Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Дмитрий Гаричев

г. Ногинск (Московская область)

ВЗЯТИЕ ОРЛЕАНА

Рассказ

Был он светловолос или темноволос – не о том завязалась его невысокая повесть: заворачивая с перекрёстка в пришкольную тьму, он скакал по аллее в неловком своем опереньи, – из-под курточки дутой топорщился косо пиджак, – приходя так один каждодневно в несметную рань, когда хищные птицы ещё скрежетали в ветвях над его головой, замышляя, – остальным было проще, кто жил у моста в грозовых офицерских домах и давно наловчился являться впритык, беззаботно и запросто падать с размаху за парту, капли юного пота развесив кругом, – он же был издалёка, приходил слабым призраком из-за лодочной станции и гаражей, мимо тлеющих башен по светлому краю реки, автомоек и складов, по всегдашне сырому асфальту нечитаемой набережной, грохоча гробовым рюкзаком, – тусклый мальчик октябрьский из полусемьи, в неуютных рубашках, неудачник всех точных наук, стихоплёт и повеса.

Для стихов была Жанна – впрочем, как и для прочих чудачеств и выходок, – и кого только он сочинял из себя? – записавший вчера или позавчера в своем очередном дневнике – довести наконец до упора! – что ему стало как-то зловеще и хлопотно жить, в первый раз за четырнадцать лет, – без особых подробностей это отметил, чтоб побиться потом, позабыв, над разгадкой, если всё же придется, – но большие ночные слова роковых посвящений – прекраснейшей! светлой! – выводимые им с горним трепетом, вились жидкой веревочкой, не отпускавшей его от печальной осенней земли, – ведь ему-то, ему с его древней болезнью – и, когда находило, разглядывал клейма на тонких ногтях, – можно было всего лишь решить про себя, зубы плотно сомкнуть и глаза погасить и зажмурить, и на три ли, четыре уверенных счета усыпить голубиное сердце, – затворить за собою высокую дверь, – стебелек преломить, – перебраться на тот, неразведанный берег обнимающей город реки, где сквозил вековой недострой, заблудиться в бетонном лесу, что твой Дант, – так цвела его святость, проносимая бережно им, как заветная ампула за воротником у чекиста, – надкусить дотянуться, когда уже скручены руки, объяснил ему как-то заезжий отец за субботним кино, – сын проникся и очаровался, – это ли не держало его на прозрачных руках над неласковым городом, школьной дырявой аллеей, и решетками, и проводами, – поднимало его к потолку над глухим воспаленным дыханием класса, – это ли не служило надежным залогом того, что ему никогда не расхочется жить, – выходило, что нет.

Златокудрая Жанна же долго была никакой – те же визги, кривлянья, щипки или тыканье ручкой, – он сидел с ней за партой две последние четверти в пятом на вялом изо, и она все рвалась опрокинуть ему на альбом майонезную банку с раскрашенной ими водой, – обхватив двумя пальцами, заносила стекляшку над готовым рисунком, – и однажды-таки зацепила его натюрморт, за что вмиг получила по шее, – и вдобавок бесили диснеевские свитера, – но вернувшись в аквариум класса после летних каникул, она воссияла: убрала с головы свои йоркширские заморочки, – мама, видимо, все же скопила себе на терьерчика, – светло-серый, отчаянно взрослый завелся костюм, – стала строже и правильней, что ли, – локти острые подобрала, – и иссякла дурная девчоночья резвость, против коей он был зачастую, увы, безоружен, хоть плачь, – то есть стала превыше всех прочих, по-прежнему вздорных и склочных, – здесь же вдруг оказались большие успехи в неудобоваримом немецком, с чем у них была полная яма, – в общем, дойч, ненавидимый всеми, и им в том числе, и вознес его Жанну на гребень волны, – наступили повальные дружбы, – вшестером столковавшись, ее провожали домой, – все туда же, к мосту, – очертанья скрывались в тумане, – он же выбрал влюбленно застыть в отдаленьи, одиноко блистать, рассудив неожиданно мудро, что вряд ли сумеет вот так, раз вцепившись, изловчиться и вырвать ее из кружка почитателей, – там-то были ребята покруче, – в смысле, тупо наглей, – с прямотой, унаследованной от военных папаш, – э, стоямба! – и, схватившись со всем этим меченым сбродом и у всех на виду проиграв, он, конечно, уже потерял бы её навсегда.

Не привыкший по жизни к каким-то победам, – что, понятно, у тех было в звонкой армейской крови, – но уже подышавший колючим песком поражений: первым в списке – развод мамин-папин – это очень давно, как бы и без него, стороной, но какая, в конце концов, разница, – дальше мрачный диагноз, и амбулаторная карта с багровым крестом на спецполке в их регистратуре, – это в пять, – в шесть его отказались принять в первый класс, – в чем-то там усомнился психолог, – состоялся скандал, – то есть, это держа в голове, он и сам удивлялся теперь, что это он себе возомнил, – а вернее, кого возомнил, – и зачем вновь пытать незадавшуюся да и Бог с ней судьбу, – но, читая печати небес на ногтях, он догадывался все упрямей, что немыслимый, думалось, выбор его был безжалостно точен, – ведь кому же еще, как не этой хрустальной валькирии, овеваемой всеми немецкими падежами, надлежало назначить ему окончательный срок, – даровать ему жизнь в длинных комнатах под руку с ней, на окраине мира, с безбрежными окнами в сад, – или взять и пустить его ангелом ранним из этих застиранных мест, сдунуть в небыль с недрогнувших пальцев, – в таковом утвердившись, он стал беспокойно-спокоен, понимая вполне, что, как долго бы ждать ни пришлось, торопить её он, бестелесный, не вправе, – но никак не решаясь хоть как-то себя обозначить на карте, надписать и закрасить пустой одноглазый кружок.

Так продлился сентябрь, – он болтался, подвешенный под осенеющим небом, – замечал, как сжимается день и смеркаются улицы, и последне вздыхают усталые тополя, – ее все уводили другие, горланя и празднуя, по теченью реки в никуда, – о ту пору он чуть подтянул свою алгебру, но потом снова съехал на крепкое «три», – дойч же рухнул вообще, – у подножия трона ее он не смел проронить ни единого слова на положенном ей лишь одной языке, – только ерзали губы беззвучно, – пускал, так сказать, пузыри, – или, плотно припертый, испуганный рот разлеплял и врубал абсолютную дичь, – немка мрачно стучала железными пальцами, – так калечил себя и терзал, не щадя, – предоставив коллегам глумиться, – но крылатая Жанна все не замечала подвоха, раскрывала и пела свое, как ни в чем не бывало, – ни единого взгляда, ни хотя бы синхронно с другими плевка, – затупившимся карандашом отчеркнув на странице д/з, он смиренно выныривал в траурные коридоры, и деревья так страшно стояли у самых окон, – он ступал осторожно, степная тоска перемены насквозь проникала его, размывала, гнала, – все казалось ушедшим на древнее дно, – море билось о стены, срывая портреты и флаги, – волокло некрасивых утопленников: приставал с распростертым мобильником блеющий Глебов, – колыхаясь в бреду, заклинал безразличных мучителей жалкий Синицкий, – бестолково плескались товарки неистовой Жанны, – сверху кто-то высвечивал их неживые глубины лучом фонаря, – он следил, – поднимались пески, – проплывали двуглавые рыбы, – и тогда-то в движении этой тяжелой воды, раздувающей шторы, кренящей сплеча зеркала, он почувствовал горлом свинцовую тошноту подступающей лирики, – и вцепился в ребро подоконника, тщась устоять.

Сбитый с толку, но, верно, ведомый все тем же пятном фонаря на поверхности вод, он составил и принял все необходимые меры, – учредил новый почерк, – освоил задворки тетрадей по долгим предметам, – вроде литературы, – никогда не сдававшихся учителям, – прикупил наугад в канцелярском записную зеленую книжку, – оказалась размечена по алфавиту, тут вышел косяк, – но решил соблюсти и записывать все сообразно первой букве названья, – необозванные стихи, закавыченной первой строкой обозначенные в оглавлениях книг, что ему доводилось читать, оставляли осадок досаднейшей недоработки, – впрочем, с собственной книжкой, таким обособленным и отовсюду заметным хранилищем ересей, возникала ещё и другая проблема: завладев ей, – пускай без особых намерений, – только бы сцапать, – и хоть пару каких-нибудь строчек его разобрав, уловив его смелую рифму, тот же Глебов, – известный, ну да, рукосуй, – или кто ещё, на фиг, похлеще, – мог, особо не думая, – потому что особо и нечем, ага, – с лету выдать его на всеобщее поруганье: уж, они бы, наверно, взвились, – так представил себя окровавленным и перебитым, – изодранным, – скользкий, в общем, сценарий в его положении, – но и дома бумажного этого пламени удержать он был, ясно, не в силах, – и он скрыл его в тесный карман пиджачка, плотно к легкой груди, и понес на себе, над собою, – ни граду, ни миру.

Мама, мама, писал он, ваш сын замечательно болен, – эти ветви, и стрелы, и звезды на черном мосту, – вот он, – что же он вот, – здесь пока было место сомненьям, – кричит ли? летит? – с колоколен, – у четвертой строки с острия дожидалось уже «в пустоту», – тот ли город внизу, – та ли полночь его обуяла, – твердь набита червями, уже не вздохнуть (не уснуть?), – скоро-скоро все кончится, – слышишь? – кому это «слышишь»? – выбрасывал, – времени мало, так мало, – над гранитной рекой, где оборван лучащийся путь, – пальцы долго блуждали в неподатливой глине, – переносье скрипело, – ступни плавились в сменных кроссовках, он готов был содрать с себя душную кожу, – и, когда иссякал, становился на всех раздражен и сугубо несдержан, – так, к примеру, на каком-то недавнем немецком, не смутившись присутствием Жанны, – задавали освоить громоздкий до судорог текст, – ван Бетховен, три километровых абзаца, – вникнуть вник, в словаре, где не знал, покопался, но совсем залажал пересказ, – удостоившись длинной разгромной тирады в свой адрес, – немка не торопилась, – всю девятую, как показалось, симфонию отстучав на своих ядовитых ударных, – он молчал, угнетенно сопя, разбирал-собирал авторучку, но потом, позабыв о дистанции, взмыл: да спросите кого-то ещё уже, сколько же можно! – и тотчас надломился и похолодел, – сердце рухнуло прямо в желудок, – немка чуть отшагнула, – что ещё за истерика? – было ясно по тону, что пронзить её с этого выпада не получилось, – он потух, – перебрал про себя все возможные казни за пару секунд, – класс, конечно, был более чем впечатлен, – ты в порядке вообще? – он немотствовал стоя, – деревья тянулись из окон, – все куда-то крошилось и таяло вдруг, – извините, негаданно вымолвил он, не надеясь ни грана на высшую милость, – все же к милости этот язык мало располагал, – на мгновенье подумалась ампула, – если за его дело возьмется гестапо, – сядь, мелькнуло короткое жало, – он свалился за парту как пулей подкошенный, – и учти, что насчет всех подобных эмоций ты лимит свой сейчас исчерпал вплоть до самых экзаменов, понял? – и уже было впившиеся в него сучья отступили с шипеньем и треском обратно на улицу, – немка, в общем-то, злой не была, но и доброй её тоже вряд ли бы кто-то назвал, – выждав, он огляделся затравленным зверем, – большинством теперь явно владело недавно изученное Schadenfreude, – отвечал уже кто-то другой, точно так же паршиво, ну не все ли ей было равно, наконец, – посмотрел на часы: до звонка оставалось двенадцать минут, – положив две минуты на то, чтоб оправиться и отдышаться, и сочтя, что к нему уже вряд ли попробуют сунуться с нехорошим вопросом по тексту, он улегся на парту лицом к его неупиваемой Жанне на соседнем ряду, – и застыл так, почти не моргая, почти не дыша, – вспоминая, как прошлой зимой выжигал по фанере докрасна раскаленным пером, – это было, пожалуй, волшебно, – но её так и не обожгло.

Впрочем, он полагал, что закончив ту крепость, которую он положил возвести вкруг неё вопреки всем наветам, он заставит её ощутить одним утром, ещё не включив ночника, что в окрестном ей воздухе что-то навеки не так, – так мучительно неизследимо, казалось ему, – и любое из слов, подбираемых им для полуденных строк, было твёрдо и крупно как камень, – новый Рим начинался, – и стена все росла и росла, – днем ли раньше, днем позже ей станет уже не уйти, – уходившей пока что по-прежнему, той же походкой, – и тогда-то, у края, он спросит её обо всем, что осталось ещё вокруг них, – о песчинках на дне морском, – поймах вымерших рек, – зазеркальях и странствиях, – под таинственный шорох созвездий, – в лунном поле, – на мертвой полуночной площади, – наблюдая серебряный мир, – перед тем, как узнать наконец свой нечаянный жребий, рукою в руке, – и он дерзко мешал и подмешивал ей эту снежную пыль, что текла из-под так ненасытно моловших его жерновов, – о тоска, настигало, шепталось ему по дороге домой, – и все так же глядела наружу пиджачная кромка, – о тоска, думал он, воздух пасмурный влажен и гулок, – хорошо и не страшно вот так, не родясь, умирать, – вдоль реки поднимались распятья и лествицы, – корабли отплывали на запад, – все же было чего-то небольно, неведомо жаль, – сочиняя ей каждый день заново лунный отказ, – силясь как-то себе набросать ощущенье потери, – по-хорошему, он и не чаял другого конца, – и обкусывал краешки гербовых вещих ногтей на холодном ветру, обставляя последний пейзаж, – что ещё предстояло успеть, – где кончался его небогатый словарь, – о тоска.

Продолжая работу, он пошел на эффектные меры, – одного за одним отрубил своих необязательных школьных приятелей, – и свой номер в уже ежедневной охоте на Витю Синицкого без торговли и почестей передоверил кому-то из ранее остерегавшихся, – здесь он кое-чем, да, рисковал, – покидая их яростный полк, – так как если Синицкий окажется все-таки ими убит, – а к тому оно, кажется, шло все последние дни, – то его, непричастного, выберут новым отбросом скорее, чем когда б он помог им, отложив свою книжку, размозжить сизый череп позорника об батарею, – но хрустальный его механизм все равно был запущен, – билась верная ампула, – и небесное имя все так же цвело на губах, – плюс к тому придержал свою резкость в борьбе с педсоставом, – все отныне приемля открытым лицом, – что вдвойне не напрасным казалось к концу в целом скомканной четверти, – хотя здесь признавал свою мелочность, – так мечталось на миг воспарить и блеснуть вровень с милым плечом в рамках общей программы, – но с немецким, конечно, теперь уже все было ясно, – однозначное «два», – он уже не особо старался загладить вину за тогдашний прорыв истощенной стихами плотины, – только дома неловко готовил за ужином почву, подавленно долго жуя, – за окном завывало ненастье, – после ужина же ничего наотрез не училось, и дурацкие в девять слипались глаза, – и потом ему были тяжелые сны, и с утра, оглашенный будильником, он ощупывался в тёмной комнате, не вполне доверяя наставшему дню, – ногу свешивал зябко, ощеренный пробуя пол, – поднимался в растянутой майке, неопрятный и рыхлый, – какой там поэт, – дверь толкал, – успевал привалиться к застегивающейся матери, – отпускал, подержавшись, – поворачивал чёрный замок, – и в дому становилось нечаянно пусто, как в поле осеннем, – он включал эм-ти-ви, – поселялся виджеевский треп, – клипы в стрингах, – бряцанье кислотного ада, – поколение, на фиг, ремиксов, думал он и печально глядел, – все печальней со дня отреченья от школьных знакомств, – травли лузеров, – не прикасался, – и тупой толкотни в раздевалке, – заходил теперь четко последним, – он ещё мог рассчитывать эту прогулку по краю на дежурную пару ближайших шагов, но чем дальше в октябрь, тем страннее дышалось на свете, – утром ли, посреди притаившейся комнаты, – сквозь синтпоп и виджеев норовила неслыханная тишина, – отзывалась в затылке, – впивался иголкою морок, – у реки ли, когда невпопад умолкал её лязг, – или темные башни, почти догорев, занимались вдруг новым огнем, не роняя ни вскрика, – или в классе, когда не писалось уже и рука, не умея ужиться с безрыбьем словесным, выводила на сером тетрадном листке пентаграммы и свастики, и слезились глаза от натуги, – голоса отвечавших и шепоты с мест выключались, как будто с пульта, и одно лишь бесплодное злое перо авторучки оставалось скрести перепонку, – или с грозных плакатов ГО у окна, где сидела воздушная Жанна, вместо противогазов с бинтами начинала зиять несусветная блажь, – он угадывал вкравшихся демонов, – как-то так выходило, что то, что он ей рифмовал и пророчил, подбиралось неостановимо к нему самому, – и изверясь уже насовсем, он в последнюю пятницу перед каникулами, призывая к себе гнев богов, опустил в её сумку вдвое сложенный лист а-четыре, – двадцать избранных строк и его узнаваемый сдержанный росчерк ей должны были все рассказать, – все-таки пожалел, что не вытерпел, да, не такой уж навязчивой муки, – полой грудью вдохнул и помчался на улицу прочь с заминированного этажа, – и бежал, обезумев, до самого дома, как под серным библейским дождем, – с её именем в рвущемся рту, – проклиная себя.

Долгий вечер прошел как в подвале, – немецкая двойка, так долго вспухавший гнойник, наконец прорвалась и заляпала ужин, – вкус позора, ну да, – в новостях снова что-то трясло и смывало, – уповая заткнуть пустоту, вопрошал: это где? это часто у них? – мама лишь пожимала плечами, – нелепо себя ощущал, – и был вынужден взяться за атлас, чтоб не разоблачить своих жалких потуг, – просидел так порядком, – листая, куда улететь, – Аргентина как будто бы располагала, – настоящие вести же хлынули позже, – ближе к койке раздался звонок, – оказался зануда Болотин, – из испытанных жанниных спутников, – он напрягся, – не уполномочила ли вдруг его разобраться с писакой, – но Болотин звонил о другом: Глебов умер! – чего?? – ничего!– и Болотин ему рассказал, что сегодня, дождавшись совместно прекрасную Жанну, сам он, Глебов, Гуляев, Дембицкий и далее по алфавиту, как обычно, поперлись её провожать, – из почтенной компании всей только Глебов один стопроцентно не претендовал на какой-то успех, общепринято числясь в дебилах, – он, похоже, все сам понимал и не спорил с судьбой, и дорогой от них отрывался, шагал впереди, – и сегодня вот так же их вел за собой, всем лицом провалившись в мобильник, к ним не лез, но, когда поравнялись с мостом, ни с того, ни с сего развернулся и пал перед Жанной коленями в снег, – затолкал «Моторолу» куда-то в штаны, – и понес полный бред, из которого перетрухнувший Болотин всего и сумел разобрать, что он, дескать, так долго не спал, – но лицо у него было просто, ты знаешь... – Болотин замялся,– ну, ну! – оно было как ночь! – ночь, задумался он, – но она-то его как бы слушала, ты понимаешь? – ну, ну, ну! – а когда он затих, то она просто так головой помотала и все, и тогда он с колен как бы встал и сначала рассеянно как бы пошел, а потом побежал, – и, короче, на мост побежал! – так, Болотин, признайся, что гонишь! – Болотин пропал, – и потом, как из пепла, промолвил: пошел ты, – и забились гудки, – он повесил к руке прикипевшую трубку, – Глебов? Глебов – да ну! – что ещё, озаботилась мама, – ничего, – приколисты больные, – поспешил скрыться в комнате, чуть не бегом, – но опять зазвонил телефон, – почему-то классрук его чтила как авторитетного мальчика в классе, – ты уже, я так думаю, знаешь? – да, Болотин уже... – вышло, впрочем, что он ничего сообщить не имеет, так как видеть вчера их не видел, и об их отношениях с Жанной (это ведь из-за девочки?) не особо-то осведомлен, и что Глебов вот так вот пустился с моста головой в ледяную кромешную воду – это невероятно, – все же Глебов не он, – и бессмысленный глебовский взгляд, мертвой спицей проткнутый, возник у него в голове, – здесь классрук, догадавшись, что толк от него небольшой, поскучнела, – объявила, что завтра собрание в десять, – исчезла, – ты мне, может, уже объяснишь, что случилось? – мать белела свечой из погашенной кухни, – но он судорожно набирал уже номер Болотина, – тот ответил нескоро, и голос его прозвучал ещё глуше и пепельней, чем было минуту назад, – Игорь, Игорь, послушай! – взмолился почти что навзрыд, – бесполезный Болотин, Бог знает с чего, ему вдруг показался способным избавить их всех от речного покойника, – зачеркнуть навсегда этот дьявольский день, – не звони мне, ты понял? – послушай!! – сказал, не звони! – и Болотин пропал, будто не был, – он остался один, опрокинутый, в черной прихожей, – Глебов стыл на ладони воды, уносимый теченьем, – провожаемый Жанной, – с лицом словно ночь, – к окончательной ночи в заложники, – глупый дурак.

Проворочавшись в жаркой постели донельзя, уснул лишь под утро, – ничего не надумав, – но чем дальше во тьму, тем ему становилось ясней, что, увы, наступленье его захлебнулось, – волей глебовского сумасшествия, – растоптавшего, стоило предполагать, принесенный им Жанне бумажный огонь, – и отметины смерти почти что карманной на пальцах, чуть желтые ночью, непотребным мерещились фарсом, – впору было хватать плоскогубцы и рвать все долой, – все же Глебов был крут напоследок, – никто и помыслить, наверно, не мог, что способен, – но она-то, она! – и сквозь ватный недышащий ужас на донышке сердца плескался алмазный восторг, – как она была, верно, красива тогда, на мосту, – копошилась луна, – и никак не спалось, он весь вымок в своих одеялах, – как была высока над рекой, – как безвинна была, – как легка, – это снилось когда-то: в сквозном полусумраке стекол, – осень, реки, друзья, ты в их глупой ненужной гурьбе, – он угадывал, будто в горячке, свои же стихи, поражаясь, – перед тем как оставить у Жанны листок, он придумал потратить неделю каникул на пытку прощанья, – постоять ли над городом с крыши какой, – чтобы виден был брошенный парк, где отец иногда его скупо выгуливал, – стадион полусгнивший, – коростой облитые склады, – и уже на краю всей земли: лесопилка, депо, – все-то в северной блоковской дымке, – и в какой-то из дней – вероятно, что ближе к концу, – выйти засветло в сторону леса, в легкой куртке одной, налегке, – и потом долго топать по просеке в глушь, среди голых деревьев, горящих кустарников, – к волчьим кладбищам, – лисьим селеньям, – курганам и шахтам, – сотрясая орешник, – воцарившейся прели внимая, – и вернуться домой уже ночью, простуженным и одиноким, – исцарапанным ветками, – рухнуть матери в ноги и плакать, и плакать, и плакать, – пока теплые руки не тронут холодный затылок, – так мечталось о ласке, – но безумец, нырнувший с моста, отменил эти сны, – все откроется раньше, и будет уже не успеть, – впрочем, было ещё неизвестно, что скажет собранье, – там, возможно, для Жанны все выйдет не слишком-то просто, – если б только заснуть, и увидеть... – и он рыл под собою постель, словно землю, впиваясь ногтями, – бесконечно забытый, непризнанный, – вечно чужой, – Глебов, слабо позвал он, – я Глебов, – нечетко стоял у окна, – Глебов, это ведь из-за неё? – ах, ну да, ты же тоже не думал! – Глебов, я... Глебов, Глебов, она прочитала? – слушай, чертов шарманщик, тебе же вообще ничего не сдалось, кроме этой твоей писанины! – но она – прочитала?! – дурачок, знаешь, сколько такого ей прятали в сумку? – прочитала?!! – пойми, это глупо, такие ходы, все какая-то, блин, партизанщина; это мама тебе подсказала, наверно? – Глебов, я буду с ней, – ты кретин, – сам увидишь, – дурачок, я уже ничего не увижу.

Пробудился под мамины хлопоты в кухне, – пошел косолапо на шум, – сел томиться над завтраком, – чай в стакане качался разинутой бездной, – здесь, казалось, и было бы самое время очнуться, но он даже не дергался, – с опозданьем заехал отец, приглашенный внепланово вместо такси, весь небрит и невесел, – недружествен, да, – мама высказалась в табаком провонявшей машине, он стерпел, но, ссадив их у школы, без слов развернулся и вырулил прочь на шоссе, – они молча пошли по аллее, – был туман, – мерзко, мёрзко, – не хватало перчаток, и книжка не грела груди, – престарелый консьерж по всеобщему прозвищу Мыш доложил, что уже собрались, – поднялись на второй, – в коридоре он замалодушничал, – вздумал, что ли, дождаться её у дверей или где-то ещё недалече, – и разведать пока, не отсохла ли ампула, да, – все же свыкнуться не получалось, – но уже голоса были ближе, страшнее, и мама тянулась к двери, – в кабинете, действительно, было уже не присесть, – он помчался за стульями, счастлив такою отсрочкой, краем глаза успев опознать её, бледную, в дальнем ряду, вместе с крупным отцом при барсетке, – со второго захода, нагруженный, глянул смелей, – впечатление было, что папа в обиду не даст, – но и вряд ли уступит ему, дохляку, если дело дойдет, – сели где-то в проходе, по левую руку Дембицких, – те, похоже, напуганы были всерьез, – от покойного Глебова тоже был только отец, совершенно растерзанный, руки сложив на коленях, – говорила классрук, – все по поводу общей вины, – сзади кто-то роптал в четверть голоса, – спереди слушали ровно, – почему-то не видел Болотиных, – Жанна славно держалась, – наверное, как на мосту, – и не мог не представить себе вновь всю эту картину, достойную лучших кистей, – ведь все Глебовы мира, должно быть, и выдуманы для того, чтобы, вспыхнув, бенгальским огнем феерически отстрекотать в пальцах гибкой валькирии, когда той заблагорассудится, – по себе оставляя альбомную слякоть и пятьсот неотправленных писем в столе под замком, – ибо прах ищет прах, и мятется под ветром, а хрусталь пребывает вовеки, – но куда им, куда этой публике в шапках понять, дотянуться, – и вот, Глебов-старший поднялся и стал говорить всем доступные вещи: да, прекрасно, что все виноваты, и что это огромный, огромный урок на всю жизнь; да, всё это прекрасно, – на ногах он держался прискорбно, цеплялся за парту, – но ведь Саша-то мертв!! – я стоял над ним, окоченевшим, его разогнуть не могли, он ведь там и теперь, там, на цинке на этом, раздетый! – кто-то, кто-то же должен ответить, – есть же кто-то один!! – хоть один, – хоть одна, вякнул справа Дембицкий, – никто не услышал, – Глебов-старший дышал тяжело, весь разлапясь над классом, – ...все же знают, все знают, все знают, все знают, все знают, – и, собравшись, вскричал: ЗНАЮТ – ВСЕ!! – заседающие отшатнулись, – мама громко вздохнула, – он сросся всем телом со стулом, – все же, все же всё знают! их шестеро было, и все добивались её, все добиться хотели, – и ей захотелось его испытать! – развернулся, – классрук уже бросилась наперерез, – Глебов-старший отмел её, но, очевидно, на том обессилел, повалился на стул и кривящимся ртом повторял, оползая под парту: все же знают, все знают, все знают! – вырос жаннин родитель, – пожалуйста, вы не в себе! – оказался вполне человеческий голос, – ей четырнадцать лет, с головой у неё все в порядке, да с чего вы всё это решили, что она его – как вы сказали – испытывала? – в реку, что ли, его погнала? – это с ним было что-то не так, понимаете вы? – Глебов-старший молчал подземельно, – был, наверно, не лучший момент, чтобы что-то ему доказать, – отдышались, – короткое время прошло ни о чём, – там вступили иные, – подробности трупа, похоже, внесли в населенье разброд, – Жанна скрылась за старшим плечом, не взглянув, – потерявшая нити классрук ни к чему уже не призывала, – Соколовы, родители слабенькой Лизы, что доселе сидели без признаков жизни, стали наперебой угрожать всем причастным судом, – бедный Витя Синицкий, спасаясь за маму-грачиху, напевал, что Господь покарал негодяя, – Дембицкие жались друг к другу, – папа Лены Ткаченко, поднявшись, скользил вдоль борта в направлении Глебова-старшего, но, уткнувшись в какую-то парту, застрял на пути и лицом отвернулся к стене, – и никто не заметил, как из коридора, вздымая зеленые шторы, креня зеркала, в класс протяжно и бесповоротно входила вода, – отворяла бесшумные двери, – вставала у горла, – упраздняя все праздные звуки, – принося с собой древние амфоры, кариатиды, монеты, – и когда всем действительно стало так глухо и жутко, словно головы были набиты могильным песком, глубину, словно выстрел, рассек слух дарующий крик: это я! это я!! это я!!!

Он поднялся над партой, стряхнув материнскую руку, – оправил пиджак, – огляделся кругом, – кто смотрел ошалело, – кто будто бы сразу поверил, – сядь же, бестолочь! – мама всё не понимала, – это я, повторил он ещё, родниково-прозрачно, – Жанна вынырнула наконец в поле зренья, взмахнула крылом, – и, освоясь уже до конца, он достал свою книжку и бросил её голубком-почтарем классруку, и неистовой Жанне, и Глебову-старшему, и всем, кто захочет узнать, наугад, – и, пока их глаза, пробегавшие строки его, становились безбожно круглы, а видавшие многое рты открывались все шире и шире, пока сказка росла, пока было ещё что швырнуть остальным, привстающим несмело со стульев, метнулся к доске: это я!! – и предатель Дембицкий забился в припадке на грязном полу, обливаясь мочою и потом, – это я!! – и Гуляев истошно завыл, обхватив свои ребра, словно те у него выворачивались наизнанку, – это я!! – и в высокие двери уже проносили Болотина, запелёнутого в простыню, безутешные мама и папа, – шестьдесят три надреза! – вены были распороты вдоль и крест-накрест, – пресловутая буква сочилась чуть больше, чем двадцатикратно, – это я!! – но уже его кто-то валил, накрывая собой, затыкая; тьма сомкнулась и вновь разошлась, – он увидел в просвет, что кричащую маму опутали четверо, – незавидную школьную мебель снося, с задних мест наступали и лезли, – топот многих звереющих ног, – над лицом появилась классрук, – покивала, – где Жанна, спросил он, и жаннин отец, подобравшись, разбил ему сразу весь рот, – не смутившись, он расхохотался горячею кровью, – посмотрел, как растаяла в толще воды, – отрубился, – очнулся, – Глебов-старший, державшийся чуть в стороне непростительно долго, – копивший, подумалось, силы, – подпираемый жанниным папой, отступавшей несомый водой, нёс его на себе вниз по лестнице к ходу во двор, – физкультура, качнулось в мозгу, – стометровка в осенних деревьях, – не такие кроссовки, – солнце лезвием прямо в лицо, – в паре с кем-то из сильных, – о, как безнадежно, – пятнадцать семнадцать, провал, – в спину врезалась стойка футбольных ворот, – вратарем он почти что и не постоял, всё слонялся в защитниках, – впрочем, решить, что бездарней, не мог, – было колко лопаткам, и зубы стучали не к месту, – пока кто-то плескал и плескал на него из канистры, стараясь достать до лица, в толчее набежавших он всё-таки выследил Жанну, принимавшую всё ровно так, как вчера, он-то знал, – о насмешливый тонкий клинок! – жизнь звала, – смерть звала, – небо низко брело над замусоренной спортплощадкой, – опоясанный метрами скотча, с заклеенным ртом, в пятнах кровоподтеков, закрывая невыспавшиеся глаза, он пустил подступиться огонь, чтоб хоть как-то согреться на этой безлюдной земле, – чтоб потом, три-четыре секунды спустя, доставая из дёсен осколки раздавленной ампулы и с трудом узнавая невнятный пришкольный окрест, с двух хотя бы шагов догадаться, о ком этот дым.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Гаричев Дмитрий

Родился в 1987 г. Окончил Московский государственный лингвистический университет; лингвист, переводчик. Публиковался в интернете. Живет в г.Ногинск (Московская область)....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

"ВОТ СЪЕЗЖАЮТСЯ НЕДОПРОЯВЛЕННЫЕ ДРУЗЬЯ…" (Поэзия), 171
"КОГДА ИЗМЫЛИТСЯ ХОРЕЙ…" (Поэзия), 162
ВЗЯТИЕ ОРЛЕАНА. (Проза), 138
ВЫЙДЕШЬ ЛИ В ПОЛНОЧЬ ПОСЛУШАТЬ КОТОВ… (Поэзия), 136
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru