Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

При реализации проекта используются средства государственной поддержки (грант)
в соответствии с Распоряжением Президента Российской Федерации
от 29.03.2013 г. №115-рп.

Сергей Кубрин

г. Пенза

УЛИЦА ПОБЕДЫ

Рассказы

Шипучки

Проводы моего детства выпали на душу одинокого района провинции. Я жил хоть и в городе, но не особо ощущал ритма жизни, гула машин или месива толпы в подземных переходах. У нас все было по-другому: тихо и спокойно, размеренно, с кострами по вечерам и светлячками в поросли вокруг дома. Мы с родителями жили в частном доме на улице Победы. Мне нравилось название нашей улицы, наверное, потому, что я всегда уважал лидерство, хоть и не стремился к нему особо. Улица была не большой. Каждый дом походил на предыдущий: одноэтажный, чаще зеленого цвета, реже – синего, с уставшей свисающей на петлях калиткой и завалинкой из бетона. Это сейчас уже домов нет, а на их месте возвышается рынок с торговым центром. Люди ходят за продуктами, и не подозревают даже по какому они идут месту. Мне нравилась улица Победы. Та, старая улица…

В девяносто седьмом лето обжигало, как никогда. Обгоревший в первый же солнечный день, я поддался-таки маминой сметане, скользко касающейся моих плеч. Сметану я ненавидел, как и все молочное. Но если мама сказала «надо», я не мог противиться. «Оно» частенько мне вредило, когда зазывали домой в девять вечера или при подъеме в детский сад. Но сегодня я знал, категоричное «надо» может обернуться вечерней прогулкой взамен. Ведь мама обещала.

- Сейчас еще маленько, - говорила мама и добавляла сразу, - обгорел-то обгорел.

Сквозь зеркало я видел свои красные плечи с размалеванной белой смесью. Казалось, от сметаны жгло еще сильнее, но через мгновение возникал легкий холодок. Чувствовал себя земноводным, сменяющим кожу. От перегрева появлялись непутевые мурашки, и я молил, чтобы не поднялась температура. Тогда точно никакой улицы не будет.

Какой рогатый заставил меня снять майку…

Рогатого искать не приходилось. Кто еще, как ни Валерка, мог надоумить меня погулять голышом. Валерка был моим ровесником, но ростом повыше, и голос его звучал на тональность ниже. Я уважал его и считал другом. Когда тебе пять лет, другом можно считать чуть ли ни каждого. Главное, чтобы тот не отбирал личные вещи и не бил по шее. Остальное – чепуха. К Валеркиной чепухе, потому, я относился нормально. Он любил называть меня профессором и улиткой. Профессор – потому, что я много знал и умел читать. А улиткой просто так. Бегал я быстро, и панциря никакого вроде не было. Однажды я его спросил, когда улитка уже прозвучала раз в сотый.

- Почемуй-то я улитка?

- Просто так.

- Просто так ничего не бывает.

- А у меня бывает, - и Валерка стукнул мне по затылку.

Клянусь, если бы дал в шею, я бы перестал с ним дружить. По затылку тоже неприятно, но терпимо. Я хотел дать сдачи, замахнулся, но друг меня остановил:

- Подожди, - буркнул он.

- Чего? – я и впрямь застыл, он каким-то гипнозом обладал, врать не буду.

Валерка задышал часто, задвигал ноздрями, как поисковая овчарка.

- Чуешь?

Я повторил носовые движения, но ничего не почуял.

- Смотри! – и Валерка показал в сторону магазина.

Был у нас на улице единственный магазин. Иногда я ходил в него за батоном и пряниками, если время суток позволяло. Непримечательный такой магазинчик с доброй продавщицей теть Зоей. Теть Зоя, как я сейчас понимаю, была единственным достоинством магазина. Ассортимент товаров не красовался величиной, а если и стояли на полках разноформенные баночки, они меня не интересовали. Куда больше я ценил жвачки с чупа-чупсами, но их почему-то редко завозили. А после свалившейся, как яблоко наземь, проверки из санэпидемстанции, их вовсе перестали продавать.

- Там микробы обнаружили, - объяснила мама.

А я не верил. И когда Валерка прямо вскрикнул: «Шипучки», без интереса выдал:

- Быть такого не может.

- Я те зуб даю, два дам, - пообещал Валерка.

Я посмотрел внимательно на выставленную челюсть.

- Зубы не подойдут. Они и так скоро выпадут.

- С чего же?

- Молочные, - знающе пояснил я, - так у всех, ты не исключение.

- Ну тогда на палец! На два пальца!

- На палец?

- Да, - решительно подтвердил Валера и помчался к магазину. Не думая долго, я помчался вслед.

Мы с ума сходили по шипучкам. Это такие леденцы, которые взрываются во рту и, как фитиль, сгорают шипением, покалывая. Я ел шипучки всего два раза: на Новый год вкупе с любимыми сладостями, и еще раз меня угощал Валерка. Я уже не вспомню, откуда он их тогда надыбал. Валерка умел находить то, что хочет. Я всегда его буду помнить.

- Ну! – гордо вякнул он! – Кто теперь будет сомневаться?

Я глазам не мог поверить. На витрине блестели они самые, крохотные разноцветные шарики. Калейдоскоп завертелся в глазах, я протянул было руки, но задел стекло, и теть Зоя, прежде добрая, обидно гавкнула:

- Витрина, осторожней ты!

- Сколько стоят? – спросил Валера.

- Кто? Шипучки что ли?

Мы хором кивнули.

- Пятьсот за штуку, - ответила продавщица и ушла, не дожидаясь, в уборную. Она знала, что у нас все равно нет денег.

Стояли на пороге, глотая слюни. И как Валерка учуял? От всплеска эмоций я аж вспотел, все отдергивая от мокрой груди майку-безрукавку.

- Да ты сними ее, чего мучаешься.

Сам Валерка давно уже щеголял без майки, я последовал примеру.

Солнце назревало. Первый час, по-моему, шел. Без майки, оказалось, куда приятнее – я повесил ее на плечо, а Валерка обмотал голову, став похожим на шахида. Ему не хватало только автомата, не обязательно настоящего, хоть игрушечного. Но ни того, ни другого у Валеры не было. Их семья была многодетной, и денег зачастую не хватало даже на еду. Валерка об этом никогда не рассказывал, но я слышал разговоры мамы с папой про Барабановых.

- Еще одного ждет, шестого.

- Куда им столько.

- Я бы тоже не отказалась от маленького.

Отец угрюмо молчал, обдумывая, нужно ли нам пополнение. Я-то не единственным был. Со мной обитала еще старшая сестра Катя, девятилетняя сладкоежка, любительница приключений и всего азартного. Временами она любила погонять вместе со мной и Валеркой, но большую часть времени Катя проводила со своими подругами. Я не знал их, и особо знать не хотел. Мне хватало Валерки. Он умел радоваться мелочам, даже если не держал их в руках.

- А шипучки классные, - облизываясь, цедил Валера.

Я кивал со своим избитым «ага», думая, как же заполучить долгожданную сосучку.

- Есть идеи, профессор?

Впервые за день Валерка назвал меня профессором. А то все улитка да улитка. Идеи хранились в моей головенке почти постоянно, и я предложил:

- Можно попросить денег у моей мамы, может, даст.

Но Валерка решительно покачал головой. Никак нет.

Не то, чтобы наша семья была до ужаса денежная. Но родители старались, чтобы мы с сестрой не чувствовали себя обездоленными. Я не знал, каково это, быть обездоленным, но мама уверяла, что не дай Бог это узнать. Она запросто могла бы подкинуть несколько сот, на пару шипучек нам бы хватило.

Но Валерка вот запротивился, хоть убей. Я догадываюсь сейчас о его гордости и независимости. Нет денег, так и просить не надо. Найди или заработай. Валерка пока не умел работать, но следопытом был отменным.

Мы просто брели с ним по старой улице, пиная друг другу камни. Иногда камень улетал на обочину, приходилось подбирать его и снова возвращать на поле битвы. Скучно шататься без дела, ничего не скажешь. Но летом наш детсад не работал, и мы куковали, как могли. Я любил детский сад, и воспитатели меня любили. Так сложилось, и складывается, слава Богу, до сих пор, что я везде любим и ожидаем. Поэтому, когда тем же летом, мама забрала документы из детсада, я по-настоящему взгрустнул. Не хотелось расставаться с успевшими стать родными стенами, комнатными растениями, аквариумными рыбками и ребятами. Но мне в июле исполнялось шесть лет, и мама сказала, что можно идти в школу. Я согласился, ожидая от школы новых ощущений. Я, в отличие от Валерки, любил жить мечтами и надеждами.

Он же, сколько я его знал, постоянно выглядел взрослым скупердяем, отрицающим волшебство сказок и возможность исполнения желаний от падения звезд. «Никогда и никому не верь», – любил он повторять. И вот он шел сейчас, склонив голову, и каждый его шаг наполнялся безверием.

- Да ну блин, - рявкнул он злобно, и швырнул камень в кусты черноплодки. Я остановился, оттягивая гибкий куст с ягодами. Через минуту уже мои губы стали темно-фиолетовыми, а Валерка даже не притронулся к рябине. Все его вкусовые рецепторы напряглись, ожидая любимую шипучку.

- Не бухти, подумаешь, не поедим мы этих шипучек. Не больно-то и хотелось.

- Тебе, может, и не хотелось. А мне они снятся!

Я вспомнил свои сны. Который день мне появлялся необитаемый остров с пальмой. Никаких шипучек.

- Скучно, - Валерка, долго не думая, отправился за камнем в кусты.

Я остался наедине с солнцем. Лучи пригревали меня, хотелось поплескаться где-нибудь. С закрытыми глазами я представлял себя путешественником, сражающимся с беспокойным характером океана. В детстве мне часто лезли в голову мысли, гораздо чаще, чем сейчас. За некоторые мне стыдно до сих пор. Я бы обязательно рассказал вам о нескольких самых чудаковатых, но тогда меня окрикнул Валерка. Взбудоражено и резко, чтобы я торопился.

- Сережка, сюда, быстрей!

Перепугавшись, я кинулся на голос. Валерка, приметив меня, схватил за руку и указал вглубь кустов. Я прищурился: солнце нагло лезло в глаза, пеленало картинку мира. С трудом, но разглядеть все-таки получилось…

Вот так находка выползла!

В кустах валялся мужик, растопырив руки с ногами. Мы никогда его не видели раньше. Валера сделал шаг вперед, но я его остановил.

- Он же мертвый!

- Ты рехнулся? – Валерка посмеялся, но все же замедлил шаг.

Я глаз не сводил с пришельца.

- Пошли вместе, так спокойнее.

Мы взялись за руки. У меня вдруг задрожала рука, но я тут же справился со страхом. Не хотелось падать в глазах нерушимого Валерыча. Мужик храпел, сопение его резало слух.

- Может, он зомби, - мне почему-то безумно хотелось, чтобы незнакомец оказался кем-то страшным.

- Не мели чепуху. Он просто пьяный.

Я не знал, как пахнет алкоголь, но Валерке поверил. Тот много знал по ряду спиртного. Он даже курить пробовал, предлагал, но я отказался.

Валерка решил не медлить, приблизился к мужику и пнул его ногой. Безрезультатно. Мой друг насторожился, а не труп ли, на самом-то деле. Я почувствовал себя в очередной раз самым умным, но Валерка так просто не сдавался. Присел на корточки, чтобы лицо мужика виделось лучше. Зачем-то приложил два пальца к шее, подождал и заключил вердикт:

- Живой.

- Почему?

- Вены пульсирует, и дышит он.

В принципе, я не расстроился. Ну живой, так живой.

- Пьяный, по-любас пьяный.

Мы сели с Валеркой на траву. Я, Валерка и спящий алкаш. Трава дыбилась и возвышалась. Оторвав пару колосков, принялся жевать их, как корова. Мне безумно нравился травяной сок, кисло-сладкий, иногда жгучий, иногда горьковатый.

- Нафиг ты ее жрешь?

- Попробуй, знаешь, какая вкусная.

- На нее собаки мочатся, а ты в рот тянешь.

Я об этом как-то не подумал сразу, но траву не выплюнул. Махнул рукой – подумаешь, собаки. Валерка усмехнулся и, видя мое безразличие к грязи, тоже зажевал натуральный салат.

Хорошо было, спокойно тогда. Летали бабочки, стрекозы крокотали, свистел калейдоскоп птичьих песен. Поддавшись кумару, я закрыл глаза, задремал, расслабился. Странное ощущение… вроде и жизнь вокруг все та же, а вроде и нет. Да и не было никакой жизни тогда, в мои пять лет. Ни машин, ни шумных улиц. Тихое захолустье, одинокое и забытое. А, может, это и была жизнь. Кто ее поймет…

Клянусь, еще бы пару минут, я свалился и уснул. Но отважный Валерка помешал мне встретить сон. Как обожженный, он вскрикнул испуганно, толкнул меня в плечо. Несильно толкнул, но я, расслабленный, принял толчок на ура и все-таки повалился.

- Всатвай, вставай! – кричал друг.

Нервно я встал на ноги, не понимая ни капли.

- Чего ты? Орешь чего?

- Смотри, - уже тихо шепнул Валера, указал на алкаша.

Алкаш ворочался, потягивался и что-то бормотал. Он хотел подняться с травы, но не выходило. От этого, бурчание его наполнялось баритоном злости, и мужик начинал реветь, как зверь. Так рычала Валеркина собака в один вечер, когда к ним в дом пробирались воры. Сам слышал.

А мужик тем временем уже заметил наше присутствие. На секунду он заткнулся, а после потянул к нам руки.

Не раздумывая, я бросился бежать. Трусливым я был, хоть убей. Но Валера опять схватил меня за плечо. Стоять, не рыпаться.

- Погнали отсюда, пока живы.

- Ты дурак? Это же такой шанс.

- Какой шанс? - не мог я понять.

И Валерка все прояснил. Без капли страха он наклонился к мужику, дернул головой, вроде спросил: «Что надо?» Алкаш пробубнил непонятное, но желание его подняться было прозрачнее любых слов. Руками он пытался опереться на землю, создать опору, но бессильные руки с прошмаренной алкоголем кровью, разрушали все надежды.

- Подняться хочешь? - издевательски спросил Валера.

Мужик пыхтел, пробовал сначала.

- Мы тебе поможем, - обрадовал Валерка, глянул на меня, - правда поможем? Я развел руками, мол, конечно, поможем, если понадобится.

Мужик уставился на нас. То на Валерку, то на меня смотрел, как подбитый щенок. Валера ухмылялся противно. Я не любил его ухмылку с беспорядочно торчащими зубами.

- Но у нас есть условие.

- Аое?… - промямлил мужик.

- Нам нужны деньги, пять тысяч хватит. Даш на дашь.

У меня прямо вытаращились зенки. Я не знал, что именно можно купить на пять тысяч. Но на десяток шипучек хватило бы однозначно.

Сейчас бы на пять штук я мог купить неплохой телефон. Но денежная реформа тогда еще не стукнула. Только приближалась…

Мужик помедлил, он матерился, но невнятное произношение сглаживало срамоту его лексикона. Через пару-тройку словечек, он принялся шарить в карманах и, наконец, вынудил на свет заветные бумажки. Пять тысяч не набралось, что-то между.

- Ате…, - мужик швырнул ее и та, слава Богу, не было ветра, нежно прилегла на траву.

Валерка спокойно принял оплату, спрятал к себе в карман. Он подмигнул мне, не сдерживая счастья. Следопыт нашел свою добычу.

Мы пытались поставить мужика на ноги, но какой там… Его и с места сдвинуть было тяжело. Кряхтели и потели, дергали за руки, отчаянно питались воздухом, запыхавшиеся. Мужик ругался, указывал непонятно, как его лучше брать. Но ничего не помогало, мертвым грузом он лежал и вонял перегаром. Тут Валера не выдержал и предложил оставить алкаша одного.

- Тогда мы вернем деньги?

- С какой стати? И не подумаем.

Жалко было оставлять беззащитного пьяницу, но мы все равно ушли. Ожидание встречи с шипучками парализовывало любое чувство сострадания.

На этот раз теть Зоя куда приветливее общалась с нами. Мы сразу показали деньги, и та даже не удивилась, откуда мы их взяли. Тогда всем были нужны деньги. Настолько, что цена шипучек росла с каждым часом. Вместо «пятьсот» за них просили уже «семь сотен».

- А вы что хотели? - улыбнулась теть Зоя, - к вечеру всю «тыщу» отдадите. Мы не стали спорить, денег – предостаточно. Взяли шесть штук, каждому по три. Все честно, все по совести. Ели прямо у магазина, за углом, чтобы ненароком не пришлось делиться. Шипучки таяли во рту, взрывались, тарахтели, остро пощипывал язык, царапалось небушко.

Кислятина обволокла весь рот, наслаждения уже не ощущалось. Валера жадно поедал долгожданную конфету. Я не противился, пусть бежит впереди. Мне как-то безразлично. Главное, что еще одна шипучка лежала в кармане. Что еще нужно для счастья…

Довольные, сидели на кирпичах, раскаленных солнцем. Валерка учился свистеть, совал пальцы в рот, круглил губы, но ничего не выходило. Я свистел просто губами, не громко, но ровно.

- Не свисти, денег не будет, - предупреждал Валера.

Он злился, что не умеет свистеть, а я на зло продолжал.

- Да ну на фиг, - он окончательно замолк.

После и я заткнулся. Мы сидели в тишине. Я вовсю уже ощущал, что обгорел. Плечи покрылись неприятной жареной корочкой. Низко летали ласточки, от затянувшейся духоты назревал дождь. Скучно было сидеть, но занятий не находилось. Спас нас появившийся Бука.

Бука – Костя Буковской, был нашим ровесником. Все мы были ровесниками. На Победе он появился около месяца назад. Говорили, что семья его переехала из соседней деревни Алексеевки, о которой я понятия раньше не имел. Бука часто рассказывал о деревне, о коровах и лошадях, о посадке картошки на Девятое мая, о рыбалке в четыре утра.

- Тогда зачем вы сюда приехали? – спросил однажды Валера.

У нас, понятно, не деревня, но и город какой-то неполноценный. Так, середнячок, все та же сельская местность. Только дорога вдали с редкими машинами и заводы, почти все закрывшиеся.

- Дом продали, хозяйство трудно вести.

- И большое хозяйство?

Бука поразмыслил тогда и кивнул. Он не особо много разговаривал, предпочитал больше слушать или вообще отключаться от разговора. Был он и с нами, и нет одновременно. Задумчивый, себе на уме, но не псих.

- Мы тоже хозяйством богаты, правда, Серег?

- Угу, - с гордостью ответил.

- Какое же у вас богатство? – спросил Бука.

Валерка вытащил единственную шипучку, а я достал пару. Бука равнодушно глянул, пожал плечами.

- И что?

- Не понял… это же шипучки.

- Шипучки? – переспросил все так же без интереса Бука.

- Они самые. Ты не пробовал что ли.

Бука покраснел, отвернулся. Ну правильно, откуда у них в Алексеевки могли быть шипучки. Я бы мог угостить Буку, но шипучки – это не семечки, так просто не расстанешься.

- И что, дорого они стоят, шипучки ваши?

- Сейчас уже семьсот.

Бука почесал затылок, будто хотел вычесать из него деньги.

- Да брось, мы тут место одно знаем, денежное, - и Валерка рассказал всю историю с «пьяной копилкой». По мере рассказа Бука только вдохновлялся. Он дрыгал ногой, не терпя отправиться за бесплатным сыром.

- И мне даст?

- Ну только пообещай ему, что поставишь на ноги.

Бука согласился, мозг его окрасился надеждой. Мы пошли с ним вместе. Надеялись, что и нам опять перепадет.

Бука почти бежал, вприпрыжку, подгоняя и нас. «Куда, куда дальше?» А мы усмехались, специально замедляя шаг. Пусть помучается от нетерпения. Бука сказал, если мужик хотя бы тысячи три даст, то можно купить несколько шипучек, а на остальные Пепси-Колы. Вот радость-то будет. Бука шел и болтал сам с собой, обсуждая возможные перемены в покупке. Я ни разу еще не видел его таким счастливым, и от этого улыбался сам.

Но, когда мы дошли до места, Букино счастье улетучилось. Мужик все еще лежал, воняло от него еще сильнее. Я подумал, может от запаха у Буки пропало настроение. Тот в одну секунду посмурнел, охладел, чуть не заплакал. Не смотря на нас, он убежал, а мы с Валеркой только развели руками.

- Да он придурок, я сразу это понял, - недовольно кинул Валера.

А я только смотрел вслед убегающему Буке, уменьшающемуся в размерах, скрывающимся за поворотом. Ничего не могли понять, вообще ничего… А позже мы узнали, что пьяный – это отец Буки. Любитель алкоголя, он напивался почти каждый день, и все еще не мог найти работу в нашем захолустье.

Вечером мы пришли к Буке, звали на улицу. Но Бука не пошел, сказал, что хочет спать. Он прятал заплаканные глаза, кусал губу, все ждал, когда мы, наконец, уйдем. Я предложил ему шипучки, но и тут Бука помотал головой. Потом его позвала мама, и он скрылся.

С того дня мы приняли Буку в нашу компанию. Но о шипучках больше речь не заводили. Эту сладость я перестал любить, да и по сей день ненавижу.

Бука

Бука объявился через неделю. Улыбчивый и, как всегда, аккуратный – в выглаженной полосатой рубашке, заправленной в шорты и сандалиях. Поздоровался, сел на бордюр, предварительно стряхнув с него пыль. Мать приучала его к чистоте, объясняя разницу между селом и городом.

- В городе все по-другому. Ты на отца не смотри.

Бука следовал указаниям, носил в кармане расческу и носовой платок. Валерка усмехнулся, заметив, как тот вытирает обувь специальной щеткой, пропитанной кремом.

- Откуда у тебя?

- Дома взял.

- И зачем?

Бука промолчал. Сандалии блестели, переливались. Жара не спадала.

Мне нравился Бука. Он не балаболил без причины, когда надо – говорил. И аккуратность его выделяла. Валерка же, напротив, считал новенького выпендрежником.

- Давай ему устроим темную, - предложил он, пока Костя бегал домой за мячиком. Решили поиграть в футбол.

- Хватит уже, устроили.

Валера, кажется, забыл о шипучках.

- Можно подумать… что он выпендривается? Расфуфыренный весь, блатной. Да я, знаешь ли, не хуже.

- Знаю-знаю, - улыбнулся.

Валерка завидовал. Иногда он признавался, что устал ходить в одной и той же футболке. Обновка всегда заставляла ждать. А тут Бука, деревенский парень, с отцом-пьяницей, щеголяет, как принц, светится. «Черт бы его…», - пробубнил Валера.

Мячик оказался резиновым. Такие валялись у нас в детском саду. Их приятно было продавливать пальцем, до предела, а после – возвращать прежнюю форму. Возникал необычный звук. «Блу-буум». Как новогодняя пробка из-под шампанского.

- Другого не нашлось?

Бука пожал плечами. Играли в «одно касанье». Долго спорили, кому стоять в воротах. Я футбол не очень любил. Играл неважно, часто промахивался, когда бил, и что самое обидное – мог пропустить мяч между ног. Это всегда вызывало смех, и Валерка, казалось, специально норовил ударять так, чтобы потом смеяться. Моя кандидатура почти не рассматривалась. Валерка сразу отказался.

- Я хороший нападающий, что мне ваши ворота.

Бука согласился, и сказал, что мечтает стать вратарем, выступать за Локомотив.

- Ну-ну, - улыбнулся ехидно Валера и подмигнул мне.

Я не любил его подмигивания. Обычно при этом Валерка что-то замышлял.

Играли. Валера пасовал, я делал обратный пинок. Мячик послушно то взлетал, то ударялся о землю. Бука сосредоточенно следил. Согнувшись, сжав кулаки, он готов был в любую секунду проявить реакцию. Но Валерка медлил. Я тоже не пинал в ворота, решив оставить долю наслаждения другу.

Играть было не удобно. Частые бугры, ямки, земляная насыпь заставляла вечно смотреть под ноги. Иначе упадешь. Мне, конечно, это шло на руку. Каждый раз, пропуская мяч, я винил неровную поверхность, годную разве что для фундамента будущего дома. И ворота не лучше. Вбитые наскоро колышки и гнилая, прибитая к ним, доска. Мы, конечно, собирались построить хорошую площадку, но каждый раз атаковала лень. Да и с инструментами – беда…

Валерка сделал очередной пас. Спокойно принял мяч, ударил выше обычного. Мяч взлетел высоко-высоко, я сам не ожидал, что способен на подобные финты. Втроем подняли головы. Крохотная точка сначала зависла в воздухе, потом стала увеличиваться, все больше и больше, а когда достигла нужного уровня, Валера, долго не раздумывая, совершил удар.

Я. Валера. Бука. Солнце довольно обжигает. Все замерло. Тишина.

Мяч летит подобно пуле. Бездумно, скоро, убийственно…

Бука, оценив момент, прыгнул, потянулся. Я подумал, будет гол. Валерка довольно следил за развитием.

Мяч угодил в «девятку». Шаткая конструкция ворот не выдержала удара. Стойки разъехались, доска грохнулась, а вместе с ней и несчастный Бука. Здесь же донесся шум. Любимое «блу-буум» превратилось в глухой свистящий краткий взрыв. Мячик лопнул, встретившись со старым ржавым гвоздем.

Бука не шевелился. Я подбежал, нагнулся – живой.

Поднялся сам. Хотел помочь – отказался. Прихрамывая, держа одну руку согнутой в локте, грязный, с заметной дыркой на шортах – уходил он домой. Бедный-бедный Бука.

- Что ты наделал? – кричал я на Валерку.

- Спокойно, братишка. Я же не специально.

- Не специально. Ты же хотел ему навредить. Хотел ведь? – я рискнул схватить его за воротник, но тут же почувствовал обратный крепкий хват. Валерка больно сжал мои руки, как удав мышонка. Я вспомнил, с кем имею дело. Освежился.

- Даже если и я, какая разница? Пусть Букашка знает свое место.

Я промолчал. Дышал быстро, с обидой, с жалостью перед Букой. Сколько можно его допекать. Развернулся и ушел. Обижаться я не умел, но решил научиться. Пора уже.

Успел догнать Буку. Он не торопился возвращаться домой. Мать, должно быть, не слишком порадуется грязному растрепанному сыну.

- Бука, подожди.

Он остановился. Растерянно, чуть не плача, смотрел.

- Что теперь делать?

- Хочешь, я принесу тебе шорты? У меня есть, с Микки Маусом на карманах.

Шорты дожидались моего дня рождения. Светло-коричневые, в клетку – модные и дорогие. Я, правда, не знал, сколько точно стоят, но хотелось думать, что дорого. Тогда еще мне казалось, если дорого – то хорошо.

- Не надо…, - с грустью протянул Бука.

- Как хочешь…

Бука потерянно осматривал ровную полоску на джинсе. Нитки свисали бахромой, чуть потянешь – еще больше разорвешь. Взглянул на меня, подумал, может, и впрямь попросить шорты. Но промолчал.

- Твой Валерка за все ответит.

- Он не мой.

- Дурак ненормальный.

- Он же не специально, - я хотел верить, что это действительно так.

Бука шмыгнул носом, плюнул под ноги.

- Вы думаете, я модничать люблю. Одеваюсь тут, красуюсь. Ага, думайте, - почти плакал Бука, - да я, вы бы знали, терпеть не могу все эти вещи. Сядешь на трубу – грязный, за яблоками полезешь – испачкаешься. А потом, потом знаешь что? Знаешь? – повторял он.

- Ругаются, да?

- Еще как. Я миллион раз просил гулять в обычных штанах, в рубашке старой.

- И?...

- И, - повторил Бука, - хоть бы хны. Мама думает, в городе нужно чистым ходить. Это у нас в деревне как хочешь, так и одевайся. А в городе, как в королевстве, блин.

Я рассмеялся. Бука сначала недовольно следил, после тоже усмехнулся.

- Ну вот видишь, у тебя обычные шорты. Я тоже могу такие же носить, и ничего страшного.

Я похлопал его по плечу.

- Надо идти, - сказал он. Все равно не избежать наказания.

Мы пошли вместе. Хотелось поддержать его, хотя бы до калитки успеть вселить бесстрашие и долю стойкости в предстоящей нравоучительной схватке с матерью. Хотя, конечно, ничего я не вселял. На месте Буки я сам бы трясся, как потерявшийся в лесу заяц. Но Бука шел уверенно, скоро. Так часто бывает. Когда впереди опасность, невольно кидаешься первым.

День тянулся невыносимо долго. Мы с Валеркой гуляли поодиночке. Видели друг друга, но не решались поговорить. Я строил в песке крепость, Валера баловался спичками. Выскреб где-то целую пачку коробков и поджигал поочередно. Мне нравился мощный, но быстро умирающий, огонь. Вместе с огнем умирала и обида… Мы помирились. Валерка признался, что хотел попасть в Буку, но не сильно, ради смеха прижечь мячиком по ноге или, если удастся, по шее. С воротами вышло случайно. Я поверил…

Удалось помириться и с Букой. Валера извинялся, отводя глаза. Бука решил забыть о случившемся. Вышел в стареньких тренировочных штанах с оттянутыми коленками и выцветшей футболкой с олимпийским мишкой посередине. Его волновало другое. Он признался, что устал, что больше не может жить в городе. С нами интересно, но там, в Алексеевке, у него остались друзья, к которым он больше привык, да и речка есть, рыбалка зовет, коровы и лошади, куры, в конце концов. После Букиных рассказов о деревне мне тоже захотелось там побывать. Я понимал Буку, но что поделать…

- Помогите мне убежать, - сказал он.

Валерка сразу приободрился. Любая запредельная идея будоражила его, добавляла энергии. Я не знал, что ответить. Развел руками, продолжая слушать Буку.

- Я знаю, с вашего автовокзала в пять утра ходит автобус. Прямо до Алексеевки. А где этот вокзал, я понятия не имею. Помогите, ну, ребята-аа.

Просил так, что отказать было невозможно.

- А деньги? Билет же нужен.

- Деньги, - растерянно произнес Бука, - да, вот с деньгами, засада.

Валерка метнул взгляд в мою сторону.

Не сказать бы, что у меня были деньги. Но я любил складывать в коробку из-под папиного одеколона мелочь. Понемногу, как придется, там накопилась, наверное, порядочная сумма. Мама иногда подбрасывала «копеечку» на мороженое, я покупал самое дешевое, а сдачу оставлял. Так и выходило…

- С деньгами я помогу, не волнуйся.

Бука улыбнулся, но помотал головой. Не хотел оставаться должным.

В итоге, договорились. Отдаст потом, как сможет.

Бежать решили ночью. Встречу запланировали у магазина.

Я не спал. Разделся, выключил свет, аккуратно сложил одежду. Мама удивилась, почему я достал кофту – лето же. Пришлось обманывать. «Если вещи всегда будут висеть в шкафу, они испортятся. Их моль съест. Надо время от времени проветривать». Мама удивилась, но спорить не стала. Оно и к лучшему.

Стрелка часов в форме кошки с моргающими глазами приближалась к четырем.

Пора.

Осторожно, справляясь со скрипучей кроватью, я поднялся. Темнота, свежая утренняя прохлада, песня цикад. Я чувствовал себя героем, который вот-вот совершит нечто важное: спасет мир, победит несправедливость. Улица померкла в тоске. Ни души. Одинокая убогая провинция. Уже светлело. Прежде чернильное небо окрашивалось серым, разбавлялось белизной.

Опаздывал. Валерка с Букой уже стояли у магазина, грызли семечки.

- Что так долго-то? – возмущенно спросил Валера.

- Так вот.

- Деньги принес?

Я достал несколько бумажек, протянул Буке. Он смущенно спрятал их в карман.

Торопились. Шли быстро, почти бегом. Бука волновался, что не останется билета. На плечах у него висел маленький рюкзак, внутри – вода и шоколадка. Дорога, пусть не долгая, но скучная. Есть захочется.

Бука гнал. Перешли на бег.

Я бежал последним, стараясь не спотыкнуться о случайную корягу. Дыхание сбилось, заколол бок. Предутренний невыносимо прохладный воздух обжигал нос, продирал горло. Еще чуть-чуть, немного, терпи.

Вокзал, наконец, появился. Я бывал здесь много раз. То сестра уезжала в лагерь, то прибывали родственники из соседних городов.

Стояли возле кассы. Суетливая цепочка очереди: ругаются, бранятся, спорят. Маленький Бука, не выдержав, прокрался незаметно сквозь орущую массу и, поднявшись на носки, протянул деньги. «До Алексеевки». Проворного Буку заметили, но оказалось поздно. Мы мчались уже к платформе, и все крики возмущения оставались позади.

До отправки пять минут.

Никогда не любил прощаться.

За какую-то неделю Бука стал мне другом. Он тоже потупил взгляд, подыскивая слова. Так и молчали. Только, когда водитель занял свое место, включил мотор, Бука очухался. Вытащил из рюкзака щетку для чистки обуви, протянул Валерке. Тот просто обезумел, сначала от удивления, потом от счастья.

Автобус тронулся. Барахлил сначала, стонал, то шепотом, то резким свистом. И с каждым метром, с каждой секундой, до того момента, как автобус полностью скрылся за поворотом, сердце сжималось, выдавливая слезы.

И не зря.

Уже утром мы узнали, что Алексеевский автобус попал в аварию. Вышел на встречную лоб в лоб с КАМАЗом. Про выживших ничего не упоминалось. Фактом не хотелось верить. Бука, Букашечка, бедный ты мой друг…

В обед мама сказала: «Одевайся, пойдем в больницу. И Валерку захвати».

У двери стоял пакет с фруктами и соком. Я задышал часто и облегченно.

Слава Богу.

Голиаф

Бука отлеживался в больнице с переломанной рукой. В палату нас не пустили. Тихий час. Мама передала пакет его отцу. Мы с Валеркой попрятали глаза. Стыдно. Отец Буки поздоровался, улыбнулся. Добрый, душа на распашку, подарил колоду карт. «Играйтесь, на здоровье». Он, конечно, не помнил того случая с деньгами. Карты брать не хотели, неудобно. Но мамы рядом не оказалось – встретила знакомую в регистратуре. Никто не мог помешать. Взяли, поблагодарили. Карты оказались с голыми тетками – давно о таких мечтали.

О нашей помощи Буке все-таки стало известно. Тайну выдала старая теть Валя – противная старушонка, жившая неподалеку. Ее недолюбливала вся улица. Сгорбленная, с палочкой, себе на уме, ходила она целыми днями, нашептывала непонятное и посмеивалась в сторону. Валерка говорил, она ведьма. Я верил в призраков и колдунов, поэтому теть Валю побаивался, старался на нее не смотреть. Однажды, встретившись взглядами, я просто остолбенел. Старушка поджала губы, наморщила лоб – миллионы волнистых морщинок, глубоких, будто вылепленных нарочно, затягивали в себя.

- Иди куда шел, - протарахтела она. Потопала дальше, а я, как вкопанный, остался на месте. Ноги не слушались, руки онемели. Рассказывал потом маме, она строго-настрого запретила пересекаться с теть Валей. «Порчу наведет, осторожней». Такие вот дела…

Не спала теть Валя и той ночью. Куда ее понесло так рано, а, может, в окно увидела. Какая разница. Подошла к маме и выдала до мельчайших подробностей сцену побега. Узнали и родители Валерки. Так мы попали под наказание.

Самым страшным являлся домашний арест. Мама не разговаривала. Хмуро косилась иногда, я отворачивался. Думал, то ли правду рассказать, то ли придумать историю, снимающую обвинение. Но тогда мама непременно бы пошла к Валеркиным родителям, узнала, какие просветления на их фронте. Если бы я только мог связаться с Валерой, чтобы давать одни показания. Телефона в доме не было, про голубиную почту я не знал еще… да и птиц надо сначала найти.

Арестовали. Так и знал.

- Никакой улицы.

- Надолго? – у меня еще хватало совести торговаться.

- Надолго.

Я взгрустнул сначала, но пришел к выводу, что мама не умеет долго ругаться и обижается исключительно в воспитательных целях. Так оно и вышло.

Арест плавно переносился из дома на свежий воздух.

Пришлось продавать викторию. Сидеть на завалинке, охранять ведра, предлагать товар а, при случае, если покупатель найдется – срочно стучать в окно. Тогда мама должна выглянуть и окончательно совершить куплю-продажу. Идея мне понравилась. Особенно, когда мама сказала: «Пошли, продавцом будешь». Я представил себя за прилавком магазина, с весами и гирями, со счетами и кучей денег на сдачу. Позади – стеллажи с продуктами: сладости, печенья, конфеты, лимонады. Сам, важный, неторопливо прогуливаюсь в белом халате, на голове – колпак. Все, как положено по мерам гигиены.

Вышло иначе. Небо хмурилось, прозревал дождь. Уже покрапывал, но не сильно, больше пугал, напоминая будто о своем существовании в эти томительные жаркие будни. Я съеживался. С ногами сидел на завалинке, грыз семечки, разглядывая подаренные карты. Голые женщины, все до единой, улыбались коварно, иногда показывали язык. Вот, бесстыдницы. Меня интересовало другое. Я не понимал еще, какая сила кроется в обнаженных телах, в каждом миллиметре изгиба руки, в длинных ногах с манящим неизвестным внизу живота. Магнитом притягивали рисунки. Тридцать шесть взвинчивающих сознание образов…

Иногда меня отвлекали. Проходили женщины с детьми, моими ровесниками или младше. Спрашивали, сколько ягоды стоят. От балды называл запредельную сумму, чтобы только отвязались, чтобы поскорей уже вернуться к женской красоте. Но покупателей, как мух на варенье, скопилось. Очередь выстроилась. Я спрятал карты. Работаем.

- Сколько за ведро?

- А сколько дадите?

- Ишь ты какой! – изумлялась женщина.

- Какой?

Ответа не следовало. Уходили. Мне бы поскорей разделаться с этими ведрами, домой вернуться, а там, может, и наказание смягчат. Но я выделывался, насколько мог.

- Дорогие ягоды?

- Даром отдаю!

- Да ладно?

- Ладно-ладно. Берите, ох, и вкусные ягодки.

Прохожие смотрели недолго, осмысливая мое предложение. Медлили. И как только тянули руки к ведру, я отодвигал его, хохоча:

- Шутка! Шучу я! За миллион отдам.

Обиженные покупатели уходили, ругаясь. Никому не нравится, когда халява так же просто уходит из-под рук. На самом деле, ягоды жалко было продавать. Крупные, наливные, красные в бледно-желтую точечку, так и хотелось съесть их зараз. Четыре ведра я бы не осилил в одиночку, но можно ведь поделиться с Валеркой или, на худой конец, с сестрой. Я знал, что дома виктории осталась выше крыши, что хватит и на варенье и так поесть. Но хотелось, чтобы «выше крыши» стало еще выше, выше неба, выше звезд.

Выглянула из окошка мама. Поинтересовалась, как продвигается торговля. Растерянно кивнул в сторону нетронутых ведер. Никак. Мертвая тишина. «Ну, посиди еще, посиди», - сказала и спряталась обратно.

Посиди. Что она, думает, я продавец от природы?

Пересматривал карты по десятому кругу. Бережно гладил за края, прикасался губами. Увидел бы кто, наверное, засмеял. Но улица в один миг оскудела, приутихла. Ни покупателей, ни прохожих. Засыпай без страха.

Я закемарил. Одним глазком старался, но получилось как всегда глубоко, рухнул в прорубь затяжного сна. Так обычно происходило по утрам, когда мама будила в детский сад. Недовольно натягивал одеяло, выдавая глухое и растерянное «ага… встаю», а сам плевал на дошкольную обязаловку и продолжал наслаждаться сочными детскими фантазиями. Обычно мне снился остров с пальмой. Но не такой остров, как на картинках рисуют – половина шара торчит из-под воды, песок, сундук с золотом… Нет. Остров с трещинами, внутри – огненная лава, и одинокая пальма клонится, не зная, что делать. Я ее пытался спасти: выкапывал, корни дергал, пересаживал…

А потом… потом все прерывалось. Я уже чистил зубы, ополаскивал лицо водой, и каждая капелька казалось соленой, морской, ядовитой.

Разбудили меня и сейчас. Резко я вскочил, пытаясь понять, что делаю на улице. Ведра, виктория – память пробуждалась. Но окончательно я проснулся, будто обжегся огненным чайником, только при виде теть Вали. Она сидела рядом, довольная, с желтыми кривыми зубами, в цветастом платке. Щурилась, крутила в руках плетеную многоцветную веревочку – я подумал, так наводится порча.

- Что вам? – резко спросил, сосредоточенный, чтобы при случае смог убежать.

- Ух ты, какие мы грубые.

Она нравоучительно зацокала.

- Ягоды вот продаю, - пытался заговорить колдунью, чтобы отогнать чары.

- Да вижу, Сереженька, вижу…

Откуда она знает мое имя? Точно ведьма.

- Сколько за ведро-то?

- У мамы надо уточнить.

- Ну уточни, а я пока за деньгами сбегаю. По любой цене возьму. Я не сажаю ничего уж давно, спина болит, ноги коченеют, вот и скупаю то картошку, то ягоды. А куда деваться…

Она долго и много говорила. Я старался отвлечься, думать о пальме, о волнах, о голых тетках, о чем угодно, только бы не попасться на заколдованное слово. Когда ведьма ушла, я вдруг понял, что все ее слова отчетливо помню. Мало того, они вертятся в голове, переливаются, звенят. «Жизнь такая… сумасшедший дом… черт бы побрал… старая-престарая конура…». Я помнил все, но «черт, который должен кого-то побрать» испугал предельно сильно. Неужели меня? Раскрыл рот, задышал часто, понимая с каждой секундой, куда я влип, и что теперь будет.

В лучшем случае, думал, превращусь в крысу или курицу, стану клевать пшено, а потом меня заколют и сварят суп. Лучше уж тогда в духовке запечь – вкуснее.

Срочно был нужен Валерка. Он точно знал какое-нибудь словцо от сглаза и порчи. Но Валерка сам взаперти – мне еще повезло. И как я оставлю ягоды. Хоть у нас и не преступный район, но ведь всякие проходят. А ягоды красивые-красивые. Упрут и глазом не моргнут.

Пришлось разбираться самому.

Мне всегда казалось, когда я думал о порче (а думал я о ней, как замечал теть Валю), что для полного ее воздействия нужно время. Час, два, может больше. Время требуется колдунье или колдуну, чтобы добиться желаемого. Руками поводить, пошептать вдобавок, увеличить силу зла. Логика моя оказывалась простой. Если все зависит от ведьмы, нужно ведьму эту уничтожить. Хотя бы на время.

Идеи рождались моментально. При опасности я на удивление быстро соображаю.

Все просто. У нас дома недавно завелись крысы. Или мыши, я не очень разбираюсь в грызунах. Видел одну – черную, длинную, с розовым хвостом и костлявую. Изголодалась, наверное. Папа ставил мышеловки, подкладывал кусочек сыра и все предупреждал:

- Смотри, осторожнее. Вот здесь – мышеловка, не нарвись.

- А что будет?

- Пальцы отрубит, и станешь маленьким уродцем.

Папа смеялся, а я жалобно смотрел на ловушку. Бедные мыши, они ведь умирают. Хотел перепрятать убийственную штуку. Но каждый раз, как только задумывал, прибегал радостный папа и, почти прыгая, ликовал: «Поймал-поймал. Еще одну. Здоровенную!» - показывал руками размер и казалось, что поймал не мышь а речную щуку или крокодила. Но крысы не исчезали. Раз за разом срабатывала мышеловка и довольный папа превращался в разъяренного охотника. Решил травить ядом.

- Фосфид цинка подойдет, - сказал.

Я ни одного слова не понял. И банка с четко выведенной надписью «Голиаф» еще более смутила. Какой Голиаф… Читать я уже умел, правда, по слогам, по буквам. Думал, может, прочитал неправильно. Папа объявил, что средство импортное, в России выпускают, но мало. Нашел по огромному знакомству – случай выпал. Действует моментально.

Одним словом, я решил отравить теть Валю «Голиафом».

Ну а что… Откуда я мог знать, что «действует моментально» подразумевает еще и «смертельно». Коробка с ядом валялась во дворе, около сарая. Я быстро притащил ее к ведрам. Светло-серый, с голубым оттенком, порошок. Похож на морскую соль. Нужную дозу я не мог определить, но подумал, раз крыс – много, а «Голиаф» - один, значит, на одну крысу по одной щепотке. Теть Валя, хоть выглядела и маленькой, казалась крупнее любой крысы. В ее ведро я насыпал десять горстей, а после добавил две контрольных. На всякий случай.

Ядом протирал каждую ягоду. Тщательно, чтобы впитались. А то вдруг не получится. Лучше сейчас постараться, чем потом в курятнике кудахтать.

Убедившись, что яд в нужном ведре, а «Голиаф» спрятан, я постучал в окно.

- Чего тебе? – спросила мама.

- За сколько ведро отдавать?

- А что, покупатели нашлись?

- Да…, - протянул.

- И где же они?

- Где-где, теть Валя пошла за деньгами. Придет сейчас.

- Какая теть Валя?

- Ну какая? Наша. Ведьма которая, - я прошептал неслышно.

Мама, ну соображай быстрей. Вдруг я умру.

- О, Господи, - испугалась мама. Этого еще не хватало. Не бери с нее денег, скажи, бесплатно.

- Ага, как это? А деньги?

- Не бери, соседка же.

Мама спряталась. Я остался. Подумаешь, соседка. Вспомнил, как однажды воровал вишню у Галкиных, так меня баушка их отпорола, пригрозив, что в следующий раз оторвет руки. А тут на – щедрая душа. Ничего не понимал.

Руки пахли ядом. Вытирал лопухами-подорожниками. Зелень аккуратно приставала к ладоням, окрашивала летней краской.

Она пришла. С палочкой, сгорбленная, уже без платка.

- Ну, сынок, за сколь отдашь?

- Да мы тут подумали, - нехотя отвечал, - мы соседи, живем рядом, берите за так.

- За так? Отдашь прямо?

- А то!

Как же хотелось взять деньги. Ради колдуньи что ли ягоды выращивали? С другой стороны, может, обрадуется, смилуется, порчу не нашлет.

Хотя какая разница… яд, должно быть, полностью впитался.

В тот день я продал еще одно ведро. Молодая парочка торговалась недолго. «Она беременная, - зачем-то пояснил муж, - полезно».

Вечером, когда пили чай, я спросил маму:

- Почему теть Валя деньги не должна платить?

- Я же сказала, она соседка.

- И что, мы продавали диван Ивановым. Деньги они отдали. Все честно.

- Что-то ты больно умным стал, - заметила мама. - Не забывай, ты наказан.

- Ну, мам… давай деньги возьмем. Хочешь, я схожу, попрошу.

Сам представил, вдруг идти придется. Испугался, насторожился, рот закрыл.

- Совсем что ли? Ведьма она! Понял?

- И что?

- Наведет порчу, узнаешь. Тьфу-тьфу-тьфу, - мама постучала по деревянной доске для нарезки хлеба.

Так знал я, что она ведьма. Связь-то какая между порчей и деньгами. Не понимал, дурак. Но папа в один миг развеял все предположения.

- Почему это ведьма?

- А что она вечно косится, шепчет и руками перебирает? Шляется по ночам, не спится старой. И, главное, вся улица знает – сделать ничего не может.

Папа замолчал. Сделал смачный глоток, протер губы, чмокнул.

- Дети ее забыли. Уехали в свою Америку и не пишут. Вот и ходит она, ищет их. Свихнулась уже на нервной-то почве. А ты, ведьма-ведьма… Посмотрел бы я на тебя, если…, - папа не договорил.

«Тьфу-тьфу-тьфу», - в который раз за вечер произнесла мама, а папа ударил по деревяшке. Раз-два-три.

И только сейчас я понял, что натворил. Бедная старая теть Валя. Дети. Ей же просто-напросто одиноко. Истосковалась, несчастная.

Я вскочил из-за стола, рванул к двери.

- Куда? – крикнула мама.

- Надо, мама, очень надо!

Я мог еще предупредить старушку об отраве.

- Ты наказан. Не обсуждается.

Мама закрыла дверь и посмотрела, сузив глаза.

На улице смеркалось. И по-осеннему грустным казался умирающий летний вечер.

Письмо из Америки

Срок наказания истек на следующий день. Никаких последствий домашней судимости я особо не испытывал, разве только мама поглядывала чаще во что одеваюсь, что с собой беру, смотрела в окно, проверяя, точно ли я пошел к Валерке. Мне ее слежка комом в глотке стояла, но что делать. Провинился – расхлебывай. По крайней мере, всего лишь сутки. Жить можно.

Валерке, по сравнению со мной, повезло куда меньше. Наказали так наказали, от души. Мать заставила ухаживать за младшими братьями и сестрами. «Четыре маленьких гаденыша», - так их назвал Валера. Неугомонная беспомощная свора всеми пеленками, играми, сказками и качалками умудрилась закружить старшего брата до полной потери сил. В итоге братцы закидал его фломастерами и счетными палочками, а сестра порвала Валеркину тетрадку с воинскими изображениями – танками, солдатами, государственными флагами. Уморили до истощения. Он свалился под вечер и, прямо в одежде, проспал до полудня.

- А вот теперь представь, мне какого – заметила мать.

Валерка решил, что впредь подумает сто раз, прежде чем сделает шаг. Хватит с него незаслуженно-имперских родительских санкций.

Он даже на мое заявление, что нужно спасать теть Валю отреагировал как-то недовольно: «Да пусть сдохнет». Везде он искал теперь подвох, скрытую опасность, чужой глаз.

- Как сдохнет, ты чего несешь?

- Ты ж сам ее хотел убить.

- Не убить! Отравить!

- Подумаешь, разницы-то нет. В другой раз будет знать, как стучать. Ненавижу стукачей, - Валерка раздавил крохотного черного жука, прежде беспокойно семенящего по земляной насыпи.

Спорить с ним – себя не уважать. Упертый, настырный самодур, взбредет в голову яблоки воровать или колеса протыкать у машин, так это важно и не вздумай противиться. А спасать теть Валю, старенькую, забытую всеми – иди сам.

Вот я и пошел. Ну тебя, Валера. Он остался возле труб. Мы часто сидели на них, когда все запланированное на день совершили. Оглянулся. Тот и взглядом не провожал. Неужели всего за день он превратился в трусливую овцу?

Теть Валя долго не открывала. Я стучал, сначала осторожно – все-таки первый раз пришел. После уже сильнее, дальше колотил ногой, открывай же. Начал думать, что все, конец, умерла наша старушка и совсем скоро тайное всплывет. Приедут врачи, милиция, меня повяжут, и целую жизнь я проведу в тюрьме. И все бы ничего. Высидел бы хоть сто лет за решеткой. Но мало ведь кто знает, что у меня хорошие зачатки на клаустрофобию. Столько лет внутри камеры, почти без света и улицы… одна мысль душила меня мертвой хваткой. Хватался за горло, часто дышал. Нет, думал, так оно и лучше. Нечего было сыпать отравы – теперь помучаюсь.

И тут я застучал еще сильнее, еще громче: в окно, в дверь, в ворота. Выйди же, выйди! Не хочу в тюрьму!

Сердце колотилось, и вместе с ударами в груди, наконец, послышались шаги. Она приоткрыла дверь. Сквозь щелочку глянула, кто пришел. Увидела меня – открыла настежь.

- Ой, Сережа, милый мой, проходи!

Я поздоровался, но без слов – наклонил голову, как невротик, резко и неестественно. Теть Валя захлопотала, притащила стул, протерла его тряпкой.

- Садись, дорогой мой, милый. Чаю будешь?

До ужаса не нравилось ее «милый» и «дорогой». До сих пор я подумывал, может, правда ведьма. Что она любезничает. Сглазить хочет, однозначно.

- Нет, спасибо.

Но она все равно поставила на конфорку чайник. Я следил за каждым ее действием – как бы ничего не подсыпала.

- А я тут, значит, с ягодами твоими расправляюсь. Увлеклась так, слышу, стучат что ли. Да нет, думаю, кто ко мне, старой, прийти-то может. Вовек никто не приходил. Пенсию, может, опять нет. Ее Зина шестнадцатого только принесет. Вот, думаю, рухнула с ума старуха. А это – ты, мальчик мой. Угодил бабуле!

Я ничего почти не разобрал. Одни отголоски. Острым лезвием полоснуло в мыслях «с ягодами расправляюсь», остальное неважно. Как, уже все, съела? Что ж теперь…

- Так вы ягоды ели?

- Ягоды-то? – она зачесала голову, последние седые волоски, сальные, прилизанные, будто нарисованные на голой черепушке.

- А на коль мне их есть, милая душа? Я варенье делаю! Вкусное получится, вот ты придешь зимой, я тебя накормлю, - и, щелкнув пальцем, добавила – очумеешь.

Задышалось легче, свободнее, будто вынырнул со дна речки. Однажды я чуть не утонул – меня спасла сестра, вытащив за волосы. Разницу между привычным вкусом жизни и отчаянными попытками вкус этот уловить я запомнил, наверное, на всю жизнь. Подобное и сейчас чувствовал. Захотелось даже чаю, но чрезмерная моя скромность не позволяла остаться.

- Я пойду, теть Валь.

- Как пойду, мил душа? Только ж пришел. А чай, смотри, кипит уже.

Чайник клубнями дымился, посвистывал и шипел.

Я, не обращая внимания, метнулся к порогу.

Остановился, что-то не отпускало.

Теть Валя опустилась на стул, сложила ладони, зажав между ног. Смотрела в одну точку, покачивалась, напевала. Усталые морщины ее переливались, как волны, при малейшем движении, наклоне головы, одна порождала другую. Попытался всмотреться в ее глаза. Она же будто замечала мои порывы, отворачивалась и посипывала.

Я выключил конфорку. Крышка чайника перестала подпрыгивать, бурление превратилось в спокойную гладь.

- Скипел. Попьем?

Теть Валя встрепенулась, бросилась за чашками, приговаривая: «А блины-то я напекла, блины-то, ты с ума сойдешь, какие вкусные».

Пили чай, неторопливо, с наслаждением, смакуя. Теть Валя поглядывала на меня, не скрывала улыбки. Я смущенно тоже отвечал радостью, не отпуская до конца мысли «как бы не сглазила». Да нет, не могла она меня сглазить – это я уже сейчас понимаю, когда прошло столько лет. А тогда, что тогда… Я мог только опасаться сглаза и порчи, колдунов и призраков, не подозревая, что настоящая беда гораздо живее, чем сказки о вездесущей темной силе.

- Ты в детский сад ходишь? Да?

- Нет, то есть… В общем, в школу пойду в сентябре.

- Ой ты, Боже мой. А лет тебе сколько?

- Через неделю шесть исполнится.

- Ну большой-большой…, - согласилась теть Валя и вновь задумалась, резко и глубоко. Я до сих не люблю внезапную тишину.

- Вот так, - сказал я непонятно зачем.

- Вот так, - повторила теть Валя, - а мои, мои-то, они в твоем возрасте знаешь, какие хорошенькие были. Любили меня, от юбки не отходили. Все просили, почитай, мам «Двенадцать месяцев» или эту, про «рыбака с рыбкой». И я читала, и нравилось мне. А сейчас, Боже ж ты мой…

Она махнула рукой, протерла нос кончиком воротника.

- А сейчас что?

- Да что, миленький, ни-че-го.

Ничего?

- То есть, ничего?

- Да забыли они меня. Не пишут, не звонят. Я телефон устала проверять, Галке позвоню – работает. Думала, может помехи какие, из Америки своей они не дозвонятся. Нет, вроде, работает. И вот так вот… полгода, да какой там, уж больше жду. И не пишут, золотки мои.

Видно, как стали проступать слезы на лице. Редкие блестящие полоски у век, дрожащие водяные шарики в глазах. Я хотел ее пожалеть, обнять, чтобы не плакала. Но теть Валя встала, протерла стол, тряпку выжала и слезы сами собой подсохли. В старости, я подумал, плакать уже нечем, даже если хочется.

- Ты пей, Сережа, пей. Я пойду курей покормлю. А то раскудахтаюатся, обидятся.

Допил одним глотком, собрался и ушел. Беспокойная тяга давила внутри. А когда вспомнил, что где-то у теть Вали спрятано варенье из отравленной клубники, тяга разорвалась на миллионы флюидов, полных отчаянья и безнадеги. Как я мог забыть? Надо было хватать отраву и выбрасывать к чертям собачьим.

Вот я деблоидыш.

Делать нечего, двинулся к трубам. Валерка грыз семечки, палкой чертил на земле круги. Будет потом говорить, что нашел следы летающей тарелки.

- Наконец-то, - заявил он, - я тут уже с ума схожу.

- С чего это?

- Скучно, блин. Ты еще уперся. Как там твоя старушенция?

«Старушенция» тронула за живое.

- Не называй ее так, понял? Никакая она не старушенция.

- Ну как скажешь.

- И вообще, думаешь, она из-за вредности нажаловалась? Думай-думай. Да она боялась просто, что мы потеряемся, не вернемся, как ее родные дети.

- И где же ее дети?

- В Америке?

- Это где?

- Далеко.

Я не знал точно, где находится Америка. И что за страна такая. Слышал, бывало, по телевизору, но не обращал внимания. Обязательно теперь обращу.

- И ты как всегда хочешь помочь? – спросил Валерка ехидным тоном.

- Ну да… только как здесь поможешь? Что мне, в Америку ехать? И это еще цветочки. Она варенье из моих ягод сделала. Представляешь? Зимой она отравится.

- До зимы придумаем что-нибудь.

Придумаем. Хотелось верить. А в голову ничего не приходило. Дети. Варенье. Америка. Все перемешалось, расплылось, потускнело.

Молчали. Валерка поделился семечками, чтобы побороть застоявшиеся мысли, отвлечься, не думать. Семечки тот же алкоголь только без утренних последствий. Редкий раз – аппендицит, и то, один за всю жизнь.

- Глупый ты, Серега.

- Сам дурак.

- Я не про то. Ты же, улитка, писать умеешь?

- Немножко.

- Ну! Понял идею?

Сначала не понял, клянусь. И только, как Валера стал изображать в воздухе процесс письма, дошло. Как я сам не догадался.

На листе, вырванном аккуратно из Катиной школьной тетради, я выводил буквы. Неумело старался их соединять друг с другом. Выходило неладно, все больше печатной казалась желаемая пропись. Валерка изумленно следил, как это выходит у меня рисовать непонятные закорючки, ставить точки в конце или восклицательные знаки. Запятыми не пользовался – поначалу хотел наобум ставить, но подумал, что теть Валя рассекретит. Наверняка у нее умные дети и правила расстановки запятых им известны.

Давно бы уже написал… эх, Валерка.

В итоге получилось не письмо, короткая заметка.


«Привет мама. Прасти что не писали долга. У нас все харашо. Америка нравится. Скора приедим! Нескучай!»


Тваи дети.


Я зачитал Валерке текст. Тот одобрил, предложив запечатать в конверт, все-таки письма, тем более из Америки, на обычных бумажках вряд ли приходят.

Так и сделали. Конверт нашли быстро. Мать Валерки работала на почте, и конвертов у них дома тьма небесная. Вечером незаметно подкрались к теть Валиному дому, бросили в ящик письмо. Через крохотные отверстия в синей, успевшей привыкнуть к пустоте коробочке, забелела долгожданная новость.

И надежда.

Уже утром теть Валя спешно прогуливалась по улице и каждому встречному рассказывала: «Прислали, письмо прислали. Дети мои. Живы-здоровы. Только вот всю орфографию забыли со своей Америкой. Как курицы лапой пишут, с ошибками».

Мы с Валеркой, довольные, сидели на трубах и светились вместе с июльскими лучами. Я сначала расстроился, что неаккуратно написал, ошибок насажал, но при виде теть Вали – без устали семенящей по округе, улыбчивой и разговорчивой, сам воспрянул духом, похлопал Валерку по плечу, вроде «спасибо, друг за помощь».

Проходящий мимо дядь Слава, наш сосед, омрачил всю картину, сказав:

- Ну вот, теперь и умереть старухе можно.

Я возненавидел дядь Славу. Валерка тоже.

На следующий день скорая увозила теть Валю, мертвую, бездыханную, чужую. Толпа людей с интересом наблюдала, как тело затаскивали в машину, хлопали дверью и после провожали взглядом этот старый тарахтящий УАЗик, забирающий теть Валю навсегда.

Я боялся, что теть Валя наелась варенья, не дождавшись зимы. Врачи после сообщили: «Инсульт». Мама сказала, что теть Валя умерла от счастья.

Целую ночь я не спал. Все думал и думал. Непонятно даже, над чем больше думал. Над тем, что можно, оказывается, умереть от счастья, а, значит, и от смеха можно, и лучше теперь много не смеяться. Или – почему теть Валю никто баб Валей не называл. Решил, что на самом деле ее все очень любили, а подчеркивать возраст дело неблагородное. Стало легче. Я заснул.

Красивая июльская ночь

Вечерело. По-летнему нехотя, постепенно, урывками. Сморкался несерьезный ветерок, и мама заставила надеть куртку. Я попробовал на удачу отказаться, но не вышло. Когда тебе меньше восьми, можно даже не пререкаться. Зато сестра договорилась лишь на спортивную кофту.

- Там не холодно, мам.

- Ну идите.

И мы пошли. Я завидовал старшей сестре – мне стыдно было щеголять в куртке по июльскому двору, будто бы я и впрямь маленький.

Во дворе было спокойно, тихо. За пределы двора сегодня выходить не разрешалось. Правило номер один.

- Может, все-таки погуляем где-нибудь еще? – спросил я Катю, но та однозначно покачала головой.

- Не хватало, чтобы нас заперли на две недели. Оно тебе надо, летом-то?

Я согласился и с грустью осмотрел замазоливший глаза дворик. Курятник вдали, огород, сарай с разбросанными рядом лопатами. Нечего здесь было делать, хоть убейте.

Мы подошли к забору, разделявшему наш двор с соседским. На той стороне жил Сашка Смирнов – наш общий друг.

- Где он? Обещал же выйти, - с досадой спрашивала сестра, больше саму себя.

Я пожал плечами. Откуда мне было знать, куда запропастился Санек. Мы начали грызть семечки, сестра учила, как правильно отделять кожурки. Ничего не выходило, и я украдкой проглатывал семечки целиком, выплевывая несуществующие остатки. Улыбался.

Сашка появился минут через десять. Довольный, он умело перескочил через забор и даже не извинился за опоздание. Сестра не стала загружать его вопросами. Ровесники, я думал, что они влюблены друг в друга.

- Смотрите, что у меня есть, - заверещал Санек и показал небольшую по размерам лопату.

- У нас таких полным полно, - заявила Катя, указав на сарай.

- Нет, вы не поняли.

Саша, в предвкушении, отковырял от земли горсть. Мы не подали ни грамма восхищения.

- И что?

- Блин, это же специальная лопата для поиска клада.

- Для клада? – переспросил я, - а что это?

- Потом объясню, - отрезал Смирнов, и Катя тоже не объяснила.

Я подумал, что клад – это какой-нибудь овощ, который выкапывают. В принципе, я почти не ошибся.

- Где, по-вашему, здесь может быть клад?

Сестра, долго не думая, указала на яблоню.

- Под деревьями его всегда зарывают.

Сашка согласился и вместе с Катей помчался к яблоне. Про меня они забыли, как только появилось это непонятное слово. Я тогда был еще не гордый, поплелся с интересом вслед.

Сашка орудовал лопатой, а Катя давала советы.

- Наискось ее держи, будет что-то твердое – сразу услышишь.

Или так:

- Осторожней, она у тебя не бессмертная, хрустнет щас и все.

Сашка не спорил и следовал указаниям.

Я гулял вокруг, без интереса наблюдая за происходящим. Изредка я решался что-то вякнуть, по примеру сестры, вроде – земли побольше бери, но меня не слышали. Скучно, что говорить. Незаметно я отходил, по шагу, по два. А когда фигуры кладоискателей стали куда меньше, я переступил черту второго правила – одному в огород нельзя.

- Почему нельзя?

- Там опасно, мало ли кто ночью выскочит, - мама говорила серьезно.

Но я не выдержал, любопытство плескало волнами.

Огород, как огород. Правда, темно и не видно ни огурцов, ни палок, которые при свете обвивались отростками помидоров. Пахло только свежестью – пронзительно и сыто. Голосили треском насекомые. Ночная жизнь природы шла своим ходом. Я не хотел нарушать мнимый порядок и на цыпочках двинулся к бочке с водой.

Смочив руки, я уставился на свое отражение. Рябью оно переливалось, а вместе с ним и сотни звезд. Красивая июльская ночь. Теплый провинциальный вечер. В воде плескались водомерки. Заметив их, я высунул руки – очень боялся длинноногих насекомых. Лишь с издевкой подул на воду, и те скрылись в гуще. Вот, трусливые.

Тепло было. Я расстегнул замок куртки, снял ее вообще и уселся на землю. Чувствовал себя бездомным скитальцем, решившим переночевать на дачном участке. Откуда-то шел дым, пахло костром, но огонь не улыбался приветом. Я загрустил, точнее, захмелел от спокойствия, прикрыл глаза. Дрема подкралась моментально, но я сдерживался, чтобы не окунуться в нее со всей головой. Иногда не получалось, и я засыпал. Видел отпечатки сна, но все время куда-то летел и, что обидное, часто падал. От того и просыпался – не хотелось разбиться в кишки.

Когда мою руку зализал шершавый язык, я еще не собирался пикировать. Порхал на зависть миру, расправив руки-крылья, легко и задорно. Точно так же повторялись и лизания: легко и задорно. Я очнулся, не понимая, что происходит. Раздалось жалостливое скуление, и сквозь темноту удалось разглядеть щенка. Маленький, короткошерстный, кажется, рыжеватый, он вилял хвостом и лоснился к руке. От рук пахло пирогом с мясом – мама готовила на вечер.

- Ты чего? - спросил я щенка, будто ожидал ответа.

Тот хлопнул глазами – привыкнув к темноте, я уже стал различать предметы. Осторожно я погладил пса, тот приободрился, выпрямил хвост. Счастливый, он уселся рядом, прижавшись, будто навеки. Он не хотел меня отпускать. Я взял его в руки – крохотного, беззащитного и одинокого.

- Где же твоя мама?

Щенок не ответил, даже не гавкнул. Не знал, наверное.

Сердце мое забилось, сжалось, а потом наполнилось добротой и стало таким огромным, что щенка я не смог оставить. Взбудораженный, помчался, не отпуская его из рук, к Саше и Кате.

Те все занимались кладом. Прибежав, я заметил глубокую яму.

- Как дела? – поинтересовался я с задором в глазах.

- Чего такой веселый, где ты лазил вообще?

У ребят не получилось найти клад, и они переживали.

- Хотите, кое-что покажу?

- Что? Клад нашел? – Санек рассмеялся.

- Лучше, - выдал я, и вынудил из-за спины щенка.

Тот облизнулся и фыркнул.

- Нравится?

- Дрянь, - ответил Санек.

Сестра не прореагировала, всматриваясь в безнадежную глубину ямки. Саша зевнул устало, потер глаза. Щенок бегал вокруг, заглядывая внутрь кладового источника. Катя прогоняла его, но тот все равно лез.

- Вот настырный.

- А давайте его закопаем, - предложил Саша.

- Зачем?

- В смысле? – тоже не понял я.

- Как, вы что, не знали?

Мы с сестрой переглянулись. Не знали.

- Маленьких щенят нужно закапывать, обязательно, - Саша подчеркнул последнее слово.

- Зачем? – повторила Катя.

- Под землей им очень хорошо, у них там своя жизнь. Там тепло и всегда есть еда.

- Какая же может быть еда под землей?

- Червяки, гусеницы, много чего, - объяснил Саша. – Уж я-то знаю.

Сестре, кажется, было все равно. Она верила каждому слову Смирнова. Но я не хотел отдавать собаку.

- Нет, мы не будет его закапывать.

- Будем.

- Нет же, - я топнул ногой, а Саша почему-то стал хохотать. – Иди вон, мамка зовет. Мама звала спать. Правило номер три – в половине десятого домой. Это, если лето.

Я обнял щенка и так же, как он, доверчиво посмотрел на сестру:

- Кать, не надо его закапывать.

- Ладно, иди, - равнодушно сказала она.

Я ушел, оставив щенка наедине с ребятами.

Мама разбирала кровать, а я умывался. Вода журчала, стекала каплями. Вытираясь, я смотрел в окно. Сашка закидывал яму землей, а Катя ему помогала – утрамбовывала ногами. До последней дрожи в коленках, я надеялся, что щенка не отправили под землю.

- Мам, а сколько собака может находиться под землей?

- Нате вам, - выдала мама, - нагулялся. Ложись и спи. Мама поцеловала меня в лоб, а я только делал предположения. Сестра разгуливала где-то в коридоре. Не торопясь, размеренно и хладнокровно.

Не спалось, щекотало в пятках, горело в шее, на щеках, и глаза слезились. Я часто дышал, надеясь, что собачонке перейдет хоть частичка дыхания. Больше ждать не вышло. Накинув на голое тело куртку, вышел во двор. Темно и страшно.

Я помчался к яблоне. Вот ведь как зарыли. Драгоценной лопатки не оказалось рядом, и я схватил здоровенную, совковую, рядом с сараем. Копал осторожно, но быстро, взволнованно и со слезами.

Щенок карабкался и скулил, а я отряхивал его от земли. Шерсть, хоть и короткая, но все равно грязнится.

Назвали Диком. Жил долго.


Пришелец

Через дорогу, на соседней улице, жил безногий Данила. Ноги на самом деле у него были, но ходить не умел. Родители возили его в инвалидном кресле. Я частенько наблюдал за процессом, когда сначала вытаскивали кресло, после выносили безногого, усаживали осторожно и начинали катать. Постоянно удивлялся, зачем это кресло, разве так, по-простому, гулять нельзя. Валерка объяснил, это прихоти богатых – им, видите ли, все обычное уже не по душе, скучно, надоело.

Я завидовал Даниле. Вот бы и мне так же прокатиться. Можно ведь и самому управлять рычагами, двигаться в нужном направлении. Я поделился мечтами с Валерой. Видно, он тоже хотел кресло, но не признавался. Провожал восторженно, с открытым ртом, плавное Данилино передвижение, и тут же говорил:

- Вот оно мне сперлось? Ну зачем? Еще предложи на метле полетать.

- А я бы и на метле…

- Ага, думаешь, так просто на этой инвалидке?

- А чего, нажимай на палки и катайся.

- Сначала нужно права получить.

- Какие права?

- Как на машину, улитка, как на машину.

Я сначала огорчился, где же эти права достать. Успокоился, осознав, что Данила же как-то получил. Чем я хуже.

- Пошли к нему.

- Вот еще, будет думать, нам тоже хочется, - отказался Валерка.

- Пошли, я тебе говорю. Покатаемся.

Валера нехотя согласился с условием, что просить кресло буду я.

Данила сидел на месте, не двигался. Наслаждался тенью от старых разросшихся яблонь. Его бабушка поглядывала издали, но не часто, предпочитая взамен разговоры с соседками о насущном. Я приблизился к безногому, Валера остался позади. Осматривался, будто не со мной пришел.

- Привет, Данила, - сказал я радостно, с восторгом.

Данила не ответил. Щелкал орехи, громко выплевывая остатки. Вблизи он казался чрезмерно толстым, мамонтообразным. От футболки несло потом.

- Дании-и-ла! – повторил я, но безуспешно.

Ни слова, ни возгласа – ничего. Я просто обезумел. Меня в те годы еще никто не мог игнорировать. Наконец, не выдержал наглости и Валера. Подошел развязанной походкой – руки в карманах, ссутулился – и гаркнул злобно:

- Эй ты, безногий, тебя здороваться не учили?

Данила внимательно посмотрел и зажестикулировал. Руки прикладывал ко рту, шевелил губами, вытягивал их трубочкой, бывало, раздвигал пальцы и ударял по ладони кулаком.

- Ты глянь, Серега, чего он делает? Больной что ли?

Я развел руками. Данила удивлял своими жестами. На секунду представил, может, он инопланетянин вообще, русского языка не знает.

- Валер, да он пришелец.

- Кто?

- Зеленый человек. Я по телевизору видел. Он с этого, с Маркса прилетел на тарелке. И теперь вот катается в кресле. Понял?

Валерка почесал затылок.

- А они, зеленые человеки эти, нормальные?

- Когда как. Иногда просто прилетают, иногда могут войну объявить.

- Войну? Как с немцами что ли?

- Ну типа того.

И тут Валерка, не раздумывая, бросился на безногого. Повалил кресло наземь, стал колотить по лицу дергающего руками Данилу. Я не избивал пришельца, но, честно сказать, процесс драки доставлял удовольствие. Валерка отточенными ударами причинял зеленому боль, а я всей душой радовался – получай, пришелец, нечего к нам соваться. Прыгал на месте, подбадривая друга. В Валерке просыпался инстинкт охотника. Еще бы чуть-чуть и, клянусь, от пришельца ничего не осталось. Но Данила вдруг стал издавать звуки, напоминающие кашель, сухой, почти не слышный. Валерка на мгновение утих. К полю битвы неслась престарелая бабушка.

- Погнали отсюда! Главный монстр приближается.

Мы понеслись, как от громадной собаки. Часто приходилось спасаться бегством от уличных дворняжек, голодных и безумных, так что бегал я неплохо. Валерка опережал на несколько шагов, я сделал рывок, выровняв с ним дистанцию. Спрятались за гаражами. Бабушка пришельца суетливо осматривалась, все еще надеясь нас поймать. Даже не мечтай. Начала поднимать Данилу, не сумела – внук повалился. «Что же ты будешь делать!», - чуть не плача крикнула она.

Мы переглянулись. Вопли бабушки звенели, но разобрать слова порой не удавалось. Пригнувшись, перебрались ближе, в заросли черноплодки. «Вот черти, ублюдки, сволочи», - не утихала она. Рядом проходил мужик, помог затащить Данилу в кресло.

- Спасибо, Вам, спасибо.

- Да ничего. Упал? – спросил мужчина.

- Если бы. Напали какие-то отморозки, а я пока добежала… и вот, - развела руками.

- Вот дела, что творится.

- Да чтоб они все ноги себе переломали и так же, как мой мальчик, страдали. А еще лучше – руки пусть сломают, язык порежут, чтобы никак уже не изъясняться. Вот поймаю, сама вырву.

Я испугался тогда. Съежился, зарылся в траву – не дай Бог, увидит. Валерка нервно грыз ногти, сморкался.

- Тише ты, заметит.

- Тише-тише, - согласился он, - ты понял в чем суть?

- Нам кирдык, - вот и вся суть.

- Сам ты кирдык. Теперь я знаю, как заполучить это кресло.

- Как?

- Нужно сломать себе что-нибудь. Руку, ногу, хоть голову.

- Ты дурак что ли? Это же больно!

- Поболит и пройдет, а кресло останется. Будем рассекать потом по двору. И фиг с этим зеленым толстяком, нам новое кресло выдадут.

- Интересно, кто?

- Кто-кто, больница!

Валерка всегда уверенно отвечал, потому я и велся, верил в самые несуразные бредни. Так и сейчас друг убедил, что получить права на инвалидное кресло легко. Переломай конечности и радуйся.

Возгласы бабки стихли. Данилу увезли. Неторопливо мы брели, оглядываясь иногда ради спокойствия. Валера обдумывал ногу или руку ломать. Я предложил ногу, чтобы наверняка, как у Зеленого, заболевание вышло. До ужаса хотелось кресло. Решили, ногу ломать больно, и дольше заживает. Сошлись на руке.

- Кто первый? – спросил я.

- Не понял.

- Тебе или мне сначала сломаем?

Валерка пожал плечами – к чему лишние вопросы.

- Понимаешь, Серега, какого черта нам два перелома? Кресло получим, и будем вместе кататься.

- Тогда тебе сломаем.

- Нет, у меня кости не ломаются.

- Как это?

- Ну, - протянул Валерка, - не хотел тебе рассказывать, в общем я обладаю редким даром. Сколько ни бей меня, ничего не сломаешь.

- Да ладно?

- Правда. Хочешь – проверь.

Встал по стойке смирно. Просил ударить. Я замахнулся, стукнул в грудь. Валерка не шелохнулся, как скала держался.

- В шею можешь. Вообще куда хочешь.

Захотелось стукнуть в лоб. Отвел руку, настроился, но резко передумал. Зачем мне его бить, поверю.

- Ладно.

Ох уж этот Валерка. Вспоминаю сейчас, сколько же он меня дурил. Да и не только он. Детская наивность, которая не прошла до сих пор, частенько вставляет мне палки в колеса. Когда же я, наконец, повзрослею.

Валера предложил ломать ложкой. Есть такой способ. Сначала распариваешь руку, желательно в бане, после ударяешь по ней металлическим предметом или булыжником. Можно не сильно, главное, долго, напористо, с желанием. На утро рука должна сильно болеть. Перелом гарантирован.

Мне прием не понравился. Я подумал, что целый вечер придется ждать. Вдруг еще не сломается, что, зря старались. Да и баню никто не топил посреди недели. Предложил способ более надежный. Пошли к гаражам.

Валерка остался внизу. Я полез на крышу. Лазить не всегда получалось, но кирпичи облегчали процесс. С высоты Валера казался маленьким насекомым. Посмеялся. «Чего смеешься, прыгай», - скомандовал он. Мне было страшно, но интересно одновременно. Еще ни разу я ничего не ломал, а тут – на, и перелом, и кресло.

- Главное, на руку падай!

Валерка ждал, без устали призывая к прыжку. Сердце колотилось. В голове шумело. В конце концов, нельзя быть таким трусом. Закрыл глаза, дыхание задержал, будто в воду прыгал, и…

… как же я ревел. Прыгнул прямо на руку. В глазах сверкали точки-мухи. Дыхание перехватило. Двигаться не мог. Валерка тащил меня домой, придерживая.

Мама обезумела. Ругала, жалела, зачем-то перематывала руку бинтом, снова кричала, обнимала и целовала. В итоге, никакого кресла я не получил. Врачи на мой вопрос, где же оно, долгожданное, сказали, что надо ноги сломать, причем обе сразу и навсегда.

Мечты о кресле уплыли.

Сейчас я думаю, наверное, только в детстве можно по-настоящему, так неосознанно и желанно, искупить вину.


Туалетный призрак

Доктор объявил, что перелома нет, только трещина. Мама вздохнула, не понимая, радоваться или продолжить беспокойства. Я же старался молчать, не спрашивать лишнего. Рука ломила, особенно при движении. Накладывали гипс. Обмазали руку белой смесью, похожей на глину – холодной и неприятной. После обмотали бинтом, ждали минут сорок, пока все окончательно застынет.

- Ему нужно полежать у нас дня два. На всякий случай, - сказал маме врач.

- Могут быть осложнения?

- Навряд ли, но все же…

Оставаться не хотелось. Вездесущий лекарственный запах бил по мозгам, пробуждал слезы. Люди в халатах вызывали страх. Ходят, серьезные, с бумажками и папками. Смотрят, будто я специально руку сломал. Но что делать... Нельзя капризничать. Вдруг мама заругает, и так набедокурил. Вот ведь попал.

Настроение быстро вернулось, когда в палате я увидел Буку. Он еще прихрамывал, передвигался медленно. По телу его красовались зеленые пятна, то и дело замечались наклейки пластыря. Костя тоже обрадовался. Видимо, надоело ему лежать одному. Палата пустовала. Летом, сказали врачи, в травматологии всегда мало пациентов.

- Ты руку сломал? – спросил Бука и постучал по гипсу.

- Да, Валерка надоумил, - я рассказал всю историю с креслом.

- Ну вы придурки, честное слово. Ваш Безногий с детства инвалид. У него болезнь. В нашем селе живет такой же пацан, нормальный, мы с ним дружим. Ой, ну придурки, - Бука негромко смеялся. Иногда морщился от смеха, поглаживая места ушибов.

Я возненавидел Валерку еще больше. Не буду его слушать, думал, хватит этих дурацких затей. Выпишут – познакомлюсь с Пришельцем, прощения попрошу. Совесть мучила, в груди душила тяжесть.

- Тебе еще долго тут?

- Говорят, неделю, - ответил Бука, - поскорее бы.

Мы померились гипсами, у кого больше. Бука лечил правую руку. Я – левую.

В палату зашла медсестра. Невысокая, тощая, очкастая, раздала градусники, застелила мне кровать. Поинтересовалась, как себя чувствуем. Ответили, хорошо, жалоб нет. Медсестра осмотрела мою руку, поджала губы, недовольно сказала: «Лезете, куда не просят, а нам – работать. Бездари мелкие». Развернулась и зашагала важно, хлопнула дверью.

- Это Алевтина Михайловна. Я ее Снежной Королевой называю.

- Злая какая-то…

- Дура она. Замучила, ворчит и ворчит.

- Все врачи злые, я их боюсь.

- Да ладно… Она сейчас вечерний осмотр закончит, и спать пойдет. До утра можешь о ней забыть.

Так и вышло. Королева вернулась через десять минут, отобрала градусники, даже не взглянув, есть ли температура, выключила свет, пригрозив: «Будете шуметь – разрежу на куски». Я хотел предложить, зачем на куски, лучше сразу, чтобы не мучаться, но Алевтина в очередной раз бабахнула дверью. Только цокот каблуков донесся из коридора.

Мы разделись, легли. На жесткой кушетке лежать оказалось невозможно, а заснуть тем более. Темнота давила, глаз постепенно привыкал, вырисовывались очертания предметов.

- Бука, не спи.

- Я не сплю. Вообще уже третий день заснуть не могу. А ты чего?

- Да ну, здесь таблетками воняет. И темно.

Бука открыл тумбочку, зашелестел. Через секунду-другую палата ожила. Бука зажег свечку.

- Где ты ее надыбал?

- Сосед перед уходом подарил. Взрослый пацан, ему лет двенадцать.

- Круто, - я подошел, провел ладонью здоровой руки по крохотному огоньку. Еле-ощутимое тепло приятно тронуло кожу.

После Бука вытащил из тумбочки апельсины, поделился. Я вспомнил, что мама оставила мне пакет со сладостями, сказала, у медсестры. Бука развел руками.

- Можешь забыть. Снежная королева забрала конфеты в свое царство.

Я взгрустнул. Как же так… мама купила, а это Алевтина отняла.

- Забудь. У меня навалом всего. Один не съем. Бука достал вдобавок шоколадку с печеньем и сок. Уселись на кровать – я к ночи успел проголодаться. Ели молча, аппетитно жевали, наслаждались. В коридоре иногда слышались хождения. Мы быстро прятали еду, зарывались под одеяла. Но Алевтине до нас, слава Богу, не было дела. Возвращались к позднему ужину, снова зажигали свечу.

- Знаешь, Серега, - вдруг сказал Бука.

- Что?

- Вообще я так рад, что ты здесь.

- И я, вдвоем веселее.

- Я не про то… У меня есть секрет. Все очень серьезно, и ты должен знать. Никому не расскажешь?

Я загорелся интересом, насторожился, вытаращил глаза.

- Короче в нашей больнице обитает призрак. Настоящее привидение.

Непережеванный кусок банана застрял в горле. Привидение? Настоящее?

- Да ладно тебе, хватит болтать.

Проснулись мурашки. Ударило холодом.

- Я тоже думал, что это сказки. Сосед, который свечку мне оставил, все рассказал. Он два месяца лежал здесь, весь в переломах. Думаешь, свечку он просто так подарил?

- А зачем она?

- Зачем-зачем… пока свечка горит, в палате более или менее светло. Призрак же любит полную темноту. Побоится идти на свет.

- Но ведь он догадается, что мы в палате.

- Конечно, догадается. Ну, Серега, - нервничал Бука, будто я говорил очевидное, - это же лучше, чем он придет и высосет наши души.

За окном лил дождь. Долгожданное пробуждение после мертвого затишья жары. Капли стучали в стекло, казалось, живой человек просится внутрь, чтобы согреться. Бука допивал сок. У меня аппетит пропал.

Я снова занял свою кушетку. Накрылся одеялом, поджал ноги – хотелось верить, что одеяло действует, как бронежилет. Если призрак и придет, то не сможет завладеть душой. Тут подумал, а как привидение высасывает душу. Наверное, через голову. Укрылся с головой – темно, жарко, дышать нечем. Приподняв чуть-чуть одеяло, через тонкую щелочку я спросил Буку:

- А откуда это привидение появилось?

- Точно, забыл рассказать. Работала здесь одна уборщица, обычная такая – мыла полы свои, никому не мешала. Однажды вечером она шла с ведром в туалет, ну чтобы вылить грязную воду, зашла и…

- И…, - протянул.

- Больше ее никто не видел. Только ведро осталось и грязная разлитая вода. Прикинь?

- Да ладно, как такое может быть.

- Как-то может. Я сам не видел, но сосед рассказывал. Да ладно тебе, спи. Главное, ночь пережить, а утром все нормально будет. Призраки, они ведь только ночью летают. Это я тебе точно говорю.

Бука рассказывал с такой уверенностью, что я подумал, вдруг он сам – призрак. А что… появился из своей Алексеевки, дружбу завел, теперь вот мы в больнице вместе. Откуда ему знать, в какое время летают призраки.

Да нет, глупости…

Я покрылся потом, сжал кулаки. Сердце бешено колотилось. Думал, встану сейчас и побегу к Алевтине, все расскажу. Сбросил уже одеяло, встал. Огонек свечи продолжал гореть – спокойно и бесстрашно. Лучше остаться. В коридоре совсем темно.

- Ты чего? – спросил Бука.

- В туалет хочу.

- А, ну иди-иди.

- Слушай, Бука, пошли со мной. Я один боюсь.

Бука посмотрел задумчиво, сбросил одеяло, нацепил тапочки.

- Ладно, пошли. Тоже схожу.

Стали выходить, я вспомнил о свечке.

- Свечку-то, свечку возьми.

Осторожно крались по коридору. На цыпочках, почти не дыша. Не дай Бог, Королева проснется. Тогда уже никакой призрак не будет страшен.

В туалете воняло. Я зажал нос, Бука, кажется, за две недели привык. Не обращая внимания, поставил свечку на подоконник, выбрал писсуар у окна, принялся за дело. Пришлось и мне справляться. Неудобно было с гипсом. Прямо беда.

Закончили.

- Пошли, - шепнул Костя.

Деревянные туалетные полы скрипели, хоть на носках иди, хоть на пятках. Оставалось только взлететь, чтобы не возникал до кончиков волос страшный трескучий звук. Везет же привидению, думал. Оно никого не боится, может летать, оставаться невидимкой.

- Приплыли, - нервно произнес Бука, - дергая дверь.

- Ты чего? Иди давай.

- Дверь заперта.

- Бука, хватит шутить.

Я толкнул дверь. Будто слоном прижали.

- Думаешь, это призрак? – испуганно спросил я.

- Не знаю…

В ту же секунду погас свет. Дикая вонь в темноте стала душить сильнее. Все, нам крышка. Сейчас уже появится привидение и мы, как бедная уборщица, испаримся навсегда. Валерка, отомсти ему, найди это глупое привидение, мы же друзья, - я гоготал вслух, а Бука прикладывал ко рту палец. «Тсс-с».

- Тише, молчи вообще. Призрак не должен нас слышать.

- Мы все равно пропадем, Костя, пойми.

- Замолчи, говорю. У нас есть свечка.

Лениво, дремотно светил огонек. Свети, пожалуйста, свети.

В дверь ударили. Я вздрогнул. Бука отодвинулся, прижался к стене. «Только тихо. Нас здесь нет». Удары продолжились, но в дверь не стучали так, будто просили освободить туалет. Внезапное, случайное ударение.

Мы переглянулись. Кивнули. Мысль понята. Подползли к двери, стали слушать. Кто-то напевал «Лютики-цветочки у меня в садочке…», гремел жестяным ведром, стучал шваброй о пол – доносились звуки выжимания тряпки.

- Это уборщица? - предположил я.

- Это призрак, - сказал Костя.

- Что будем делать?

- Не знаю…

На мгновение снова появился свет. Лампа затрещала, подарила надежду. Не успели обрадоваться, как темнота вернулась. Призрак вздумал еще шутить.

- Слушай, Бука, подумаешь, какой-то призрак. Да мы его одной левой!

- Или правой!

Принялись стучать в дверь. Я пинал ногами, с ненавистью, со злостью колотил. Бука добавлял кулаком – удар ему хорошо поддался.

«Выходи, идиот! Да мы тебя вывернем наизнанку! Дубина старая!» - кричали и хохотали. Страх проходил, сменяясь желанием бороться до победы.

Призрак услышал.

Дверь распахнулась. Темный, почти не видимый, с палкой, он приближался молча. Я не выдержал, заорал. Подхватил волну и Бука. Кричали вместе. Костя подбежал, открыл окно.

- Серега, надо прыгать. Он сожрет нас, души высосет.

- Какой этаж?

- Третий.

Я прикинул. С гаража прыгал, с деревьев падал, должно прокатить и на этот раз.

Залезли на подоконник. Высоко. Темно, места приземления не видно. Призрак подступал. - Прыгай! Я за тобой! – Бука выкинул свечку в окно.

Привидение включило свет. Заломило в глазах.

Вместо призрака показалась Снежная Королева, Алевтина. В руке держала швабру, на указательном пальце, в кольце, держались ключи. «Ну-ка марш отсюда, я вам покажу, чертовы малолетки!» - закричала она.

- Серега, наша медсестра – призрак. Это она, точно она. Снежная Королева. Бука сиганул вниз. Я метнулся вслед. Последнее, что увидел – изумленный взгляд медсестры – потерянный, обреченный, бездушный…

… А потом… потом приехали две пожарные машины. Мы висели с Букой на трубе. Высокая, темно-бордового цвета, она проходила рядом с окном на случай пожара. Бука успел хватиться за нее, передумав падать на жесткий убийственный асфальт. Я последовал примеру. Пожарники поднимали лестницу, мы слазили, ощущая свободу, наслаждаясь спасением.

Медсестра ругалась, грозила оторвать уши, нажаловаться родителям, разрезать на куски. «Только душу не забирайте», - попросил я. Алевтина замахнулась, но передумала ударять. Съязвила: «Поговори у меня еще».

Не спали до самого утра. Боялись, как бы Королева не пришла мстить, вдруг передумает. Не пришла, слава Богу. Ни утром, ни в обед. Ближе к полднику появилась новая санитарка. «Алевтина Михайловна больше работать не будет», - сказала та, добавив глухое «уволили», которое и не расслышал даже. Выбор Королевы я одобрил. Разве можно жить, когда твою тайну разгадали, то, чем ты дорожил, так тщательно скрывал, стало известно.

Призраков я перестал бояться. Те же люди – глупые, ранимые, несчастные.


Папа все-таки ошибся

Случилось. В августе я впервые увидел комету. Не помню, как она называлась, из какой галактики забрела в наш Млечный путь, но папа сказал, что ожидаемая гостья пролетает над землей всего раз за тысячелетие. И мне этого было достаточно. Папа притащил бинокль и, будто извиняясь, обнадежил, что и без телескопа мы космический объект рассмотрим.

Подкрадывался вечер. С нетерпением ждал заветного часа. Без пяти шесть мы вышли во двор. Я, папа и сестра. Комета должна была появиться с минуты на минуту. Папа дал бинокль, и я уставился в ночное небо. Как выглядит комета, не представлял. Но спрашивать не хотел – я же взрослый, должен все знать. Чужестранки не наблюдалось, и оставалось только терзать через окуляры луну. Накануне я уже успел рассказать Валерке о предстоящей встрече, звал с собой. Его комета не заинтересовала. Он только сказал, что на луне через бинокль, можно разглядеть какие-то фигуры, по телевизору передачу видел. Фигуры у каждого выходят свои, и это что-то вроде картины будущего. Я последовал указаниям, но ничего интересного не вышло. Конечно, я напридумывал и объявил папе, что вижу девушку с коромыслом, мою будущую жену… не хотелось оставаться в дураках.

Но пришлось. Сестра отняла у меня бинокль, когда папа сказал: «Пасмурно, не увидим мы комету». Сестра поглядела на звезды и мы пошли домой. Я просто потерялся в ту минуту. Как не увидим? Я ждал этого дня больше месяца, а тут – на и не увидим! Что за несправедливость.

Возвратившись, я нажаловался маме, что инопланетяне нас обманули. Я твердо был уверен, что кометой управляют зеленые человечки. Мама пекла блины, и до сих пор помнится вкус клубничного варенья, застывшего на языке. Пытался хоть в чем-то найти крупицу счастья. И тут счастье выплыло. То самое счастье. Я доедал блин, вытирая языком липкие от сладости губы, когда папа закричал из соседней комнаты: «Комета, Серега, комета!» Я рванул на зов, чуть не угодив в дверной косяк. Сестра уже вовсю любовалась зрелищем, а папа видел ее без бинокля. Я поражался, какой у меня папа. Сестра по моему первому клику отдала бинокль, решив не связываться со мной – взбудораженным и вдохновленным…

Я видел ее, смотрел, впитывал каждую частичку тела и хвоста. Она красным фонариком сияла на небе, то пропадая в толще черноты, то снова рождаясь и ударяя светом. Мне казалось, видеть комету – настоящий подвиг, великое дело, шанс, который ответит наградой. Комета скрылась быстро. Я пообещал, что однажды встречу ее снова.

Встреча произошла год назад. Читал в журнале статью о космосе и вдруг нашел:


Указанная комета носит название Хякутакэ (C/1996 B2), названная в честь ее первооткрывателя, который незадолго до появления улицезрел ее в телескоп. В августе 1997 года комета прошла сравнительно близко от Земли, она была очень яркой и легко наблюдалась невооружённым глазом в ночном небе, благодаря чему получила название «Большой кометы 1996 года».

Научные расчеты показали, что в последний раз комета была в Солнечной системе приблизительно 17 000 лет назад.

Семнадцать тысяч лет назад.

Папа все-таки ошибся…

Улица Победы

Веселился костер. Жарили картошку.

Середина августа выдалась дождливой, поэтому с ребятами ценили каждый сухой день. В жару за огонь ругали взрослые, боялись, начнется пожар. В дождь спички моментально мокли, и все мысли о красно-желтой с черными бликами стихии оставались за бортом мечтаний. А сегодня и не жарко, и не холодно. Тучи накапливаются, но дождя нет. Наверное, прорвется ночью.

Еще не стемнело. Можно гулять.

Сидели втроем. Я, Валерка и Бука. С самого утра настроение колебалось на нуле. Лето заканчивается. Скоро должна начаться новая неизвестная школьная пора. Я не противился мысли, что придется ходить в школу. Но тут же понимал – теперь не погуляешь целый день. И все бы ничего… Уроки задают. Часто я следил за Катей, когда та чертила в тетрадях, вырисовывала буквы и заучивала наизусть стихи. Оно мне надо?

- Не буду я ходить в эту школу, сперлась она, - заявил Валера.

- А я буду, - Бука любил идти вопреки Валеркиному мнению.

Я промолчал. Надеялся, может, не так уж и плоха, эта школа. Вдруг понравится. Картошка покрывалась корочкой. Разрезали ее ножом. Всем поровну. Горит сначала во рту, катаешь ее от щеки к щеке, остывает. Давно я уже не ел такой картошки. Да и не хочу, если честно… Вдруг загрущу, детство вспомню.

Костер пригревал. Прежде съежившиеся от вечернего свежего ветра, разлеглись теперь на траве, вытянули ноги, сняли кофты на замке. Тихо и спокойно. Соловьиная опера и прерывистый кукушкин ответ.

- Мне двадцать лет осталось жить, - сказал Валерка.

- Ерунда. Кукушки врут. У меня дед хвалился, что до ста проживет, а умер лет в шестьдесят. Вот и слушай птиц.

- Да ну тебя…

Замолчали. Кукушка тоже прекратила предсказания.

- Чего это?

- Где?

Бука случайно обнаружил в траве бутылку. Стеклянная, из-под молока, внутри лежала бумажка. – Открывай, там внутри фигня какая-то. Бука наклонил бутылку, потряс. Листок выпал. – Это тебе, Серега. Тут писанина.

Я развернул бумагу. Печатными буквами выводилась надпись «Сегодня в восемь у нас. Будем разбираться» и подпись «Белинские».

Поняли сразу. Пацаны с соседней улицы Белинской объявили нам драку. Однажды мы с Валеркой уже дрались. Белинские спорили, что их улица лучше нашей. Валерка тогда уложил двоих, я одного. Улица Победы отстояла титул первой. Что Белинские хотели сейчас, и предположить не могли. Бука сразу вошел в курс дела, сказав, что в их Алексеевке подобные битвы чуть ли ни каждую неделю происходят. Правда, там ребята постарше дерутся, но бывает и мелочь участвует.

- И что вы делите?

- Я ничего. Это все старшие. Когда деньги выбивают, когда штуки важные, например насос для велосипеда, знаешь, какая у нас вещь это ценная, - заметил Бука.

- А еще?

- В последний раз из-за девчонки ругались. Ее сразу два пацана любили.

И тут тайное прояснилось. Мы переглянулись втроем. Точно, как же сразу не догадались. Уже вторую неделю с нами гуляла Вика Стрельченко – кудрявая, маленькая, в красном платье. Правда, большую часть времени с ней проводил Валерка. Мы с Букой больше наблюдали. Валера дарил ей цветы – воровал на бабушкиной клумбе, ловил ящериц и маленьких ужей. Последние Вике не нравились. Сначала она испуганно кричала, после смеялась, нервно, урывками.

И Валерка, и мы с Букой знали, что Вика с улицы Белинского. На Победе у нее живет тетя, мамина сестра. Должно быть, кто-то дружил с ней из Белинских.

Делать нечего, решили идти. Условия в записке не оговаривались. Сколько их, Белинских, будет, что с собой брать – черт знает. Хотели позвать Сашку, друга моей сестры. Подумали, гиблое дело – откажется, ему неинтересны наши разборки. А больше пацанов и не было на Победе.

- Возьми свою собаку, - предложил Бука. Я обрадовался сначала. Дик искусает противников, если потребуется. Но передумал. А вдруг что случится. Пусть лучше меня убьют, чем кутенка. Ни за что.

Так и пошли втроем. Белинского находилась через дорогу, около моста. Под мостом железная дорога, которая манила меня чуть ли не каждый день. Но мама не разрешала ходить к поездам. Шел, мечтая, лучше бы Белинского рядом с «железкой» располагалась. Хоть какая-то романтика. А так…

Белинские нас ждали. Трое. Мы задержались минут на десять. Валерка возвращался к месту костра, вспомнив, что забыл ножик. С ножом спокойнее.

- Долго мы вас ждать будем? – спросил высокий веснушчатый пацан, главарь Белинских. Его называли Длинным. В прошлый раз мы дрались с другими, мелкими.

- Сколько надо, столько и будете! – ответил Валерка. Он был ниже ростом и скромнее по комплекции. Но отвага его превышала все мыслимые пределы. Подошел к Длинному, нос к носу. Готовится уже к удару.

- Подожди, рано еще. У нас разговор есть.

- Какой? – крикнул я. После приблизились с Букой.

- Ты с Викой дружишь?

Наши предположения оказались верны.

- Я дружу, - снова встрял Валера.

- Аа-а, - протянул Длинный, - ты, - легче ему было одолеть меня, более трусливого и хилого.

- А чего, проблемы?

- Проблемы у вас. А у меня условие. Либо вы не дружите с ней, либо вам крышка. Она мне нравится, поняли?

Я знал Длинного. Он учился с моей сестрой. Ему было около десяти. В классе, рассказывала Катя, его постоянно выгоняли с уроков. Хулиган и раздолбай. Он ждал нашего ответа, надеялся, что мы согласимся. Но говорю же, настроение с утра не заладилось. Надо было как-то разрядить обстановку.

Валерка вытащил из кармана ножик. Длинный отступил на полшага, а пацаны из его шайки с места не сдвинулись. Держали руки в карманах и посмеивались. Стал смеяться и сам Длинный.

- Испугал, думаешь? Пацаны, - крикнул он, - и те тоже показали лезвия.

Валерка растерянно глянул на меня. Я прятал за спиной булыжник. Бука небольшую железную трубу – нашел по дороге. Он посмотрел недолго, сузив глаза, и, наконец, кивнул. Это означало, что пора действовать. Валерка понесся с ножом на Длинного. Я бросил камень в черномазого пацана, нерусского, наверное. Бука зарядил по лбу рыжему мальчишке, с торчащими, как у зайца, зубами. Началось месиво. Куча мала. Колотили друг друга, валялись по земле, собирая пыль, ударяли безразборчиво. Я даже случайно зарядил Валерке в шею, он не заметил. И все думал, только бы ножом не порезали, только бы не порезали…

В итоге мы проиграли. Втроем оказались прижатыми к земле. Белинские пустили в ход веревки. Связали руки крепким узлом, раздали поджопники. Я взвыл от боли… Послышался смех. Вот сволочи.

- Вот, посмотри теперь, Вика, кто из нас круче.

Из-за беседки вышла Стрельченко. Красивая, как всегда, в платье, в туфлях и бантиках. Валерка отвел глаза. Покраснел от стыда и злости.

- Ну, ребята, вы – слабаки.

Белинские рассмеялись. Хохот Длинного выбешивал. Смеялся истерически, хватался за живот. Он обнял Вику, подошел к Валерке и демонстративно пнул его в челюсть. Валерка сдержался, не крикнул, но слезы брызнули из глаз. «Сука», - прохрипел.

Нас вели под мост, к железной дороге. Я радовался и одновременно посматривал взволнованно на рельсы. Что придумали эти козлы? Длинный командовал расправой. Велел привязать нас к столбу. Вика посмеивалась, хлопала то и дело в ладоши.

Привязали. Раздали заключительную порцию оплеух. А на последок… кто мог подумать… Случилось ужасное. Длинный нажал кнопку на столбе, раздалось шипение. Стал материться, обзывая железнодорожников словами, значение которых я узнал только спустя месяц, в школе. Через мгновение Белинские скрылись, пожелав удачи.

- Что он сделал? – спросил Бука.

- Нам конец. Сейчас менты прибегут.

- Почему?

- Это кнопка связи со станциями. Мне папа рассказывал, если так просто нажать, побаловаться, то деньги потом возьмут, вроде наказания.

Отец Валерки работал на железной дороге. Приходилось верить.

- Мы отомстим!

- Выбираться надо.

Попробовали развязать узлы – не вышло. Белинские готовились к встрече, все предусмотрели.

- Помогите! – закричал я, - по-мо-ги…

- Тихо ты. Милиция быстрее прибежит.

Я часто видел по телевизору, как милицейские машины мчатся по дорогам. Преступники всегда оказывались пойманными. Добро побеждало. Искренне верил, что быстрее милиционеров никого нет.

Сколько еще заблуждений таилось в моей голове… Минуты через две послышался странный скрипучий звук. Все, подумали, примчались. Но вместо милиции к нам двигался Пришелец. В инвалидном кресле, на колесах, он умело перебирал руками специальные рычаги, и транспортное средство набирало ход. Мы просили помочь, извинялись, что неудачно пошутили тогда, избили, но Пришелец молчал. «Глухонемой», - сказал Бука.

Пришелец приблизился, плоским камнем с острыми краями разрезал веревку. Руки затекли, не слушались. Освободившиеся, счастливые, понеслись домой, помогая Пришельцу. Быстро везли кресло, в гору, с горы. Пришелец улыбался, светился, сиял.

Все кончилось. Все хорошо…

Валерка поклялся, что впредь не станет влюбляться. Слишком много проблем из-за женщин. «Они для другого созданы», - заметил он.

С Пришельцем подружились. Данила хоть и жил на Белинской, в шайку раздолбаев не вступал. Предпочитал приезжать к нам, на Победу. Сначала с бабушкой – та волновалась сильно, но через несколько дней самостоятельно. Мы в знак благодарности даже стали изучать немой язык. Игорь объяснил, что Белинских хулиганов забрали в милицию. Те решили повторить фокус с кнопкой, но их задержали. Валерка позавидовал, сказав, что круто на самом деле побывать в ментовке. Его тогда серьезно никто не воспринял, все улыбнулись.

Лето подкрадывалось к заключению. Вместе с ним прощалась и наша история. Администрация города в одночасье приняла решение сносить дома на улице Победы. Решили строить большой торговый центр, а жильцам выделить квартиры. Взрослые особо не противились, документы подписали, согласились, не посоветовавшись, конечно, с нами. И все бы ничего… Но так вышло, что Валеркина семья переехала в западный микрорайон, мы перебрались за мост, в центр, а Буковские снова вернулись в Алексеевку. Игорь остался на Белинского. Прощались долго. Поклялись переписываться, как только научимся без ошибок писать. Странная несправедливая жизнь…

Больше мы друг друга не видели. Не переписывались, не пересекались. Только совсем недавно, в прошлом месяце, я встретил Буку. Не узнал сначала. Девятнадцатилетний, он выглядел на порядок старше. Высокий, ухоженный, в стильных джинсах и кожаной куртке. Сам меня остановил. Решили выпить пива в местной забегаловке. Выяснилось, что учится Бука в Москве, через три года получит диплом инженера-химика. Разговор не клеился особо, подбирали слова. Спросив, слышал ли что-нибудь про ребят, Бука склонил голову, пожал плечами: «А ты не знаешь разве?»

Оказалось, Пришелец умер несколько лет назад. У него была врожденная болезнь, и к смерти его готовились. А Валерка уже второй год сидит в тюрьме. Совершил разбой, повязали. Бука случайно узнал через родителей. Я нашел адрес колонии, решил съездить, повидать Валерку. Но до сих пор откладываю. Все-таки четырнадцать лет прошло… как это будет выглядеть?

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Кубрин Сергей

Родился в 1991 г. Студент юридического факультета Пензенского Государственного университета. Занимается литературным творчеством и журналистикой, планирует поступать в Литературный институт им. Горького. Публиковался в волгоградском литературном журнале «МегаЛит», в газетах Кузнецка и Пензы. Входит в число авторов поэтического сборника «Любовь – как нежности туман», вышедшего в Кузне...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

МОЛЧАЛИВЫЙ ГОША. (Проза), 150
ДЯДЯ КОЛЯ. (Проза), 142
УЛИЦА ПОБЕДЫ. (Проза), 136
МУХА. (Проза), 083
НЕ БЫВАЕТ ДВУХ БОГОВ (Проза), 082
МОРОЗ И СОЛНЦЕ. (Проложек), 079
МИСТИЧЕСКАЯ АСТРОНАВТИКА. (Проза), 078
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru