багровыми. Они и впрямь были темно-красными, потому что вместо прекрасного лица зияло жуткое месиво. Кровь залила все кругом: белье, одеяло, прозрачную ночную сорочку. Бурой коркой покрылась шея и грудь несчастной.

Женщина с сожалением загнула уголок страницы, сложила книгу и оглянулась. Вагон оказался пустым.

Электричка пришла на конечную станцию.

Галкина любовь

Студент Галкин, способный любить по-настоящему, долго искал свою половину. Он понимал, что влюбиться в девушку с московской пропиской гораздо проще. Его однокурсница, высокий и сильный легкоатлет Вероника, жила в самом центре столицы: по непроверенным слухам одна из стен ее квартиры была кремлевской. Сам он жил далеко на окраине, на картах Москвы это место обычно не обозначали в целях экономии бумаги.

«В ваших волосах - золото России. Руки словно два белых лебедя, а глаза – выше всяких похвал. Ваш носовой платок Г.» - записку с таким, продуманным до мелочей, содержанием он незаметно подбросил ей в сумочку, в отделение для визиток, благородно отказавшись от замеченных там денег.

Доподлинно неизвестно, что именно Вероника увидела в нем, стригущимся из экономии средств на вырост, до безобразия высоком и тонком из-за давки в метро.

На первое свидание Галкин пришел с курицей гриль в руках и со жвачкой во рту, которая всегда придавала ему уверенности.

- У тебя есть деньги? - спросила она при встрече, больно пожимая руку. После покупки курицы у него оставались какие-то деньги, но вопрос этот родил в нем страх того, что она подумает, будто у него совсем нет денег, и вместо короткого «да», он сбивчиво и долго ответил так, что она подумала, что у него действительно денег нет.

- Единственный твой недостаток, - это недостаток. Будь ты в достатке... - с легкой досадой Вероника села на лавку. Говорила она с дефектом: буква «с» шумела по-морскому – он здорово отдохнул возле нее в тот вечер.

Мини-юбка позволяла разглядеть Веронику как человека. Галкин смотрел на ее белые ноги и думал о голубях, которые всегда рядом, но в руки не даются, сколько он не пытался их поймать.

«Остались только груди» - подумал он с сожалением и пододвинул сверток с курицей поближе. Запах из фольги усилился, Вероника держалась недолго, и они поспешили через дорогу, к Галкиному дому, кушать.

- Боюсь, я тебе не дам, - сказала она, раскинувшись в кресле, когда курица была съедена, а музыка из радиоприемника закончила играть, и наступила тишина, которая всегда настает в подобной ситуации.

- А вы дайте и перестанете бояться, - попросил он.

Она поступила по-своему: сперва перестала бояться, а только потом дала. Он никогда не был с женщиной, и лишь по книгам знал, что древо жизни состоит из дуплистости одних и сучковатости других. Снимая кофту, она заявила, что летом загорала на островах, и теперь загар сошел и остался только на родинках.

Они уходили друг во друга на письменном столе, Галкин впервые испытал то же, что и Гулливер, запруженный лилипутами, а Вероника между прочим хламом в его комнате заметила нераспечатанный рулон туалетной бумаги. Когда она пришла к нему в следующий раз, рулон сильно похудел, и вечер оказался скомканным. После этого их отношения зашли в тупик. В трудные минуты он вспоминал ее пальцы - цепкие, бесцеремонные - и любил ее вручную.

Он перестал появляться на улице, читал и перечитывал Аристотеля. Если б мы могли радоваться за людей живущих лучше нас, рассуждал он, мы бы никогда не были в дурном настроении. Еще через год жизнь ему омосквичела, и, бросив институт, Галкин уехал домой, в свою деревню. Он писал ей оттуда, и она отвечала.

Прошло десять лет. Потом еще пять. Они постарели, перестали писать, но продолжали любить друг друга, пусть каждый и по-своему.

Пуговица

В снегу лежала пуговица. Я часто ходил этой дорогой, и на моей куртке не хватало одной пуговицы – такой же черной и круглой. Но эта вместо четырех дырочек имела только две и была с донышком как тарелка.

Довольно странно, рассуждал я, лежит пуговица, и совсем не моя. Конечно, за ней придут – но найдут ли ее, такую маленькую? Человек, как известно, намного выше нее.

Я шагнул на ее место и округлил руки буквой «Ф». Шансов на то, что двумя отверстиями я натолкну чью-либо мысль на пуговицу – было очень мало, но все-таки немного больше, чем, если ничего не делать.

Скоро прибежала собака, обнюхала пуговицу, но ничего полезного не сообщила.

Еще через час никто не пришел. Я решил внимательнее осмотреть находку и достал лупу, которую всегда носил с собой наблюдать за муравьями. Я бы легко распутал это дело, будь у меня хотя бы ниточка. Будь она зеленой – искать следовало куртку зеленого цвета, синей – синего. Цвет самой пуговицы, черный, ни о чем не говорил, – такая могла висеть на чем угодно. Моя куртка, канадская, фиалкового цвета, тоже имела черные пуговицы.

Сквозь лупу я отметил серьезную, величиной с локоть, царапину поперек дна, размашистую, глубокую с откалыванием краски. Очевидно одно -пуговица живая, она бы не выжила. А жив ли сам хозяин? Я огляделся вокруг, но никто нигде не лежал. Никто и не ходил. Уже стемнело и стало холодать. Вдалеке из правой стороны вышла фигура человека, чтобы пойти в левую, но я прибежал и остановил посередине.

- Остановитесь! – я ткнул пуговицей в грудь. Окружности совпадали, количество дырочек тоже. Не совпадал только цвет, но это не имело значения.

Я поднес пуговицу к лицу и через две дырочки посмотрел ей в глаза: «Ты ли?»

Мы смотрели друг на друга, иногда мигая, то она, то я, то снова она. А потом побежали в поле смотреть на звезды.

Человек-муха (байки деда Трофима)

Жил у нас в деревне Фистахов Борис. Отрицательный был человек, сквернословил про государство, невысокого роста был, с длинным носом, головой и одеждой. Однажды решил он поесть яблоко, и только откусил первый кусок, как – вдруг! – попади ему в рот муха. От неожиданности рот у него захлопнулся и не открывался. Стоит, как самый отрицательный человек, к тому же дурак, и все хлопает глазами (за столом он всегда ел стоя – прим. Сережи). А муха пожжужала-пожжужала, села на язык, пригорюнилась – да выхода нет – пошла пешком в горло. Одна, цепляясь ногами, спустилась во что-то, задумалась, померла.

Плохой человек глаза закрыл, открыл, а уже утро. Встал он, значит, с кровати, а не встается. Поглядел под себя: о, Боже! Лежал он не на кровати, а на мухиных крыльях, да таких больших, что все полосочки на них видать, как на ладони. К тому же росли они не из-за спины, а из того места, что уже не спина, но еще не ноги, из пятой точки человека и человечества.

И тут он впервые, по-настоящему, как мужчина, заплакал. Крылья, кружа пропеллером (это были почему-то пропеллерные крылья, хотя и мухины) вылетели вон из комнаты в небо и дальше неизвестно куда, потому что, когда эта чудо-птица превратилась в точку, а потом и вовсе исчезла, мы не могли видеть, куда она дальше полетела.

Но я думаю, в мухино царство. Такие дела.

Первая любовь

Мы идем по аллее, лишенной домов, никуда не торопясь, ни о чем не думая. Ты убегаешь в сторону, чтобы вернуться с причудливо большим кленовым листом в руке. Ты сияешь от счастья, говоришь, что он красив, и не понимаешь, что в момент твоей отлучки мир вокруг меня размыкается, я стою в растерянности и жду, когда ты вложишь свою ладошку в мою, и мы пойдем дальше.

Я подглядываю за тобой, отмечая остриженную челку, румянец на щеках и глаза, всегда обеспокоенные мыслью, - отчего пребываю в приятной рассеянности и не замечаю, как аллея кончается, и мы подходим к дому, где тебя ждут.

Я вынимаю из кармана тряпичного попугая, протягиваю тебе и, наклоняясь, целую.

Ты мчишься, размахивая подарком, мать берет тебя за руку, и вместе вы спешите перейти дорогу.

Я наблюдаю до последнего, пока жена, ребенок и попугай не скрываются за деревьями.

Сосед

Что он был за человек? Сказать по правде мы не были особенно дружны. Да, среди нас, учащихся в ГИТИСе, он считался самым перспективным. В общежитии мы не были соседями, я живу на две комнаты дальше по коридору… Вспомнился один эпизод. Он повстречал меня на лестничной площадке и со смешной восторженностью в мельчайших деталях описал свой разговор с Ефремовым, случившийся только-только. Он, вообще, о любом пустяке говорил, как о чем-то потрясающем, даже о достоинствах газовой плиты. Такие люди живут чужими жизнями. Вы были в его комнате и, должно быть, видели армию книг Кастанеды, альбомы «Аквариума» за все двадцать лет. Человек, безусловно, начитанный, он имел непроизводительный ум, как губка, которая, впитав воду, выжимает ту же воду. Свои мысли он произносил с таким чрезвычайным пафосом, что неподготовленный слушатель принимал словесную пустошь за дикорастущий цветник. Обманывать слушателя – наша профессия. Но часто, обманывая других, мы обманываемся сами… С кем он дружил? Знался со всеми, со всеми имел хорошие отношения, но мы, такие же, как и он сам, были ему мало интересны. Повторяю, у него не было врагов, но, боюсь, его многие недолюбливали. В комнату, где он жил, я заходил редко – попросить чего-нибудь: сахар, там, чай. Масло. В последний раз я видел его вчера, часов в девять вечера. Ничего необычного, он возился на кухне, по-моему, чистил картошку, и был один… Жаль, конечно, с ним это случилось. Ужасная смерть… Где вы говорите надо расписаться? Здесь, ага… и здесь, да?

История, которая была

Любимым ее занятием было вязание. Этому ее научила мать еще в детстве.

«Я связала бы любую вещь на все цвета и размеры – думала Вера перед сном, поглаживая живот мужа. Мыслями она уходила все дальше и не заметила, как пальцы ее нащупали в ямке пуповины малюсенький отросток и как осторожно перебирая пальцами, она зацепила его и тихонько потянула. Потом она вспоминала этот эпизод и спрашивала себя, почему не могла остановится. Она тянула и тянула тонкую нить, – возможно, ею двигало женское любопытство, она хотела знать, чем все это закончится. Когда, наконец, Вера пришла в себя, то обнаружила на кровати большой клубок, а мужа как не бывало.

Первым делом она написала заявление в милицию об исчезновении супруга. Вторым - спрятала клубок. И наконец, третьим делом - дала объявление в республиканскую газету следующего содержания:

Молодая вдова желает познакомиться с высоким упитанным мужчиной любого возраста и любых взглядов на жизнь.

Вечером того же дня ей позвонили. На лестничной площадке стояли двое мужчин, друг другу не знакомых. Она выбрала повыше, а перед вторым захлопнула дверь. Инженер строительного завода, человек с большим внушительным животом. Сидели недолго, потушили свет и легли. Объект оказался на удивление разговорчивым, она слушала его долго, узнала все о заводе, о его прошлом и даже будущем. Наконец, гость взял паузу и сразу захрапел.

Она пошарила по животу, тронула пупок и стала его массировать. Прошло достаточно много времени, однако ничего похожего на отросток не выходило.

"Возможно, лейтмотив не тот - подумала она - возможно, его не нужно тереть." Она подвела настольную лампу к животу. Свернутая в ямку пуповина обещала награду в своих складках. Осторожно она подцепила ноготком одну из них, прошла вовнутрь и почувствовала крохотное уплотнение.

«У жирных людей уплотнения всегда крохотные» - мелькнуло в голове. Вера потянула отросток до пределов видимого, выключила лампу, легла и стала тянуть.

Тянула долго, тянула, тянула... Много что пронеслось в ее голове. "Как убывает человек? - спрашивала она темноту. Но встать и посмотреть на это не решалась.

Моток оказался таким огромным, что тащить его в комнату к мужу было затруднительно: Вера сбросила его на пол и затолкнула под кровать.

Через два дня к ней зашел участковый. Обошел квартиру, не снимая обуви, сел на стул посреди комнаты. Разговор серьезный. Он-де не женат, но имеет сына. Вынул объявление. Поймал ее плотоядный взгляд и приободрился. Она согласилась.

Квартира ее была невелика: две комнаты, балкон, кухня, ванная и санузел, а люди все шли и шли.

В детстве мама пристрастила к вязанию: шапочки, кофточки, шарфы и шарфики на любой цвет и размер теснились в шкафу. «Но теперь другая тема» - твердо решила она и продела в спицу человеческую нить. Она уколола кончик воображаемого пальца, вынула с другой стороны и зашла фалангой, перешла на ладонь и руку, и грудные мышцы. Работа спорилась. Нужна была точность: чтобы не ошибиться и, отчасти, чтобы иметь вдохновение, Вера открыла журнал с большой фотографией немецкого киноактера.

Когда кукла была готова, она обняла ее и заснула.

Утром проснулась одна. Она никогда не спрашивала себя, куда они уходят, а лишь вязала на ночь, и крепко, будто навсегда, обнимала перед сном. Каждую ночь из ее квартиры выходил красивый блондин, спотыкался на ступеньке, а спустя минуту исчезал в сумраке города.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Керамов Вадим

Родился в 1977 г. Окончил Литературный институт им. Горького. Публиковался в «Арионе» и других «толстых» журналах. Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ. (Проза), 139
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru