Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Ирина Маруценко

г. Москва

СБОРНИК РАССКАЗОВ «МЕДАЛЬКИ»

Медалька первая


Аверс: Мифик


Она терпела-терпела, но не очень долго. Долго она не умела. Потом как рявкнула:

– Да что ж это такое?! Что ж ты меня изводишь?

И лицо приблизила так, что оно стало огромным и преогромным. А лбом стала волноваться и краснеть. Котик подумал, что лоб похож на комара, который вчера сел на котикову ногу и давай насасывать. А Котик ловкий, он его ладошкой шмяк! Кровь тогда из комара – брызь! Мифик сказала, что это его, Котика, кровь, а своей у комаров не бывает. У комаров внутри только кишки.

Лоб тем временем совсем стал, как комариное наетое брюшко, и Котик не выдержал. Крикнул:

– Мяу! – и ложкой по лбу дал. Интересно ведь, а вдруг бы тоже брызнуло.

– Сво-о-олочь! – взвыла мифик и за лоб схватилась. – Ух ты ж ёш твою треть, больно-то как! Сволочь малолетняя! Сядь на место!

Сядь – это потому что Котик на всякий случай со стула спрыгнул и отбежал немножко.

– Я – котик, мяу, – сказал Котик. Тоже на всякий случай, а то вдруг она не поняла. Так и оказалось, не поняла. Проворчала:

– Да какой ты нафиг котик. Ты – Константин Засранович Засранский. Вернись за стол и ешь кашу. Всё уже остыло.

Котик вздохнул. Чем можно одолеть эту кашу – непонятно. Мифик как всегда наварила клейкой резиновой массы, плюхнула ему целую тарелку, а сама-то не ест. Она хитрая, вообще не завтракает, только пьёт вкусненькое чёрное кофе.

– Дай мне твоё кофе! – сказал Котик.

– Твой кофе. Кофе – это он, сколько можно повторять. Ты вон кашу ешь.

– А облако – тоже он?

– Облако – оно.

– Почему?

– По кочану. Ешь давай.

Лучше бы Котику в детском саду завтракать. Там хрустяшки всякие дают, молочко с трубочкой, банан. Но сразу после завтрака Котик начинает ждать мифика и скучать. Мифик приходит вечером, когда скука становится совсем тяжкой, и тут Котик начинает носиться по раздевалке, прыгать и махать руками. А мифик держит его уличные штаны и говорит:

– Ты будешь одеваться или где? Я тебя ловить не собираюсь. Может, тебя в группе на ночь оставить?

А просто Котик так стряхивает скуку, чтобы потом идти спокойно домой. Когда последний кусок скуки отвалится, можно наконец подбежать к мифику, обнять за коленки:

– Мифик! Мифинек! Я скучал за тобой…

– И я тоже, котинька мой. Только неправильно говорить – скучал за тобой, надо – скучал по тебе. Понял, Котька?

Но сегодня выходной, сегодня каша. Каша такая липучая, что сама собой, даже без помощи Котика, склеивается в горку. С катком! А ложка как будто сани, вжж, вжжж… Снег летит в разные стороны, мороз скрипит, сани крепчают…

– Ты измываешься? Ты нахрена кашу вокруг разбрасываешь?! Жри давай, жри! – закричала мифик, полные санки снега набрала и прямо в котиков рот! Больно же!

Котик понял, что у него хватит сил промолчать, не подать виду, как это ужасно, когда тебе насильно запихивают в рот стылый комок каши не по размеру. Промолчать, как отважная рыба дельфин! И тогда мифик не узнает, что обидела его, не узнает никогда. Но никогда оказалось ещё ужаснее каши, и Котик разрыдался.

– Хватит выть. Сам виноват.

Каша во рту становилась текучей, мешаясь со слюнями. Легко переливалась через губу вниз, словно пластилиновый водопад.

– Ну прекрати уже. Я тебе что, зуб там ложкой высадила? Дай посмотрю… вроде все на месте.

Мифику было стыдно, это Котик понимал. Такое случается, если обижать чересчур. Один раз они бесились на кровати, и мифик была весёлая, добрая, красивая прямо до котикова сердца – вот он её и укусил. Челюсти свело слаще, чем от шоколадки, в ушах случился мультяшный радостный гул. А потом Котик отпустил зубы и увидел, что мифик плачет. Совсем как девочка Женя из группы, если у неё отобрать заколку. Так что Котик про стыд многое понимал. Главное: пока человеку стыдно, из него можно что угодно выпросить. Укушенная мифик потом три дня его заставляла самостоятельно одеваться. Говорила:

– Ох ты ж ёш твою треть, больно-то как… никто бедного мифика не любит… – и Котик руками расправлял штаны, путался в ногах, застревал головой в вороте майки. А потом снова стал бесстыжим.

– Мифик, одень мне штаны!

– Не одень, а надень. Сам надень, а то у меня тут рука укушенная болит. Никому не жаль бедного мифика… – заводила она волынку.

Но Котик пропускал ненужное мимо ушей:

– Я не умею! Надень мне штаны…

И мифик понимала, что стыд закончился, и одевала его и в штаны, и в футболку, и даже сандалеты застёгивала. Котик очень всё это любил.

Теперь пришёл черёд мифику стыдиться. Она выдала Котику чай с печенькой, а сама стала собирать тряпкой с пола и стола куски каши. Котик через жевательный грохот печеньки внутри головы прислушался к бормотанию мифика.

– Ёш твою треть, – бубнила она, – что за жизнь у меня говённая, – и дальше целый набор интересных, но запрещённых почему-то для Котика слов.

Про интересные слова – отдельная тема. Один раз Котик придумал песню. Это случилось сразу после завтрака в садике. Целый день он томился, боялся забыть до мифика. Не забыл! Пропрыгал мимо шкафчиков, мимо мифика, которая сидела на детской скамеечке – так что коленки её торчали почти до ушей – и запел:

– Продаются ремешки, продаются попы! Продаются пись-пись-пись, продаются слопы!

И кинулся обниматься, свободный от садиковской скуки.

Мифик посмотрела, как чужая тётя:

– Что такое слопы? – и тут же продолжила, не дожидаясь Котика: – И вообще, Константин, пора прекращать эти все попы, писи и прочую ерунду. Сначала вот выучись, получи два высших образования, а потом ругайся, сколько влезет.

Котику была знакома эта присказка, знакома – и непонятна. Что у него должно образоваться выше? Может быть, уши, как у зайца. Они тянутся от головы высоко-высоко, прямо до неба, и ими можно шевелить в своё удовольствие. Зайцы ругаются?

Мифик говорила:

– А ты даже букву эр выговаривать не умеешь, зато плохие слова умный, я погляжу, употреблять. Ну-ка, скажи лучше – эрррр!

Котик надул щёки. Будто бы она не знает, что у него получится. Эй получится вместо дурняной буквы, которая словно морда справа на тощем тельце. А слопы – это такие майки, но куда уж ей объяснить.

Но тем же вечером мифик нежданно-негаданно развеселилась и спать его укладывала совсем развесёлая. И хотя Котик согласился бы и на песенку про звезду по имени Солнце, она вдруг стала щекотать его под одеялом и петь на мотив маленьких утят:

– Здрасти-здрасти, туалет, мы не виделись сто лет, мы не виделись сто лет, ля, ля, ля, ля! Ах простите, унитаз, ах простите, унитаз, я обкакаюсь сейчас, ля, ля, ля, ля!

А Котик старался не упустить ни слова, и всё равно что-то пропускал из-за бешеного смеха и счастья. Но было по-прежнему непонятно, почему ему, Котику про попы нельзя, а мифику про унитаз – можно. Хотя она, конечно, выше его ростом. Но без ушей, как у зайца.

Доев печеньку, он попросил:

– А давай вклЮчим мультики про Тома и Джерри?

– Не вклЮчим, а включИм, – ответила мифик. – И вообще, Константин, сколько можно одно и то же смотреть. Заколебал уже своими томами-джерями. Человеку почти четыре года, а он читать не умеет. Иди вон, букварь полистай.

Сразу стало понятно, что стыд у мифика закончился. Быстренько чего-то. Котик пошёл в свой уголок, вытащил из-под кровати маркер и нарисовал внизу обоев утюг. Чёрный и страшенный! Известное дело – если нарисовать плохое, тогда оно ночью являться не будет. О, а вчера ещё Котику приснился злой гриб, который стрелял. Пришлось рисовать и гриб – на обоях он получился ужасней даже, чем во сне. Пыщ-пыщ-пыщ, а это заряды такие летят из гриба…

– Сво-о-лочь! Ты зачем обои испоганил?! Да что ж это за нахрен такое! – и мифик распустила руку прямо Котику по затылку. По затыльнику дала, ни за что, ни про что, даже не разбираясь. А сама-то, сама, говорила: нарисуй плохой сон, нарисуй плохой сон! Котик почувствовал, что все запретные слова скопились разом во рту, затолпились перед зубными воротами. Немного повезло – первыми полезли рыдания, и Котик успел отогнать самые ужасные слова внутрь, но только одно оказалось слишком юрким и вырвалось.

– Ты, мифик, – говно! – выкрикнул он, чувствуя, как глаза лезут на лоб от страха. Что же сейчас будет… что он наделал…

Губы у мифика стали, как засохшие дождевые червячки, глаза спрятались за ресницами – и тут зазвонил телефон. О, как она вздрогнула, даже и Котик вздрогнул вслед за ней, словно между ними висел невидимый провод с током.

– Я сейчас, – бросила она и умчалась навстречу песенке Вити Цоя. Котик знал, что Цой умрал (правильно не умрал, а умер – поправила его мифик в голове), но всё равно любил его песни. Потому что его песни любила мифик.

Мифик говорила с телефоном долго. Даже ушла курить на балкон. Котик похлюпал соплями, попытался вытащить хоть одну, но они были слишком жидкими после рёва. Надо подождать часок: подсохшие будут ловко выколупываться. А если их ещё дольше не трогать, сопли превратятся в козявки, которые можно пулять. Котик положит козявку на большой палец, толкнёт её указательным, будто делает щелбан, и умчится козявка в неведомые дали. В неведомые – потому что Котик отпулянные козявки никогда не находил.

Мифик вернулась, присела рядом с Котиком на корточки. Он шумно задышал – на всякий случай, чтобы сразу заплакать, когда начнёт ругать.

– Эй, – сказала мифик ласково. – Извини меня, а? Я злая сегодня была. Мне просто один человек не звонил. Я ждала, ждала, рычала на тебя…

– А теперь позвонил? – спросил Котик, закапываясь носом в мификову подмышку. Странное дело: мифик худая и прехудая, а рук у Котика не хватает её обнять, как будто она больше всего мира.

– Теперь позвонил.

– И ты теперь добрая?

– Ага.

Котик любил «ага» мифика. Ага – оно улыбчивое, как кусок арбуза. Вот когда мифик говорила «угу» – это было плохо. Угу – это ночной унылый филин.

– Люблю тебя, мифик, – простонал он сквозь сжатые, чтобы не укусить, зубы.

– Ну, значит, у нас это взаимно, – непонятно ответила мифик. Покашляла и сказала ещё: – Это и есть счастье, Котька.

Тогда Котик сообразил, о чём она.

Реверс: Папочка

Молодая женщина сидела возле стандартного окна стандартной кухни с книжкой, являя собой (в силу именно близости к стандарту) иллюстрацию тезиса о самой читающей стране – если на первое место выносить количество читаемого, а не качество. Книжка у нее на коленях тоже была весьма стандартная и, как это обычно случается со стандартными книжками, немало увлекательная.

Уже во второй, или даже нет, в третий раз за полчаса на кухню, звонко хлобыстнув дверью, вбежала семилетняя девочка. Умудрялась она мешать матери так, как не мешал тихо блекочущий под потолком телевизор.

– Мам, смотри, мам.

Теперь в руках у девочки была картина, исполненная черным фломастером: некое существо (предположительно мужчина, на что указывало отсутствие кудрей и бантов) кидало (предположительно сыпало) кирпичи (зерна?) в скопление стрекоз (или же птичек). Минут десять назад девочка приносила на суд матери куклу Блум, наряженную в одежды Текны, а до того заскочила спросить, можно ли ей расплести наконец косичку и походить рас-пу-щен-ной.

– М-м-м, очень хорошо, – сказала женщина и перелистнула страницу.

– Но ты даже не смотришь, – упрекнула девочка, – и вообще, когда папочка вернется?

– Ух ты, уже и темнеет, – женщина подняла глаза от книжки, – а я-то думаю, почему мне буквы почти не видно. Включи свет, Маринк. И сама никогда не читай впотьмах. Зрение береги.

Женщина бросила книгу вверх обложкой на стол, потянулась и с каким-то необъяснимым унынием сказала:

– Задерживается что-то наш папочка. Скучно без него, да?

Маринка потянулась к выключателю, щелкнула. Кухню залил бледный холодный свет – и сразу стало понятно, что за окнами почти наступил вечер.

– Ничего, не расстраивайся, – сказала женщина скорее для себя, чем для дочери. – Ну подумаешь, может же человек раз в сто лет сходить в гараж покопаться в железках.

Маринка залезла в ящик буфета и вытащила себе печеньице. Подумала, положила обратно и достала сушку.

– Маринк, ну-ка на место верни. Придумала тоже, кусочничать до ужина. Или давай тогда, не жди папочку, а сядь покушай. И после хватай сладкое.

– Мам, но сушка же не сладкая.

– Господи, что ты вечно споришь. Я же говорю тебе положить не за тем, чтоб ты спорила.

Маринка бросила сушку в ящик и пошла на выход, мотыляя темными волосами по прямой спине.

– На обиженных воду возят! – крикнула ей вслед женщина. Подождала, прислушиваясь: – Маринк, а Маринк?

Словно в ответ, перекрывая бубонёж телевизора, нежно заурчал холодильник. Женщина набрала в грудь воздуха и насупила брови, будто собралась вступить с холодильником в спор – или, исходя из ее мрачного взгляда, даже предъявить обвинение. Хотя бы в том, что по паспорту холодильник отмечен как совершенно бесшумная модель. Но женщина только вздохнула и промолчала.

Она достала из холодильника кастрюлю с закопченным донцем, понюхала содержимое и сморщилась. Отставила кастрюлю ближе к мойке, открыла морозилку.

– Что ж ты вьё-ошься, черный во-орон, над моею да над главой… Маринк! Маринка! Я сколько орать должна, чтобы ты услышала?

– Чего?

– Ты на ужин что будешь?

– Ничего!

– Господи, – прошептала женщина, – вот тоска-то. Это из-за света. Свет от сберегающих лампочек депрессивный; надо обратно нормальных купить и поставить. М-м-м, ты добы-ычи не дождё-ошься…

Во входной двери зашкрябали ключом – но еще прежде, чем женщина уловила этот звук, по квартире пронесся топот детских бесцеремонных ног. Примерно так, кажется, сотрясает саванну стадо заполошно бегущих бегемотов.

– Папочка!

Женщина захлопнула морозилку и кинулась в прихожую – довершать случившуюся там во тьме кучу малу. В тесном пространстве все трое пихались локтями, наступали друг другу на ноги и перебивали друг друга:

– Ну наконец-то, господи, дай поцелую!

– Папочка, папочка, смотри, какую я тебе картину нарисовала!

– Да погодите вы обниматься, я холодный с улицы. Соскучился, родные! Свет включи, Танюша. Бублик, слезь с меня. Дай хоть ботинки снять.

Зажегся свет, и встречающие выдали хором, будто многие годы репетировали и вознамерились теперь исполнить композицию «ой, цветет калина»:

– Ой!

Но слаженность на том и закончилась, а продолжились – и даже усилились – всеобщий разброд и шатание (в выкриках, потому что при свете толкотню прекратили):

– Господи, что с твоим лицом?

– Папочка, у тебя штанина порвата! Порвана! И грязная! Ты упал?

– Господи, и очки! И тут царапина! Ты цел, цел?

– Все в порядке, Танюш. А ты, Бублик, угадала – я упал. Все, все, что мы тут стоим, как неродные. Двинули в комнату. Джинсы, наверное, выбросить теперь. А очки ничего, подумаешь – стекло треснуло. Танюш, да что ж ты так взволновалась. Говорю же, что цел.

– У тебя щека поцарапана… мрак какой, – женщина всматривалась в лицо мужа: а ну как он врет и (во имя семейного покоя) скрывает острую боль в сломанном ребре или отбитых почках.

– Не тревожься, говорю. Царапину намажешь мне чем там у тебя есть. «Целителем» каким-нибудь. Очки завтра в «Меге» куплю новые. Поедем же завтра в «Мегу»?

Папочку умыли, переодели в чистое, обработали руку йодом, а лицо живительной мазью. Вообще-то он бы мужественно сам со всем справился, но и дочка, и жена желали проявить первейшее участие (чем несколько замедляли процесс).

Сели ужинать. Бледный и размякший папочка поигрывал вилкой в длинных, будто бы с дополнительными суставами, пальцах. Гонял по тарелке жареные пельмени – а правильно поджаренные пельмени с хрустящей корочкой преотлично скользят по фаянсу – и рассказывал:

– Там нормальная дорога, если от нас идти в обход. А это лишних полтора километра. Я, конечно, срезаю. Через овраг возле парка, помнишь, Танюш? И уже сколько раз говорил этому гаражному председателю – сделай ты нормальную дорогу. Ну не асфальт, так хоть гравийку. Там многие из нашего района в гаражи ходят.

– Да ворье этот твой председатель. Сволочь. Ты, Маринка, не обращай внимания, что я ругаюсь – просто раздражает такое отношение. Все в карман свой, все в карман, и как только не треснут от жадности.

– Вот я и шмякнулся на тропе войны. Там кругом земля мокрая, я ногой по глине заскользил. И схватился за какую-то ветку. Еще не понял толком ничего, а уже другой веткой по лицу хлестнуло. Очки вниз, я за очками…

– Мрак! Ну ты кушай, кушай спокойно, хватит отвлекаться, – и Таня потянулась за пультом.

– Ну куда ты звук увеличила? И вообще, выруби эту говорильню. Бухтит и бухтит сутками.

– Я только кабельное – там районные новости сейчас будут.

– О, новости Зюзина! Пенсионеры Перекопской улицы одержали победу за чистоту района, да? Или детский ансамбль «Зюзкинды» выступил на утреннике в школе. Бублик, ты хочешь попасть в телевизор?

Маринка хихикнула и проткнула пельмень вилкой:

– Не-а.

– Тогда я отказываюсь смотреть ящик, в котором не показывают Бублика. Поставь чайник, Танюш. Давай поедим без телика. В тишине и отраде.

Таня поднялась и начала убирать со стола – перенесла плетенку с хлебом, со стуком положила в мойку свою тарелку, звякнула крышкой заварочного чайничка.

– О, да мы надулись. Так дело не пойдет. Ну включай, включай. Пусть победительные пенсионеры примкнут к нашему чаепитию.

Он как раз доел пельмени – без аппетита, зато с вежливостью аристократа (и с земляной каймою под ногтями), оставив тарелку почти чистой. Маринка лезла к нему на колени, протягивая на вилке последнюю пельмешку из своей порции:

– На, папочка, я больше не могу.

– А ты через не могу. Знаешь ли ты, Бублик, что путь к мужеству лежит через желудок?

– Нет!

– Тсс, вот и пенсионеры. Съедай скорее, а то эта бабка начнет тебе сниться.

Таня несколько истерически захохотала: по телевизору и впрямь показывали репортаж о пенсионерах Зюзина. Не по сезону усыпанная медалями старушка рассказывала про местный компьютерный класс для тех, кому за.

– Кому до и по, – хмыкнул папочка и пощекотал Маринку. Та пискнула от удовольствия.

– Мы прерываем наш выпуск для экстренного сообщения, – тревожно сказала ведущая, едва только отгремел сюжет с медалисткой. Ведущая как будто пыталась выглянуть из телевизора в кухню. И совсем уж неприлично распахивала глаза, так что Тане на секунду показалось: сними теле-женщина очки, и ее глазные яблоки влажно шлепнутся на пол их кухоньки. Прямо на стопку старых газет у стенки (и насмерть прилипнут к бумаге).

– Неподалеку от входа в Битцевский парк со стороны Балаклавского проспекта только что обнаружен труп молодой школьницы… молодой девушки… простите. С места событий передает наш корреспондент. Студия на связи, говорите.

– Да, студия, слышу вас, – из ночной уличной темноты выплыло возбужденное усатое лицо. – Около часа назад в милицию, э, полицию поступил звонок про обнаружение трупа. Убитой оказалась девушка лет тринадцати, э, четырнадцати, ведется опознание. Нам удалось узнать, что убийство совершено с особой, э, жестокостью.

Маринка была занята мстительным щекотанием папочкиных подмышек. Таня, приоткрыв несколько по-идиотски рот, внимала экранным усяткам. И некому было удивиться на стремительно набрякающее темной кровью лицо папочки. Папочку, очевидно, раздражали плохие новости.

– На месте преступления, мы видим, сейчас работает группа следователей, – усы задергались в явном возбуждении. – К сожалению, нашей группе запретили снимать труп, э, пострадавшей. Однако то, что мы смогли увидеть…

– Папочка, ну я же щекотю тебя, тебе же разве не щекотно? – пыхтела Маринка, елозя по папочкиным коленкам.

– Пока рано что-то говорить, но уже говорят, э, то есть подозревают, что это дело рук очередного битцевского маньяка, – возвысил голос корреспондент. – Два подобных убийства были совершены несколько месяцев назад в октябре прошлого…

– Где пульт?! – заорал папочка. – Выключи эту мерзость! Выключи. Выключи!

Его колотило мелкой дрожью; лицо папочки не выражало никаких специальных эмоций и – поэтому – пугало.

– Господи, да что за срочность, что с тобой, – Таня заоборачивалась, ища вокруг пульт. Не нашла и выключила телевизор вручную: – Что за безумие, в самом-то деле?

– Еще в дом эту мерзость, еще не хватало, да Бублик? – смущенно сказал папочка, обнимая дочь одной рукой. Второй рукой он потирал вспотевший висок: – Голова даже разболелась, давление что ли.

– Бедный папочка, – Маринка обхватила ладошками его щеки.

– Беги-ка, Бублик, готовь домино. Мы лучше в домино с тобой сыгранем, правда? Я вот маме с посудой помогу и приду. Ну, пулей.

– А у нас в классе есть девочка по фамилии Маняк. Наташа Маняк.

– Пулей, я сказал.

Таня подошла к освободившимся нагретым коленям, села:

– Не тяжело?

Он сунул нос в теплую затылочную ямку и сказал:

– Хорошо. Извини, я чего-то…

– Да я понимаю. Давление, голова. Я тоже сегодня какая-то вареная весь день.

– У меня такое чувство, знаешь, как будто внутри пружина разжалась. Такая слабость во всем теле, понимаешь? Глаза еще режет.

Таня привстала с его колен, протянула руку к выключателю. Лампочка жахнула слепящей синевой и звякнула – будто кто с силой закрыл стеклянные двери. Наступила темнота.

– Господи! – она покачнулась и упала бы, не подхвати он ее за талию: – Мрак какой, ну я и испугалась. О господи, чуть сердце не выскочило. Ффу.

Он обнял ее, похлопал по спинке, шутливо побаюкал:

– Ну-ну, все нормально. Папочка в обиду не даст.

– А давай, – заканючила она, – а давай мы сюда стандартную, неэкономную лампочку ввернем? Чтобы свет снова был такой желтенький. Ну, такой стандартный.

– Стандарты скоро изменятся. Вот примут очередной закон про энергосбережение, и привет. Но пока не приняли, желтенький свет тебе вернем.

– Я тебя люблю-люблю. Дай носик поцелую.

А за окнами набирала обороты тревожная удивленная ночь.

Медалька вторая

Аверс: Злые, жестокие

Какая-то странная эта дама была. Какая-то не совсем адекватная окружающей действительности. Причина таилась не в одежде (чистая), не в макияже (малозаметный) и не в волосах (искусственный блонд). И даже не в том, что, одиноко шествуя по парковой дорожке, дама ругалась в голос и время от времени потрясала кулаком. Еще лет двадцать назад это вот последнее обстоятельство могло бы смутить прохожих, как-то озадачить их, что ли, но не теперь, увольте. Современный человек быстро сообразит, что у приличной во всех отношениях дамы работает устройство «хэндсфри», сиречь «свободные руки». Итак: руки свободны, уши заняты – словом, все в порядоньке у нашей героини, однако некий диссонанс присутствует. Его не объяснить даже несколько однообразной нецензурной лексикой в разбивку с причитаниями типа «ах, все кругом злые, все жестокие». И то верно – дело происходит не в каком уездном городе, где власти, взалкав газетной славы, решили бороться за чистоту языка, развесили повсюду известные таблички «у нас не ругаются матом» и пополняют казну за счет доверчивых экспрессивных граждан. Дело-то происходит в самой что ни на есть столице, с культурным и понимающим народонаселением: а и где же ругаться, как не на улице – дома, что ли?

Итак, дама бродит по большому парковому кругу, и – забегая вперед – скажем, что рассекать таким образом пространство ей осталось недолго, каких-нибудь минут сорок. Потом дедушки с внучатами, мамочки с младенцами, вьюноши с водкой и прочие отдыхающие смекнут: выдерживать подобный беспредметный монолог может только собеседник, едва ли существующий в материальном эквиваленте. То есть надуманный дамой, то есть как бы её (дамы) галлюцинация. И отсутствие устройства «свободные руки» при наличии оных свободных рук сумеют разглядеть. И набрякающий фингал у дамы под глазом заметят. И, на совершенно законных основаниях, вызовут психиатрическую скорую помощь. Потому что матом выражаться – это одно, а с ума сходить в общественной зоне отдыха – совсем другое. Вот последним как раз таки лучше заниматься дома…

И ведь ничто, как принято говорить, не предвещало. И ведь всё было, как у всех: и кукла с капроновыми волосами и жестким туловом, и в меру строгая мама, и в меру равнодушный папа, и друзья-подружки. Ну не младенческий же период тому виной, когда новорожденную девочку Надю наряжали в мальчиковые гедеэровские комбезы небесных оттенков (обноски сынка военнозамужней тёти)? Да наряжали – и наряжали, не важно. А то ведь так ещё и не до того договориться можно, так ещё и имя «Надя» виновато будет. Хотя имя тут совсем ни при чем, тут причем (с натяжкой) папин друг, сякой алкоголик, который, бывая в гостях, склонялся над доверчивой малышкой и говорил: «Такая маленькая, а уже, – и дальше, гад, басом: – На-дя!». Но это, извините, на первопричину никак не тянет.

Сложно, сложно найти в судьбе человека поворотную точку, каковая точка станет началом пути к заветной дорожке в парке.

После детства дама Надя жила, в общем-то, скучной жизнью, пребывая как бы во сне и отстраненно рассматривая все происходящие с нею события: ну отучилась, ну вышла замуж, ну работает. Какая точка, одни сплошные запятые.

Подобный анабиоз вполне мог закончиться достойной смертью в почтенном возрасте, когда б небеса (или соседи снизу, доподлинно это неизвестно) не оставили на её пути котёнка. Котёнок был не очень здоровый и вообще паршивый, но умненький: кинулся Наде под ноги, словно камикадзе, отчего Надя пошатнулась и едва ли не впервые в жизни заметила бездомное животное. Животное хрипло орало и подрагивало ничтожным хвостиком. Надя была поражена. Поразившись, она отнесла котёнка мужу: смотри-ка, кого я нашла. Ага! Ага, обрадовался муж и чихнул.

Это был такой муж-олень с добрыми печальными глазами и тихой любовью к своей Наде, ради благоденствия которой он отринул науку статистику и побрёл тропою биржевой торговли. Вообще, не будь Надя по жизни коматозницей, она непринужденно смогла бы завершить его светлый образ раскидистыми рогами. Вот если бы споткнулась не о котёнка, а о постороннего мужчину, к примеру.

Итак, в справочнике был тотчас изыскан выездной доктор, но не для расчихавшегося без удержу оленя, а вовсе для найдёныша, что умудрился за полчаса обгадить прихожую и кухню. Если миновать неинтересные подробности вроде попыток заткнуть зловонный гейзер, нервического ожидания медпомощи и приезда собственно ветеринара, то останется сказать лишь о безвременной, но ожидаемой кончине животного, которое кот. Однако ж роль свою усопший отыграл, как и не всякому коту-долгожителю удастся, открыв Наде глаза на мир обездоленных братьев наших меньших и став (посмертно) первой ласточкой, что для кота вообще нехарактерно.

Вы вот скажете: ой, ну подумаешь, подобрала! я мол тоже котов там-сям подбираю – и ничего, никаких таких финальных прогулок в парке. Но дело-то в том, что данной конкретной ласточке (коту) удалось пролететь над заранее подготовленной почвой; см. выше про тяжёлое детство.

Надина жизнь развалилась на две части. В первой, привычной и аутичной, остался муж и всё к нему прилагающееся вплоть до новой неприятной манеры чихать, а вторую заполнили Зверюшки. Ну, разные там всякие животные – три котика беспородных, один лысый (лауреат), плюс собаченьки женского и мужеского полу в количестве две штуки. Все животные были уличными брошенками, страдальцами. Предпоследним в эту гринписовскую компанию вполз некий удав, которого прежние хозяева сосватали Наде посредством всемирной паутины. А если б не Надя, выкинули б на помойку, замерзать: жестокие люди. Последним во всех смыслах оказался голубь, но о нём речь пойдёт подробнее и ниже.

Дело в том, что, несмотря на необъяснимое для Нади чихание, муж-олень продолжал исполнять супружеские обязанности регулярно и с большим даже пылом, чем прежде: из-за непредсказуемых дыхательных конвульсий, что ли. И добился таки своего; а своё у оленей, как известно, заключается в продлении рода и более ни в чем. То есть забеременела Надя, то есть волею обстоятельств была вынуждена продлить мозговую функцию на первую часть жизни и поинтересоваться: а и что дальше, а и как? Злая тетка из консультации сказала, что всех Зверюшек надобно немедленно изолировать, читай: выкинуть, выгнать; а оставить можно только лысенького лауреата и удавика – во избежание аллергических эксцессов и только до родов (так сказала эта жестокая женщина-врач).

Но Наде не нужны были полумеры. Она, как Илья Муромец, воспрянувший с печи в сильно половозрелом возрасте, чётко держалась взятой цели. Мы в ответе за тех, кого приручили! И с таким вот сдавленным стоном (что целью зовётся) Надя записалась на аборт и успешно оный аборт прошла. А олень, спросите вы? А оленю Надя наврала с три короба про пороки развития плода, так что он ещё и фрукты ей в больницу таскал, почихивая.

А ведь ну жила же она, незаметная среди прочих, без всякой жизненной цели, и могла бы вместе с прочими другими успеть помереть прежде целеопределения, но: котёнок, но: детство. И вообще, если смысл жизни бабахает вас по темечку слишком поздно, то это зачастую чревато. Амортизация черепа не та, нет её практически, этой амортизации.

После больницы Наде бы с мужем как раз жить-поживать, добра наживать, и всё у них со временем бы утряслось. Ну как, утряслось: олень научился бы купировать аллергию таблетками, Надя примкнула бы к какому-никакому обществу защиты животных для полной духовной сублимации, да и на ребёнка потом, попозже, согласилась бы. Но вмешался и помешал всему голубь. Такой как бы символ мира.

Этого голубя Надя спасла от его же непроходимой тупости: больная облезлая птица, ковыляя и подёргивая шейкой, пыталась сокрыться от Нади в кусты. Надя оказалась шустрее. Голубь был изловлен и принесён в дом, но идиллическая картинка в духе Пикассо что-то не заладилась. Сдержанно откушав крупы, символ мира приободрился и вспорхнул на олений компьютер; это первое. Второе: олень вдруг прекратил чихать и за считанные минуты стал надуваться и багроветь лицом. У аллергиков это случается – такая реакция на птичий что ли пот. Рраз – и отёк. И третье: птичий метаболизм завершил краткий цикл, отчего голубь покакал жидко на жидко же кристаллический монитор.

Будь у оленя рога, он забодал бы голубя, но рогов не было и, прошуршав распухшими губами «убью, шшука», муж прянул кулаком в сизую грудь. Голубь хрустнул и пал. А дальше (скорее в качестве превентивной меры) муж врезал и Наде, одновременно пояснив ей, что животные в доме его изрядно утомили. И что, по-хорошему, надо сдать всю кодлу на живодёрню, а из удава пошить красивую сумочку.

Надя же (скорее в качестве самообороны) схватила табуретку и ударила ею мужа по лбу. Ну не мстила же она за убиенную птичку? В материальном мире табуретка будет посильнее смысла жизни, так что во лбу образовалась вмятина. Такое как бы ложе для табуреточной ножки. Муж хрустнул, что куда там голубю, и пал тоже более весомо: даже котиков напугал, особенно лысого лауреата с тонкой душевной организацией.

А Надя как-то совершенно расклеилась от людской жестокости и в парк пошла.

Реверс: Бешеная

Дождь, как водится, полил неожиданно. До того несколько часов в грозовом небе погромыхивало, сверкало слабо тут и там, но думали – обойдётся. Когда не обошлось, помчались с удивлёнными вскриками на веранду, спасая самое ценное: воздетые на шампура горячие шашлыки, преисполненные напитков стаканы и стулья. Свежие капли выбивали жестяной торопливый ритм по козырьку. Неслышно, но ощутимо лупили по втянутым в ссутуленные плечи головам.

Лиля исподтишка наблюдала за суетливыми движениями мужа. Двухметровый мускулистый Владик перехватывал у дорогих гостей ношу, с тревогой подгонял начальственные тела в укрытие:

– Сам, сам, я сам! Кирилл, Наталья, оставьте всё и бегите, я донесу! – а те и были рады стараться.

И вроде это могло сойти за волнение гостеприимного хозяина, но почему-то – для Лили – не сходило. Да и почему, собственно – почему-то? Как-никак, решалась рабочая судьба Владика, и приглашение Кирилла с семьёй на уикенд было лыком в строку.

Промокший муж пёр к веранде два стула и четыре бутылки сухого. Стулья он зажал под мышками, а горлышки бутылок – меж растопыренных пальцев. И был похож сразу на всхлопоченную курицу и противотанковый ёж.

Дети спрятались от стихии первыми. Саня тут же подобрался к Лиле, обхватил её за ногу, заякорил. Смотрел в двигающийся по двору ливень, приоткрыв рот. Начальская Настя, красивенькая, как заграничный леденец, прижимала к груди таксу Жужу и кричала:

– Дядь Владь! Там еще коляска, дядь Владь!

– Без комплексов девочка, да? – с гордостью показал на дочку подбородком Кирилл.

Лиля пожала плечами. Потом, спохватившись, улыбнулась. Да уж, без комплексов. Саня у них младше, а вон, приучен к чужим обращаться на вы и с отчеством. Получается у него серьёзно до трогательности: Киил Фёдыч, Наталя Алексана.

Настя выронила Жужу на пол и бросилась принимать из рук дядь-Влади кукольную коляску.

– Ой, тут внутри вода, – с огорчением сказала она, – как теперь Жужу в ней катать!

Владик бесполезным образом вытер мокрой рукой мокрый же лоб:

– Не огорчайся, Настенька. Вон, тебе сейчас Александр своё добро продемонстрирует.

Лиля хмыкнула: муж говорил на полном серьёзе. Не то, что игнорировал, а просто невинно не замечал второго смысла. Вообще, то есть по жизни, это было даже как-то мило, а сегодня вот томило и, о господи, раздражало.

– Александр, да отцепись ты от материной юбки. Проводи Настеньку в комнату, покажи ей игрушки. Ты ж мужик, ты ж должен развлекать даму, – скомандовал Владик.

Но дама уже и сама скрылась за москитной сеткой и кричала откуда-то изнутри:

– Жужу, ко мне!

Лиля нагнулась к Сане, пошебуршила с лаской его густые пегие волосики:

– Сынок, ну ты как? Нравится тебе Настя, подружились? – и мигом поймала сердитый взгляд Владика. Как же, как же, опасная зона: ребёнку ведь политкорректности не внушишь. А ну как не понравилась?!

– Понравилась, – прошептал Саня.

– Ну и беги тогда, поиграйте.

Мимо на призывы Насти когтисто и длинно процокала Жужу.

– Такая колбаса! – рассмеялся Саня, отпочковываясь от Лилиной ноги.

– Не колбаса, а такса, породистая собака, – поправил Владик. – Пойду переоденусь.

– И дождевик захвати, пожалуйста. Там ещё мясо дожаривать осталось.

Мангал у них был стойкий, с навесом. Дождь такому хоть бы хны.

– Колбаса и такса: ешь и гавкайся, – пошутил Кирилл.

– Киря! – укорила его непонятно за что Наталья и улыбнулась Лиле. Лиля улыбнулась всем сразу, оптом. И тут же воспользовалась отсутствием мужа. Наталья с её подачи взялась шинковать спрыснутые дождём помидоры, брюхастого Кирилла приладили открывать банки с оливками и сливать рассол под крыльцо. А вот и нефиг им, мстительно думала Лиля, пусть участвуют. Хотелось как-то избавиться от гадкого ощущения угодливости.

– Нет, вы режьте покрупнее, Наташа, мы же не для салата. Кирилл, не стоит оливки класть к маслинам – возьмите новое блюдце вон там.

– Какие дела! Мы бы сами справились… – просушенный Владик зашуршал москитной сеткой, возвращаясь на веранду.

Густота дождя пошла на убыль. Небо словно теряло серебристые пряди, и уже где-то вдалеке лысинкой блеснуло солнце. От земли валил, перебивая даже румянец шашлыка, жирный запах травяной прели.

– Какой у вас удачный маринад, – говорила Наталья Лиле. С мужской части стола неслось:

– Вот вы совершенно правы, Кирилл! Если наши в четвертьфинале… – Владик вещал страстно, словно как бы спорил, а не соглашался.

Тут из дома, перекрывая и остаточный стук дождя, и застольные беседы, донёсся крепкий рёв Сани.

– Мама! – гнал Саня басом, – ой, ма-ма!

И дальше уж совсем бесформенно.

Лиля метнулась в прихожую; оттуда, на секунду замешкавшись, чтобы определить место действия, – на второй этаж.

– Что, Санечка, сыночек, что?!

Тот, непринуждённо переходя с густого нижнего ключа в область ультразвука, тянул к ней окровавленные ручки. Кровь частила на пол с подразумеваемым «блям-блям-блям» – но на деле, конечно, беззвучно.

– У, у, уууу!

– Что это, что?!

Начальская Настя и Жужу стояли в сторонке с одинаковым выражением вины на треугольных мордочках.

– Она его укусила, – сказала Настя, выкатывая медленно и словно на заказ крупную слезу из левого глаза. – Жужу укусила, – сочла она нужным пояснить.

Указательный палец Сани был располосован, как ножиком, вдоль. Не думая, Лиля бухнулась рядом с сыном на пол и присосалась к ранке. Вытянула кровь, сплюнула, прижалась губами ещё раз и тут только спохватилась: это же не змеиный укус. Да и выглядел он скорее разрезом – плотская плотоядная улыбка в обрамлении аккуратных краёв. Ранка стремительно наполнялась новой кровью: так улыбка перетекает в смех.

– Что тут у вас? – снизу в комнату заглянул Владик. Он поднялся где-то до середины лестницы и теперь по пояс маячил над полом. – Ох, ёлы-палы, кровищи-то!

Такса тявкнула.

– Да эта ссу… псина эта! Укусила, посмотри, за пальчик! – и Лиля дёрнулась в сторону собачки. Владик сориентировался стремительно.

– Так, ясно. Александр, прекращай вопить. Ты ж мужик! Ну-ка, мужик, глянь на меня, подбери сопли. А ты, Настенька, вместе с Жужу давай вниз. Скажи папе, что всё нормально. Александр, тихо, я сказал! Ты прямо, как кисейная барышня.

Настя шмуригнула носом и стала спускаться по крутой лестнице. Одной рукой она придерживалась за перила, а другой манила Жужу, останавливаясь через ступеньку:

– Ко мне, Жуженька, ко мне.

Собачка, переливаясь гладким тельцем цвета ваксы, переваливалась за хозяйкой.

Лиля злобно посмотрела на Владика поверх затылка ноющего Сани:

– Перекись принеси, из секретера. И бинт.

– Мамочка, а будет больно?

– Ничего, миленький, я подую, поцелую…

– Да что ж ты над ним причитаешь, Лилька! Испортишь же пацана. Слышь, Александр, ты же мужик, кончай эти нюни.

– А бо-ольно…

– Я этой псине, ух, надаю сейчас, Саня! Не плачь, миленький. Вот я её стукну – будет знать, как нашего мальчика обижать!

– Э, э, мать, ты в уме? Ты забываешь, чья это Жужу, что ли? Иди валерьяночки лучше попей. Поду-умаешь, укусила собачка ребёнка. Она ж ему ничего не отгрызла, до свадьбы заживёт. Можно подумать, тебя в детстве собаки не кусали.

– Вот представь себе, не кусали. И тебя, кстати, не кусали!

– Ну и не кусали. Зато мы с пацанами на районе рубились до крови, и ничего. Я потом армию прошёл! А этот… маменькин сынок. Скоро пять лет, а ревёт от любой ерунды. Младенец, а не мужик.

– А если эта псина бешеная?

– Да откуда?! Люди купили собаку из питомника, для шестилетней дочки купили – ну откуда ей быть заразной, ну ты подумай сама!

– Она по участку бегала – может, её больная мышь только что цапнула! Ненавижу, какого чёрта!

– Мамочка! – по новой взвыл Саня, едва перекись вскипела розовой пенкой на укушенном пальце.

Вниз Вадим Лилю не пустил. Сказал, что сам разрулит ситуацию: и узнает, привита ли Жужу, и наврёт что-нибудь про больную Лилину голову. Юли-юли, мрачно подумала Лиля мужу вслед, но возражать не стала. Уж очень не хотелось оставлять Санечку. Она уложила его в кровать и сама легла рядом, напевая вполголоса что-то нежное. Сын лежал тихо, как будто заснул сразу же, но вдруг спросил:

– Мам, а что такое – бешеная?

Лиля вздрогнула, сама успев придремнуть рядом с нагретым детством:

– А? Ах, бешеная… да не бери в голову. Но вообще, про человека говорят бешеный, если он как бы яростный. Ну или такой неожиданный, что ли.

– А про собаку?

– А про собаку, – Лиля вздохнула, – говорят бешеная, если она больная. Вот вернёмся с тобой в город, и прививку сделаем, чтобы не заболеть.

– Не хочу прививку, – в ужасе вскрикнул Саня и заплакал, щекоча быстрыми слёзками Лилину шею…

Когда он наконец заснул, Лиля выбралась из кровати. Саня тут же раскинулся вольницей по дополнительному месту, застонал – наверное, задел покалеченный палец. Лиля погладила его по запотевшему лобику. А вдруг всё-таки бешеная: подумала, как подскочила в сотый раз за вечер. На цыпочках отошла к столу.

Ноутбук посуетился лампочками и спустя недолгое, наполненное мелкими компьютерными шорохами время загрузился. Лиля воткнула в него модем и попыталась подключиться к сети. Попыталась раз и два, и только потом сообразила, что они с Владиком не скормили перед отъездом денег провайдеру. Парочка идиотов думала прожить пару дней без почты и фейсбука… А теперь надо вынь да положь срочно узнать, как определяют бешенство у собак. Ну должны же быть специальные анализы – да, нет?

И тут Лиля кое-что вспомнила: то ли из своего домосковского детства, то ли из бог весть какого фильма.

– Из мультика, точно, – хихикнула она, и Саня немедля заворочался, задышал паровозиком, изготовясь плакать во сне. Но передумал, затих.

Лиля подумала, что пусть уж судьба рассудит, годный способ ей припомнился или нет. Собачий рок, подумала Лиля; а к мужу – и гостям тем более – обращаться бесполезно, подумала она ещё и спустилась вниз. С веранды шло буханье разгорячённых мужских голосов, вклинивался красиво поставленный женский хохот. Ха, ха, ха. Дочку отвели спать, а сами продолжили – хотя кто их знает, начальские нравы. Может, им там и ребёнок не помеха. Лиля вышла на улицу с незапорченного гулянкой входа, в сторону подъездной дороги.

Дождь вылился, промыв небо до чистой сумеречной смуглоты и тонких подробностей вроде первых звёзд. Мелкостриженный газон почти светился в обрамлении малинника. На разгорячённую комнатным духом щёку шлёпнулась с крыши капелька воды. Лиля вздрогнула: по открытому месту, вынюхивая направо-налево незаметное, шкандыбала Жужу. Можно было ставить условный плюсик возле поговорки про ловца и зверя, можно было проклинать суку-судьбу и одновременно пятиться в сенцы. Здесь было тесно из-за стоящих наизготовку болотных сапог, свёрнутой калачом надувной лодки и вёсел. Назавтра планировался выезд к ближайшему озерцу, с рыбалкой и последующей всенепременной ухой, для которой теперь на холоде покоилась в анабиозе форель.

Вдогонку за звоном стаканов приплыло очередное «ха, ха». Лиля обхватила весло руками, как теннисистка – ракетку и вернулась на улицу. Им, значит, весело, им до свадьбы заживёт? Или сорок уколов в Санино пузико – это тьфу? А ведь уколы можно и напрасно делать: если псина незаразная. Сволочи. Будто бы ничего и не случилось.

– Жужу, Жужу, – позвала она предательским голоском. – Куть-куть-куть. Поди сюда.

С детства Лиля не обращала внимания на собак и не знала толком, как их заставить слушаться. Саня рос весь в неё.

Но Жужу приподняла тряпичные уши и с охотцей потрусила к крыльцу. Лиля, пока наблюдала за вертящимся в приступе дружелюбия собачьим хвостиком, даже слегка опустила весло – и тут же вспомнила испарину на лбу сына. Сорок уколов.

– Н-на! – это был скорее не возглас, а резкий выдох размаха. Чавкнул удар. Голова Жужи на мгновение уставилась в небо острым носом, словно собака проследила резкий старт ракеты. Шея её неправильно и продлённо, под стать телу, изогнулась. Жужу невысоко подлетела и упала на бок.

Тут же погребальным звоном грянули из кустов ночные лягушки. Лиля еле держалась на ногах под напором бешено стучащей в виски крови. Казалось совершенно невозможным подойти и проверить, мертва ли собака.

– Эй, псина, – стараясь не завизжать, окликнула Жужу Лиля. – Мне тут надо отойти за одной штучкой, слышишь? Я вернусь. Если ты смоешься, считай, что выиграла. Если останешься – ну тогда извини.

Она вернулась в дом, без утайки прошла на кухню. Какого чёрта шифроваться, когда на веранде орут гости дорогие. Но свет всё-таки включать не решилась – наощупь пошарила в нужном ящике и вытащила тяжёлый, знакомый по тысячам поварских упражнений, нож. И пошла назад, пошла даже нарочно медленным шагом.

Выкатившийся месяц серебрил без разбора живое и мёртвое, лужайку и Жужу. Лиля подняла с крыльца весло и с опаской подошла к собаке.

– Эй, псина, – собирая прыгающие губы в ухмылку, позвала Лиля и потыкала веслом в неподвижный собачий бок. – Молчанье было мне ответом, да?

Она присела на корточки. Повертела нож, прилаживая его к руке так и эдак. Неожиданно с крыльца донёсся голос мужа:

– Ты чего тут делаешь? Я пошёл в дом отлить, смотрю – другой вход открыт, а тут… Это что, нож у тебя, что ли? Ох, ёлы-палы… – Владик сглотнул шумно, словно специально озвучивал сглатывание для кино. – Ты, что ли, Жужу резать собралась? Ты убить её, что ли, собралась, а?

– Убила уже, успокойся. Теперь ей башку отпилить нужно, чтобы завтра ветеринару на анализ сдать. Я вспомнила, что бешенство по анализу мозга определяется. Помоги мне лучше, я с позвонками могу сама не справиться.

– Что же ты наделала! Зачем?!

– А чтобы знать наверняка. Если псина была здоровая, то Сане не придётся уколы делать. Он их знаешь, как боится?

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Маруценко Ирина

Родилась в 1977 г. Кандидат химических наук. Учится в Литинституте. Участник литературного кружка «Белкин». Серьезно увлекается литературным творчеством. Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СБОРНИК РАССКАЗОВ «МЕДАЛЬКИ». (Проза), 138
БЛЮОВЬ. (Проза), 129
ПАСЬЯНС. (Проза), 084
ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. (Проза), 082
РУССКИЙ БОРЩ. (Проза), 079
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru