Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Кузнецова Юлия

г. Москва

ВЫДУМАННЫЙ ЖУЧОК

Рассказы о больничной жизни

Часть. 1

От автора

У меня нет шунта, как у главной героини этой книги. У меня нет и рака, как у других героев. Но я очень долго лежала в детской больнице. И вокруг меня происходили истории. Они были разными, и будничными, и невероятными, почти волшебными. Сейчас, когда больница «вышла» из меня, и я могу посмотреть на эти истории со стороны, я понимаю – рассказать об их героях необходимо. Я изменила имена, но суть рассказов о детях в больнице осталась такой, какой была. Эти дети живут, борются, выживают, взрослеют. Больничная жизнь делает их сильнее. Кажется, что они слабы, поскольку целыми днями лежат под капельницами без свежего воздуха и витаминов и смотрят на светло-зелёные стены. Но больничная жизнь закалила их. И я верю, что когда они выйдут, все жизненные трудности покажутся им пустяками.


Обо мне

Привет, меня зовут Таша, мне тринадцать лет. Я обычная девчонка, которая учится в самой обычной московской школе. У меня есть две подруги, пара мальчишек-друзей, с которыми мы ходим на дополнительную информатику, младшая сестрёнка, с которой я (иногда! редко-редко!) наряжаю кукол «Братц» и собака-боксёр, которая не даёт мне спать даже в самую мерзкую погоду. Об этом знают все. А вот о том, что у меня есть шунт, знают только папа с мамой. Даже сестрёнке пока не говорили.

На самом деле, в шунте ничего страшного нет. Шунт – это обычный проводок, на конце которого стоит маленький насос. Этот насос вставлен в мою голову. Он помогает работе мозга. У всех в мозгах есть жидкость. И ещё есть такие штуки, которые эту жидкость всасывают. А когда я родилась, мои штуки для всасывания повредились. И мне поставили шунт-насос. К нему прикреплён проводок, который проходит в мой живот под кожей от головы до пупка. Как будто лишняя артерия. Я его даже не чувствую. А в животе лишняя жидкость всасывается. Мозг работает, и я могу нормально жить.

Только с шунтом вот какое дело. Я расту. И его надо менять каждые три-четыре года. Пока я не вырасту совсем. Поэтому каждые несколько лет мы с мамой ложимся в нейрохирургическое отделение, на повторную операцию. Операция несложная, шунт вытаскивают через отверстие возле уха и вставляют новый. И после операции не больно. Только кожа за ухом чешется. Главное после операции – побыстрее встать, начать ходить, есть и пить. А ещё, знаете, какое самое главное дело после операции? Улыбнуться. Я серьёзно! Если ты не можешь улыбнуться – лишняя жидкость давит на мозг. А если можешь – шунт работает, ничего ему не мешает.

Я уже пять раз лежала в нейрохирургии. В два месяца, конечно, ничего не помнишь. В три года – тоже не особенно соображаешь, что с тобой делают. А вот в шесть лет становится страшно. Только что вроде узнаёшь, что люди умирают. И тут тебе говорят: «на операцию!». И ты думаешь: «А вдруг врачи отвернутся и не заметят, что из тебя вся кровь вылилась? И ты умрёшь». В девять ты понимаешь: это глупость. Но зато начинает точить зависть. Почему ни у кого у одноклассников нет шунта, только у тебя есть? Почему тебе приходится с ним мучаться, терпеть больничную жизнь, послеоперационные уколы? Чем ты виноват?

А в двенадцать-тринадцать начинает хотеться всем рассказать о своём шунте по секрету. Чтобы все испугались. Чтобы все поняли: ты герой, раз всё это терпишь.

Говорят, привыкаешь только в пятнадцать, но я привыкла уже. Мне пришлось пораньше: у меня мама – как ребёнок. Мне приходится её поддерживать. Ей очень тяжело. И условия очень тяжёлые, и переживать за меня нелегко. А вдруг я подхвачу инфекцию? Или шунт на этот раз не приживётся?

Поэтому я никому не завидую и никому не хочу рассказывать свой секрет. Я такой родилась, и такой буду всю жизнь. Зато благодаря шунту я живу нормальной жизнью. Я занимаюсь спортом, хожу в кино, и никто не знает, что не будь волшебного проводка, я бы не выжила. Многим тяжелее. Например, у некоторых ребят, которые лежат со мной в нейрохирургии, рак. Они могут и не выжить. А теми, кто борется и не сдаётся, я восхищаюсь. Потому что не знаю, справилась бы я сама или нет, не будь у меня маленького помощника, которого я выдумала себе в марте прошлого года, когда мы в очередной раз приехали с мамой в больницу менять шунт. Я назвала его Выдуманный Жучок.


Как появился жучок

Уколы в больнице бывают двух видов – до операции и после операции. Вопрос: какие хуже? Ещё вопрос: хуже тебе или маме?

Маме хуже от уколов до операции. Операция – дело непонятное. Всё зависит от врача, Бога или случая, во что больше веришь. Маме хочется верить во всё сразу, но не получается, и ей страшно даже от укола перед операцией.

Тебе от этого укола не страшно. Наоборот – сонно. И «всёравночно». А вот послеоперационные уколы… Хуже нет. Они бывают каждый день, в одно и то же время. Даже если бомба прилетит и упадёт на больницу. Даже если подсыпать всем снотворного в больничный плов из мягкого риса и костей. Всё равно, вылезут из-под обломков, проснутся и сделают больно. Так, что во всём организме больно. Даже волосам. А потом ещё то, чем укололи, будет жечься под кожей.

Самое гадкое – что все врут. Говорят: «Это не больно». И ещё: «как комарик укусит». У них на даче, наверное, саблезубые комарики водятся.

И вот с утра думаешь: «Скоро укол». А после укола думаешь: «Завтра опять». И нет никакого способа избежать укола. Лежишь, как дурак, со спущенными штанами, а тебя уже трут чем-то холодным, гадким, чтобы потом – чик!

Ай!

Я увидела жука. Быстро проморгала слёзы. Но он всё равно полз по бледно-зелёной стенке.

- Щиплет? – спросила медсестра.

- Не знаю, - ответила я, уселась на кровати и принялась искать жука.

Но его не было.

- Это пух от одеяла был, - сказала мама, - ляг и укройся. Щипало сильно?

- Не помню. Это не пух, а жучок!

- В больнице? Я тебя умоляю. Тут стерильность. Даже мыло обычное тут не мыло, а среда для размножения бактерий.

- Он полз по стенке.

- Не придумывай!

- Полз вверх, к окну!

- Я с тобой больше не могу. Мне надо покурить. Лежи, не шевелись. Пусть лекарство рассасывается.

Мама ушла. Я взяла её мобильник, проверила, нет ли «эсэмэски» от папы. «Эсэмэски» не было. Я посмотрела в окно. Интересно, в воздухе уже пахнет весной или ещё слишком холодно?

- Скучно? – спросил жучок.

Он приполз на подушку и сидел, спокойно пошевеливая усиками.

- Ты настоящий?

- А ты?

- Не знаю. Ты умеешь разговаривать?

- Я всё умею. И разговаривать, и видеть, и слышать. Хочешь, расскажу, что я видел на улице?

- Только не ври. Ненавижу враньё.

- Ладно. Весной на улице ещё не пахнет, но жучки, как можешь догадаться, уже выползли. И кошки начинают сходить с ума и вопить от любви. Все, кроме одноухого чёрного котёнка. Он вопит не от любви, а от голода. Он живёт в нашем дворе, под заброшенными «Жигулями». У него на хвосте три белых пятнышка, как азбука Морзе. Каждый день он плачет от голода. Но еда в больнице – это среда для размножения опасных бактерий. Поэтому наша повариха вынесла ему не мягкий рис с костями, остатки которого она отправила на кухню для ликвидации, а крышечки от йогурта. Он ими захрустел.

- Не ври!

- Ты когда-нибудь плакала от голода?

- Нет, только от уколов.

- Не знаю, как насчёт тебя, но котёнок – точно настоящий.

Я думаю пару секунд, потом беру мобильник и пишу папе «эсэмэс»: «Привези килограмм варёной колбасы».

- Проголодалась? – обрадовалась мама, принеся мне вечером передачу от папы.

- Нет. Ты перед сном пойдёшь курить? Тогда возьми эту колбасу, почисть, порежь и отдай одноухому чёрному котёнку, который живёт во дворе и плачет от голода. Только не перепутай его ни с кем: у него на хвосте три белых пятнышка, как азбука Морзе.

Ночью мама забирается ко мне в кровать – лишних коек нет, а спать на стуле не очень удобно. От неё пахнет сигаретами, но главное – мамой.

- Откуда ты узнала про азбуку Морзе? – спрашивает мама.

Она выдыхает слова, как дым от сигарет.

- Знаешь, - говорю я, - ты, наверное, права. Это был Выдуманный Жучок. Но от этого он ещё больше настоящий. А ещё знаешь, что? Я никогда больше не буду плакать от уколов.


Про зависть

Послали нас с мамой на УЗИ. Надо подняться этажом выше, в отделение «общей хирургии».

Тамошние дети – здоровые слонята по сравнению с нами, нейрохирургическими. Особенно с теми, кто худой от химиотерапии. Они носятся по коридору, прихрамывая или поддерживая забинтованные руки, катаются по очереди в инвалидных колясках и хохочут над гипсами. У нас в отделении никто не хохочет над проводками, которые из головы торчат или над капельницами с химией. Ещё у этих есть игровая комната, с карандашами и телевизором, и куча свободного места, чтобы в прятки играть. А мы даже спим с мамами, потому что коек не хватает.

А они всё равно нам завидуют, потому что мы с мамами лежим, а они – без. У них и игровая потому, что они без мам, и чем занять себя, не знают.

В коридоре мама вдруг меня придерживает и шепчет:

- Подождём!

- Нам же сказали – в двенадцать.

- Там всё равно очередь.

Мама разворачивается к лестнице. Я заглядываю в «общее». У кабинета УЗИ сидит, заложив нога за ногу, девочка из наших, нейрохирургических. Крутит «йо-йо». Всё круглое и гладкое – и «йо-йо», и коленка, торчащая из-под халата, и девочкина голова, не прикрытая платком.

Я поворачиваюсь к маме:

- Ты лежишь тут со мной с двух месяцев, когда поставили первый шунт. И всё ещё думаешь, что раком можно заразиться?

- Я не её боюсь, а её мамы.

- Почему?

- Она нам завидует. У нас-то всего лишь шунт….

Мимо нас с гиканьем проносятся «слонята» из общего. Они играют в автобус из двух инвалидных колясок.

- Если ты завидуешь им, - говорю я, кивая на «слонят», - это не значит, что все завидуют тебе.

- Тебе не понять, ты не мама.

- Мама – это кто? Чёрствая завистливая кракозябра?

Я чувствую, что секунда – и взорвусь. Но тут замечаю – по стене ползёт Выдуманный Жучок. Я иду за ним. Он ползёт прямо к кабинету УЗИ, а потом перелезает по полу к креслам и устраивается на ручке того, в котором сидит девочка с «йо-йо». Мама с несчастным видом плетётся сзади. Я сажусь рядом с девочкой и замечаю, что её мама почему-то гордо вздёргивает нос.

Мы молча сидим и ждём.

- Началось? – спрашивает Жучок.

- Ага, - киваю я.

Это мы о моём дурацком характере. Только что я спорила с мамой, а теперь сижу рядом с лысой худой девочкой и понимаю: мама права. Они и правда завидуют. И думают, что мы их жалеем. И показывают, что наша дурацкая жалость им не нужна.

- Плюнь, - предлагает Жучок, - ты вон сюда посмотри.

Он осторожно переползает к девочке на рукав халата. Я слежу за ним и вдруг вижу – из халата торчит брелок. И не просто брелок – связанный из ниток крошечный Майк Вазовски! Герой моего любимого мультика, «Корпорация Монстров»! Я разглядываю Майка во все глаза. Девочка вдруг поворачивается ко мне и спрашивает:

- А что у тебя?

Странно, дети не спрашивают о диагнозе. Это любимая тема разговоров мамаш.

- Просто шунт, - пожимаю я плечами, но тут же, спохватываясь, вспоминаю об их зависти, - но нужно каждые четыре года ложиться, чтобы его меняли.

- Мне ложиться каждые четыре недели, - отмахивается девочка - я спрашиваю, что у тебя на DVD.

Она показывает на DVD-плеер, который сжимает в руках моя мама.

- «Мой сосед Тоторо», «Новые приключения Красной Шапочки», «Мадагаскар», - радостно перечисляю я, - хочешь дам посмотреть? А ты мне дашь поиграть….

- Ничего нам от вас не надо, - обрывает меня мама девочки и тянет дочь за руку, - вставай, наша очередь.

Во взгляде моей мамы ясно читается: «я-тебе-говорила». Но я думаю о Майке Вазовски. Меня поражает догадка: может, она сама его связала?! Это было бы круто, очень круто.

Они выходят минут через двадцать. У девочки лицо недоумевающее, у мамы – испуганное.

- Что мне, правда, лучше? – спрашивает девочка.

- Тиши, Анька, не сглазь! – шипит её мать и тащит вниз, к нам.

Моя мама берёт меня за руку. У неё ледяная рука.

- Надо было выкурить сигарету, - вздыхает она.

Жучок кивает: он знает, какие слабые нервы у моей мамы. А узист не знает: он говорит, что ничего хорошего в моей голове не видит.

Мама зеленеет.

- И плохого тоже, - запоздало добавляет узист, - и вообще, она у вас худенькая такая. Вот перед вами девочка была. Она потолще вашей, хотя и после химии. Всё дело в белковых коктейлях.

Я давно заметила – в больнице всё наоборот. Врачи любят давать советы, как нас кормить. Медсёстры и нянечки – как лечить. А дети утешают мам, а не наоборот.

- За что мне это? – чуть не плачет мама в коридоре нашего отделения.

- Мам, да ладно. Он же сказал: ничего плохого. Всё идёт как надо. Операция только вчера была. Ты забыла: я тебе после наркоза сразу улыбнулась! Игорь Маркович сказал, что это самое главное.

- А вдруг он не приживётся?

- Через неделю увидим.

- Ещё неделю спать на стуле и не мыться? Я не могу больше.

- Да ладно. Мам, а ты видела какой брелок у этой Ани был классный? В виде Вазовски?

- Нет!

- Жаль. Мне бы такой, и я была бы самым счастливым человеком на свете.

- Не брелок тебе, а здоровье надо, - в сердцах роняет мама и решительным шагом идёт в палату интенсивной терапии, где лежит Аня.

- Извините, - говорит моя мама Аниной, - а где вы покупаете белковые коктейли?

- Я с вами разговаривать не стану, - отрезает Анина, - у вас такой вид, будто у нас чума, а не рак.

Она говорит яростным шёпотом – в двух метрах от Аниной ноги спит грудной ребёнок с перевязанной головой.

- Да нет же, я просто немного смущаюсь…

Я их не слушаю, неинтересно. Я приближаюсь к Аниной койке. Девочка лежит и сматывает нитки в клубок. По одеялу у неё ползает Выдуманный Жучок, машет мне лапкой. Неужели она его не видит?

- Аня, - с замиранием сердца спрашиваю я, - а ты сама связала Вазовски?

Она кивает, да и я вижу: нитки в клубке того же цвета, что и Вазовски.

- Обалдеть, - выдыхаем мы с Жучком хором.

- Ты извини, что я хвастаюсь, - говорит Аня, - но я и, правда, очень классно вяжу. Научить не могу, у меня терпения не хватит. Только могу тебе что-нибудь связать.

- Не надо меня учить! – отмахиваюсь я, - у меня терпения не хватит учиться. Лучше свяжи.

- Что?

- Вазовски. Точно такого же. И ещё: семейство ежей. Я видела таких в каком-то детском журнале.

- Уходите из нашей палаты немедленно! – шипит Анина мама, - очень нужны тут ваши микробы!

- Мам, - говорит Аня, - ты боишься, что они станут нам завидовать?

- Чему тут можно завидовать?!

- То есть считаешь, у меня – худший диагноз в больнице?

- Конечно, нет!

- И доктор так не считает. Вот и скажи им, где папа берёт белковые коктейли, не вредничай.

Аня берёт меня за руку и притягивает к себе:

- Насчёт ежей – замётано. А с этими мамами одни проблемы, да?

- Ага. Счастливые эти, из «общего» хирургического. Делают, что хотят без мам.

- Точно. А тут пока маме объяснишь, что к чему, сама станешь бабушкой.

Под наш смех мамы мирятся. Кажется, им обеим немножко стыдно.


У каждого – свой

«Жили-были в одной больнице два хирурга, - рассказывает Аня вязаному Ёжику-папе, - один был большой, страшный и очень глупый. Звали его Александр Степанович. Другой был маленький, умный и очень добрый. Звали его Игорь Маркович».

- Аня, тебя завтра во сколько берут? – перебиваю я.

Мы пытаемся натянуть на ежей одёжки от Барби. Пока не очень получается: у кукол размер в пять раз меньше ежиного.

- В двенадцать, после малышей.

- У тебя же самая сложная операция.

- Тем более. Нельзя, чтобы мелкие столько не ели. А я вообще могу не есть. После химии совсем не хочется.

- Жучок говорит, что надо есть.

- Тоже хочу увидеть Жучка.

- Вон, сидит на журнале.

- Не вижу. Жалко. Как ты думаешь, ему можно со мной в операционную?

- Ты всё равно от укола спать будешь.

- В прошлый раз я не заснула. Очень страшно было. Хотя и светло. Там над тобой огромный плафон опускают, а в нём штук десять лампочек. Очень светло и очень страшно.

- Думаю, Жучку можно. Только пусть наденет повязку и халат.

Аня фыркает.

- А кто тебя завтра берёт?

- Александр Степанович.

Я умолкаю.

- Серьёзно?

- Ага. Мама ругаться пошла, а они говорят: ничего не можем поделать. Игорь Маркович лекцию студентам читает, не отменишь.

Игорь Маркович – простой, как компот из сухофруктов. Александр Степанович – важный, как пудинг. Игорь Маркович говорит так: «Да-да, у вас перелом черепа и ушиб головного мозга. Но вы не волнуйтесь – череп у вас прекрасный, заживёт через полгода. Даже рентген повторять не будем». А Александр Степанович поднимает брови и кричит: «Ваш сын упал с кровати?! Ну всё, вполне возможен летальный исход».

- Ему бы самому сделать летальный исход, - бурчит Аня, - в смысле, чтобы вылетел из больницы за то, что половину мам до приступа довёл, хотя сам ничего не соображает.

Говорят, Александр Степанович – оперирует не очень хорошо. Он из «общей» хирургии, просто у нас врачей не хватает. Хотя я слышала, что его из «общей» выгнали. А у нас – как раз врачей не хватает.

Выглядит он солидно. У него дорогие халаты и седина. А Игорь Маркович – молодой, немножко неловкий и рассеянный, в мятой зелёной рубашке. Но мама говорит, что на него пол-Москвы молится. А Александр Степанович от серьёзных случаев в ординаторской под пледом прячется.

Так что я не удивляюсь, что Анина мама ругаться пошла. Хотя она вообще поругаться любит.

Жучок тоже за Аню переживает.

- Давайте что-нибудь сделаем? – предлагает он.

- Что? – спрашиваю я, - мы же дети.

- Точно. А как хулиганят дети?

- Ну, пастой друг друга мажут зубной. Окна выбивают. Прячутся.

- Точно. Вот пусть Александр Степанович и спрячется. А мы ему поможем.

- Гениально, - расплывается Аня в улыбке, когда я пересказываю ей план Жучка.

Когда она улыбается, то сразу делается неимоверно хорошенькая. Даже забываешь, что она лысая. «Беби-боны» вон тоже лысые, а такие милые, просто прелесть. И стоят по две тысячи.

Ночью мы отпрашиваемся в туалет. Никто ничего не подозревает. Во-первых, мы лежим в разных палатах – я в обычной, Аня – в интенсивке [1].

Во-вторых, нейрохиругическое ночью ничем не отличается от дневного. И свет горит, и сёстры бегают. Люди попадают в автокатастрофы и днём, и ночью. Повреждают головы в любое время суток.

Вот и сейчас, пока мы крадёмся вдоль стенки к ординаторской, где спит Александр Степанович, распахивается входная дверь. Аня хватает меня за локоть.

В проёме двери – священник в светлой одежде. В одной руке у него церковная штука, кажется, называется «кадило». Он заходит и шагает в сторону. За ним въезжает каталка. Священник кладёт свободную руку на того, кто лежит на каталке, завёрнутый в простыню. Две женщины в платках сзади проталкивают каталку в отделение. Они застывают у входа, их губы шевелятся.

Оцепенев, смотрим на того, кто завёрнут.

- Папа! – стонет он, - папа, я боюсь. УЗИ…больно делают?

- Нет, - отвечает священник, размахивая «кадилом», - совсем не больно!

В другой раз мы бы засмеялись, но я вижу кровь, которая сочится сквозь простыню. К ним уже спешит анестезиолог и сёстры.

- Срочно в операционную! – кричит он, - Александр Степанович просил не будить. Бегите вниз, там Игорь Маркович, кажется, с бумагами задержался.

- Думаешь, они не хотят его будить, чтобы он выспался? – шепчет Аня, провожая глазами пролетающую мимо каталку.

- Нет! Просто ему нельзя доверять серьёзные случаи, - убеждённо говорю я, - и тебя мы ему не доверим.

Через минуту мы стучимся в дверь ординаторской.

- Только быстро! – отзывается из-за двери Александр Степанович.

Он лежит на диване, укрывшись пледом, и щёлкает пультом от телевизора. Рядом, на табуретке – газета, на газете – банка с вареньем, из банки торчит столовая ложка.

А там над мальчиком священник «кадилом» машет.

- Александр Степанович, - говорит заготовленную фразу Аня, - я завтра на двенадцать назначена. Можно я зубы почищу?

- С ума сошла? – спокойно спрашивает Александр Степанович, - а вдруг проглотишь пасту?

- Ей, что, пять лет? – сердито шепчет мне на ухо Жучок.

- Александр Степанович! – громко говорю я, - Игорь Маркович, кажется, по ошибке ваш халат одел. Он такой рассеянный….

Аня отступает, как будто испугавшись. Хирург отбрасывает плед и спешит к огромному платяному шкафу с надписью: «Для ординаторов». Он открывает дверцы, вытягивает вперёд руки, перебирая халаты. Я шагаю вперёд и из-за всех сил толкаю его в спину.

- Ай!

Он падает на колени в халаты лицом. Я снова толкаю его, и он заваливается на бок. Хорошо, что весна, и шуб уже нет. Места полно. Пока он не опомнился, я запихиваю его ноги в шкаф, захлопываю дверцы и запираю на ключ. Он только негромко кряхтит там, в шкафу.

- Бежим!

Я хватаю оцепеневшую Аню. Мы выбегаем в коридор, захлопываем дверь. До начала операций ещё шесть часов. Но он не выспится, и не сможет оперировать. А Игорь Маркович сейчас закончит с сыном священника и пойдёт домой. Он живёт рядом, выспится и завтра займётся Аней.

- Погоди, мы зачем-то в «общее» поднялись, - соображает Аня, и тянет меня вниз, обратно в палаты. Из кабинета УЗИ я успеваю услышать стон мальчика:

- А умирать страшно, папа?

- Нет. Но надо молиться.

- Ты молодец, я бы не смогла, - вздыхает Аня, когда мы добираемся до её интенсивки, - думаешь, ему плохо не станет?

- Не. Там полно места и воздуха.

Я уже не помню об Александре Степановиче. Я ведь никогда не думала: «Умирать страшно?». То есть когда-то в детстве, когда смотрела «Гостью из будущего», я вдруг поняла, что я не доживу до того времени, когда в воздухе будут летать машины и придумают приборы для чтения мыслей. Я рыдала всю ночь. Но сейчас, повзрослев, я давно не думала о смерти.

Забираясь маме под бочок сейчас, я подумала: «Умирать всё-таки очень страшно. Как это маму можно одну на белом свете оставить?».

Утром меня будит Аня.

- Ты чего? – пугается моя мама.

- Ничего, ничего, - успокаиваю я, выбираясь из нашей неудобной подростковой койки и укрывая её одеялом, - спи, ещё рано, даже градусники не разносили.

Мы выходим в коридор. На скамейках спят медсёстры – последние секунды спокойствия перед утренней побудкой.

- Я его отпустила, - сообщает Аня, глядя в крошечное окошко на светлеющее небо.

- Когда?!

- Да почти сразу. Не могла заснуть. Вернулась, а он там плачет в шкафу.

- Врёшь?

- Правда. И приговаривает: «Страшно мне, страшно». Я подумала, в операционной светло было и то – жутко страшно. А в шкафу?

- Короче, разжалобил он тебя, - сержусь я, - а операции не боишься теперь?

- Кстати, - оживляется Аня, - а я Жучка видела. Он ведь такой, жёлтый в красную крапинку?

Я молчу. Жучок серый, усики чёрные. Но на всякий случай – киваю. Хорошо, что она вообще его увидела.

- Я бы такого связала, есть подходящая пряжа, - продолжает Аня, - но он слишком уж маленький. Хотя даже хорошо, что он маленький, значит, пролезет со мной в операционную. Попрошу его не дышать на меня микробами. Он же нам помогает?

- Ну, что, Аня, готова? – слышу я негромкий голос Игоря Марковича за спиной.

Он подкрался тихонько, чтобы не разбудить спящую на лавочке медсестру. Бледный, не выспавшийся, в помятой, больше чем обычно, одежде, он открывает окошко и с наслаждением подставляет лицо под ветерок.

- А разве вы меня оперируете? – удивляется Аня, - а не….Вы, короче?

- Короче, я.

- Ура! Пойду маму обрадую!

- Она не спит?

- Она всю ночь не спит. Может, теперь заснёт? Ещё же есть время?

- Полно. Можешь, кстати, умыться. Зубы только не чисть.

Аня уходит, мы с хирургом остаёмся вдвоём.

- Давай! – кивает мне с ручки кресла Жучок.

- Игорь Маркович!

Он говорит: «Ш-ш» и кивает на медсестру.

- Игорь Маркович, почему вы не выгоните Александра Степановича? Он же плохой врач!

- Ничего серьёзного ему не доверяют, не волнуйся.

- Тогда зачем он нужен?

Медсестра ёжится под грубым серым одеялом, и Игорь Маркович закрывает окошко.

- Очень страшно, Таша, - говорит он задумчиво, - быть старым и никому не нужным. Я, правда, этого не сам не испытал. Но ему страшно.

Он грустно улыбается и направляется к ординаторской.

- Пойду вздремну пару часов перед операциями. Если собираетесь и меня в шкафу запереть, пошли уж сразу, сдамся добровольно. Так устал, что могу и на халатах поспать.

Я чувствую, что багровею. Мне хочется сказать ему что-то наперекор, чтобы он не думал, что я маленькая пристыженная девочка. Ничего мне не стыдно!

- А очень глупо, - говорю я ему вслед, - не давать взрослым людям чистить зубы перед операцией.

- Сглотнуть нечаянно пасту может каждый, Таша, и взрослый, и ребёнок. Таковы больничные правила.

Мама спит, Жучок ждёт меня на тумбочке

- А чего ты не с Аней?

- У неё свой Жучок. У каждого – свой.

«И страх тоже», - решаю я и глажу мамино плечо под жёстким серым одеялом.


Толик

Сына священника зовут Толик. Про него толстый-претолстый анестезиолог Виктор сказал:

- Не знаю я, как там делать. Там рана на пол-головы, и из неё мозги вытекают.

Он снял маску, шапочку, вытер лоб салфеткой, нацепил всё обратно и пошёл в операционную.

- Хоть поешьте, Виктор Сергеевич, - просит сестра Тося, - вам перерыв зачем дали?

Тося маленькая, сгорбленная, рыженькая и старенькая. Она всегда делает вид, что припоминает пациентов, которые поступают вновь и вновь. «Конечно, помню, проходите, лапоньки, доктор заждался». Хотя, может, и правда помнит: Аня, вон, каждые четыре недели сюда приезжает.

Аня сейчас на операции. Первая операционная – в «кишке», то есть в маленьком ответвлении коридора. Если в коридоре встать на банкетку и прислонить лоб к стеклу, то через окно становятся видны окна операционной. Там светло так, что слепнешь.

- Поешьте, - повторяет Тося, - ваша жена супчик передала в банке, погреть?

Он молча машет рукой и возвращается во вторую операционную. Он дежурит там с Толиком в ожидании Игоря Марковича, который возится с Аней.

Я слезаю с банкетки и начинаю слоняться по коридорам. Все в основном судачат о сыне священника.

- Детей восемь, вообще-то, у него. Пять девочек и три мальчика. Четверо с дачи возвращались. Самый старший за рулём сидел.

- Да, нет, старший тоже на заднем сидел. Их занесло. Вчера подморозило, март, всё-таки.

- С дачи, ишь. Понастроили дач на наши пожертвования.

- Зачем он ребёнку-то руль доверил?

- Так я говорю, он самый старший. Ему двадцать пять. Было.

- Было?

- Да. Трое детей погибло.

- Ох ты, господи.

- Да. Толик только и выжил. Пока. Вон, слышала, что Виктор говорит?

- А где родители-то его?

- Знаешь, где? Не поверишь – в церкви!

- А что такого? Они же священники.

- Ну конечно! У тебя три ребёнка насмерть разбилось, а ты – в церковь. Вместо того, чтобы тут под дверью плакать. А знаете, девочки, что самое интересное? Я вчера спросила: «Почему Бог с вами так поступил? Вы же ему всю жизнь посвятили!». А он мне: «Бог дал, Бог взял. Ропот-грех».

- Ой, девочки, у него шок.

- Да никакой не шок. У него их восемь. Когда восемь, то не жалко. Тут вон один, и тот с опухолью. Я его, между прочим, и к Матроне[2] таскала, и в храм Христа-спасителя. Всё равно тут лежим.

- А говорят, надо пелёнку украсть, чтобы в больницу не возвращаться.

- Я крала. Бес-по-лез-но. Плевал Бог на нас, поверьте. Ладно, пошла я, Тоська сейчас моему капельницу менять будет.

Я возвращаюсь в свою, обычную палату для тех, кто долёживает после операции, или наоборот – только готовится и проходит обследования.

У нас новенькие. Мама, больше похожая на бабушку, и сын лет пяти. У обоих в лицах что-то бульдожье. Ещё у обоих совершенно плоские затылки. Я поняла, почему мама похожа на бабушку – от неё здорово разит «Красной Москвой». Но самое интересное – то, что они разложили на тумбочке: «Сникерсы», вафельный торт, бананы, банка сгущёнки, два бутерброда с докторской колбасой, два – с копчёной, пачка плавленого сыра, крекеры, кукурузные палочки и – банка мясного детского питания «Агуша».

Мама-бабушка перехватывает мой взгляд.

- Я ему тоже говорю, зачем ты «Агушу» взял? А он – «Хочется». Я ему всё разрешила. Мы тут три года не были. Думала – и не вернёмся. А тут – раз. На КТ [3] что-то увидели. Хотя КТ – не такое точное, как МРТ [4]. Подождём пока, да, сынка? Я поэтому и разрешила – пусть берёт, что хочет. Кушать надо, надо.

Её сын улыбается мне и отправляет в рот крекер, намазанный «Агушей». Мне как-то и жалко, и противно, и я скорее спешу к маме. Она лежит на кровати и набирает какие-то горестные «эсэмски» для папы. Я сажусь на корточки и глажу её по плечу:

- Мамочка, ну, потерпи. Ну немножечко, ладно?

В палату заглядывает Игорь Маркович.

- Ташка? Иди, Аню привезли.

Я со всех ног бегу в первую интенсивку. Анина мама бледная, но довольная. В руках сжимает «акафистник», толстую книгу с молитвами. Вместе с ней мы дожидаемся, пока Аня очнётся. Она белая, худая. Но улыбается, увидев меня. Встать ей можно только к вечеру. Я рассказываю о сыне священника, которого тем временем перевозят во вторую интенсивку, и про Любителя «Агуши» из своей палаты. Вечером я прикатываю в первую интенсивку кресло, чтобы отвезти Аню посмотреть на обоих.

- Только ты сначала поешь, - предупреждаю я, - после «Агуши» тебе точно кусок в горло не полезет.

Толик лежит под одеялом один, как детдомовец. На его голове – чалма из бинтов.

- Был отец, - с возмущением докладывает мама с соседней койки, - причастил его и убежал.

Толик молчит, он без сознания. Мама «Агуши» пытается нас с Аней накормить и выпытать у Ани, что ей оперировали. Но мы сбегаем.

Развлечений в больнице – ноль, и на следующий день мы опять идём по маршруту: «Толик – «Агуша». И так каждый день.

То ли из-за наших походов, то ли просто так между Толиком и мамой «Агуши» устанавливается связь. В конце концов, она сама приходит с пакетом еды во вторую интенсивку и раскладывает крекеры и сыр у Толика на тумбочки. Отец Толика появляется каждый день по два раза, но кроме причастия не приносит ничего, даже апельсина, и Толик набрасывается на еду.

- Вот так, - радуется мама «Агуши», - мы детей кормить умеем. У нас, правда, не восемь, а двое, но все сыты. Что ж твой папка, плевал на тебя совсем?

Понятно, она сделала доброе дело и теперь хочет театрального представления с Толиком в главной роли. Это противно. Нам с Аней хочется, чтобы Толик ей как-нибудь врезал. Сказал что-нибудь гадкое. Но он молчит.

- Это из-за еды, - догадывается Аня, - ему неудобно, потому что она его покормила.

- Дурацкая ситуация, - вздыхает мой Жучок, - и ничего не поделаешь. Прогонишь её – она кормить его перестанет. А ему питаться надо. Хотя он терпит не из-за еды….

Это продолжается ещё неделю. Мама «Агуши» приходит к Толику во вторую интенсивку как хозяйка, кормит его, а потом начинает пытать:

- А ты видел своих братьев и сестёр после ЭТОГО?

- Ты ещё веришь в Бога?

- А вы считаете, всё зачем-то дано? И зачем твои братья-сёстры погибли?

- Папка твой глупый. Зачем ему молиться в церкви? Бог ему и так должен за службу. Ну, как зарплату платить.

- Папка бросил тебя? Ничего, мир не без добрых людей.

Я ругаю себя за малодушие, но вмешаться как-то не получается. Меня сбивает с толку, почему Толик сам не защищается. Он на всё только кивает и улыбается. Может, это из-за удара?

Внешне, правда, всё в порядке. Ему снимают бинты. На лбу некрасивые швы, но никаких мозгов не вытекает. Толик просит у Тоси карандаши и бумагу, и начинает рисовать. Как он рисует, с ума сойти! Такие красивые картинки! У Игоря Марковича они до сих пор над столом в ординаторской висят. Деревья, золотые от осени, озеро, а в нём – караван птиц отражается.

Иногда к Толику заходит брат. Они сидят на табуретках у окна и тихо толкуют о чём-то. У них небольшая разница в возрасте, года два-три, но разговаривают они странно, совсем не как подростки.

- Это испытание, - донеслись как-то до нас слова брата.

- Я знаю, - ответил Толик, - маме тяжелее.

- Как будто рыцари какого-то тайного ордена, - прошептала я Ане на ухо.

- Верующие люди всегда немного странные, - пожала она плечами.

Аня любит показать, что знает о жизни больше меня. Брат Толика ушёл, а Толик так и остался на табуретке. Он смотрел в небо и о чём-то думал.

Я не выдержала и подошла к нему.

- Зачем ты позволяешь этой противной тётке говорить гадости про твоего папу-священника? – возмутилась я.

- Гадости? – изумился Толик, - наоборот, она задаёт вопросы о Боге, а я стараюсь рассказать ей всё, что знаю.

- Но она издевается!

- Правда? Я не заметил.

- Ну что, она молиться начала после разговоров с тобой? Или в церковь ходить? Она поклоняется только Еде.

- Каждый человек сам должен решить, когда ему придти к Богу, - ответил Толик, - Бог каждому даёт знак. А мне ответить на вопросы несложно.

Как-то раз сын-«Агуша» и его мамаша исчезли на полдня. Потом вернулись. Оба плакали.

- МРТ сделали, - еле выговорила мама «Агуши», - очень плохое. Опять на операцию. Опять на химию.

Они ничего не ели до вечера, будто забыли про свои крекеры. Вечером пришёл Толик. Сел рядом с мамой «Агуши» и тихо спросил, точнее, сказал:

- Я попрошу папу, чтобы он за вас помолился.

- За нас? – испугалась мама «Агуши», - а ты разве не сердишься? Я тебе столько про отца наговорила. Только сейчас поняла.

- Ничего, - кивнул Толик, - это не вы, это искушали вас. Не переживайте, я не в обиде. А папка самое главное сделал – отмолил меня у Бога.

Через неделю его выписывают. Жучок говорит – по картине Толика одно удовольствие ползать. Так и слышишь всплеск воды, шуршанье листьев да вскрики караванных птиц.


Саня

Медсестра Тося вывалила на тележку последнюю порцию творожков и повернулась к нам с мамой:

- Идите в палату. Завтрак разношу.

- Нет, нет, - вздрогнула мама, - я сейчас не могу. Я голову мыть буду.

- Всё утро в обнимку с шампунем? – улыбнулась Тося.

Мама несмело улыбнулась, прижала к груди полотенце и кивнула.

- За кем занимала?

- За Катей из пятой.

- Можешь не успеть.

- Нет, нет…

- Ну, девочки, как знаете, - сказала Тося и с трудом покатила по коридору тележку.

- Я ведь успею? – спросила у меня мама.

Я пожала плечами. Щёлкнула дверь, вышла тётя Катя. Она вытирала на ходу короткие кудрявые волосы. От неё пахло ландышем. Тётя Катя улыбалась, будто вышла не из ванной, а из волшебной страны.

Мама обменялась с ней улыбками и шагнула к двери.

- Обход! – раздался грозный окрик сзади, и маму оттеснила от двери могучая старшая сестра. Она ловко вставила крепкими пальцами ключ в замок ванной и провернула его два раза.

- А как же, - начала мама.

- По палатам! Обход начинается!

- Пойдём…

Я потянула маму за руку и вдруг увидела каплю на полу. И ещё одну.

- Ты чего? Из-за головы? Из-за пустяка так расстраиваться?

- Я … Так хочется себя человеком почувствовать.

Мама прижала к груди полотенце, как грудничка, и побрела в палату. Я посмотрела ей вслед и вдруг ощутила на плече знакомое покалывание.

- Иди за ней, пожалей, - посоветовал Выдуманный Жучок с моего плеча.

- Не буду. Мама и так должна быть сильной.

- Она была сильной перед твоей операцией. А сейчас устала. Ей надо где-то взять сил.

- Я не буду тратить жалость на ерунду, - возмутилась я, - показать, кому действительно нужны силы и поддержка?

С Жучком на плече я решительно направляюсь к Ане в интенсивку.

- Привет, - радуется мне Аня, - там завтрак ещё не начали разносить?

- Ты хочешь есть?

- Хоть какое-то развлечение.

- Там обход уже начали.

Я усаживаюсь к Ане на кровать и смотрю на её соседей. Их двое: Максим, толстый лысый первоклассник, который целыми днями лежит под капельницей с химией в обнимку с компьютерной игрой и Саня.

Саня тяжело болен. Ему всего три года. Он тоже прикручен к капельнице, но целыми днями спит. Наверное, потому, что в капельницу добавляют димедрол. Малыши спят от него сутками. Вокруг Сани – ни одной игрушки или книжки. Только лекарства.

Санина мама сидит на стульчике и читает. Они – самая тихая пара в отделении. У Саниной мамы – на голове пучок, на носу – круглые очки, а в них – внимательные круглые глаза.

- Вот видишь, - шепчу я Жучку, - ей намного тяжелее, чем моей маме. У её сына рак. А она никогда не плачет. Наоборот, всегда расспрашивает меня про школу, про друзей. А мама никогда не спросит. И вообще, это нечестно. Мамы должны поддерживать своих детей, а не наоборот.

- Просто есть семьи, - начинает Жучок.

- Завтрак! – объявляет Тося, - быстрее разбирайте творожки, к вам обход идёт.

- Убил! – радуется Максим, кого-то прикончив в компьютерной игре, - тёть Тось, а творожки с чем?

- С абрикосами, лапонька.

- Тётя Таня, можно я ваш возьму? – обращается Максим к Саниной маме.

Она отрывается от книги и кивает. Встаёт, берёт у Тоси молочную смесь в картонной коробочке.

- А как же Саня? – возмущённо шепчу я Ане.

Она молча кивает на Санину маму. Та вскрывает смесь, берёт какой-то проводок, прикреплённый к Сане, набирает смесь в шприц и вдувает её в проводок.

До меня доходит какая-то страшная правда.

- Он, что... Он, что, вообще не просыпается?

- У него метастазы уже пошли, - спокойно, не поворачиваясь, объясняет мне Санина мама.

Я смотрю на Аню. Она нервно сглатывает. Берётся за вязание. Спицы дрожат, постукивая друг о друга.

- Убил! – снова радуется толстяк Максим.

Он не глядя вскрывает творожок. У меня к горлу подкатывает тошнота. Мне хочется схватить проклятый творожок, ударить о стену сначала его, а потом игру Максима. Как можно быть таким толстокожим?!

Я вылетаю из интенсивки.

На моей постели, сгорбившись и поджав ноги, как сестрица Алёнушка, сидит мама.

- Ты! – кричу я ей, - ты размазня!

Жучок падает с моего плеча на тумбочку. Мама смотрит в кружку. На поверхности чая – разноцветные разводы, как на лужице бензина.

- Ты! Ты! Ты ревёшь из-за того, что голову не помыла! А там! Там умирает…

Я зажмуриваюсь. Потом открываю глаза и вижу: мама ставит кружку на тумбочку прямо на Жучка.

Я бросаюсь вперёд и сбрасываю кружку на пол. Брямс! Ровно два осколка – кружка и её ручка. Жучка на тумбочке нет.

- Я тебя ненавижу, - выдавливаю я и убегаю в коридор.

Я сижу там целый день.

- Ты чего разбушевалась? – удивляется Жучок, неожиданно появившись на моём колене, - я же спрятаться успел за тумбочку.

Впервые в жизни я ему не отвечаю. Я его не слышу. Я никого не слышу: ни Тосю с тележкой, на которой возвышается обед, ни воплей из «перевязочной».

Ближе к вечеру из интенсивки вылезает Максим – пройтись. Как всегда – в обнимку с игрой. Он обходит три раза каталку и два раза – кресло. Потом присаживается рядом со мной и погружается в компьютерную игру. На экране рыцарь скачет по этажам средневекового замка.

- Жалко, что я живу в жизни, - вдруг вздыхает Максим, - а не в компьютерной игре.

Я молча беру у него игру. Встаю и подхожу к окну. Сейчас открою и швырну…. Открою и швырну, чтобы он понял: по крайней мере, он живёт. У него нет метастаз.

- Посмотрела? – нетерпеливо спрашивает Максим, - давай обратно, там на время.

Я возвращаю игру и иду в палату. Мама спит, повернувшись к стенке. Я заворачиваюсь в своё одеяло и ложусь лицом к проходу. Кровать узкая, подростковая, но я умудряюсь повиснуть на самом краешке, чтобы между нашими спинами оставалось расстояние.

Сплю я урывками. У меня новый сосед, у него плохо с головой. В смысле, он немного «ку-ку». Всю ночь гудит, прижав к губам ночной горшок. Бу-бу-бу…

Я ворочаюсь, забыв о расстоянии между мной и мамой. Я думаю: невозможно, чтобы Саня умер. Бог не может такого допустить. Дети умирают, но только случайно – на войне. Не от болезни. Ну, хорошо, могут. Это те, про кого пишут в газетах, в интернете. А не в жизни. В моей жизни.

«Бу-бу-бу…»

Часов в пять я не выдерживаю. Заворачиваюсь в одеяло и ползу в коридор. Лягу там на пол. Ну и что, что простужусь. Зато там нет ни мамы с её расстоянием, ни завывания эмалированного горшка.

В коридоре дует. Очень сильно. Как будто открыли окно, хотя в это время никто не проветривает.

Значит, точно простужусь. Мама на себе все волосы вырвет.

В ординаторской горит свет. Там кто-то ходит. Двое.

- Ай, что же ты делаешь? – вдруг яростно шепчет Тося и подбегает к окну.

Я вздрагиваю и замечаю у окна Максима.

- Ты представляешь? – говорит мне Тося, захлопывая окно и оттаскивая Максима, - он свой компьютер выбросил. Вот мать тебе задаст!

Лицо Максима залито слезами.

- Он… он умер, - шепчет он.

Я отступаю обратно в палату. Нет! Нет!

Дверь ординаторской открывается, на пороге Санина мама. Я снова отступаю. Она смотрит на Тосю, на Максима. Тот садится на скамейку и закрывает лицо руками.

«Так ему и надо», - думаю я. И ещё думаю: «Может, он не про Саню?».

- Иди к Саниной маме, - шепчет Жучок, - скажи ей…

- Нет, нет! – мотаю я головой, - что я ей скажу? Не бывает таких слов, чтобы можно было утешить…..

Санина мама вдруг сама идёт к нам. Очки на лбу, пучок сбился набок. Она садится на скамейку рядом с Максимом. У неё дрожат руки. Она обнимает Максима. Он приваливается к ней, как медвежонок и рыдает – громко, басом, за них двоих, за всё отделение.

- Этого не бывает, - плачет он, - дети не умирают!

Она молча гладит его по спине.

- Нет, нет, я не хочу! – кричит Максим.

- Идиот! – хочу крикнуть я.

- Раз ты не хочешь, - тихо говорит мама Сани, - то, когда вырастешь, станешь врачом и придумаешь лекарство, чтобы люди не умирали.

Максим обрывает плач и выпрямляется.

- Как в компьютерной игре?

- Да.

Её «да» такое тихое, что похоже не на звук, а на вздрагивание неяркой лампочки на Тосином столе. Он молчит. Потом у него вырывается:

- А я….Я такое средство придумаю! Ну, лекарство! Чтобы Саня вернулся.

Снова вздрагивает неяркое «да».

Я отступаю в палату, еле сдерживая слёзы. Меня бьёт озноб. Мама. Скорее, к маме, под одеяло. Я сажусь на кровать, протягиваю руку, но мама и сама разворачивается, ловит мою руку и притягивает меня к себе.

Я чувствую на лбу её тёплые слёзы. Прижимаюсь к ней изо всех сил и шепчу:

- Мамочка…. милая…. Когда-нибудь это кончится.


Стёпка-растрёпка и его задание

У Стёпки-растрёпки золотые кудри до плеч, как у Ивана-Царёвича. Стёпка боится всего: расчёски, чужих людей, белых халатов, тараканов, уколов, операции. Он и сейчас плачет: медсестра Тося бреет ему голову перед завтрашней операцией.

Мы с Аней сидим на банкетке в ванной, наблюдаем. Золотые кудри сыплются прямо в огромную ржавую ванну. Тосе неудобно: Стёпка плачет и вертит головой, она боится его порезать. Вообще-то Тосе должна помогать Лида, молоденькая медсестра, похожая на куклу «Братц» со своими чёрными навитыми кудрями и ярко накрашенными зелёными глазами. Но Лида и Тося поругались из-за банкетки.

Медсестры должны спать в коридоре на скамейке у палаты интенсивной терапии. Мало ли что случится. Сёстры всегда рядом.

Банкетки жёсткие, неудобные, и Лида уходит спать в «общую хирургию». Занимает там подростковую кровать в свободной палате.

- Мы вообще не должны спать, - возмущалась Тося, - а если что, мне за тобой бежать на другой этаж?

- Да, - кивнула Лида, прекрасно зная, что Тосе проще самой справиться, чем куда-то за кем-то бежать.

Так и носится между палатами бедная старенькая Тося всю ночь одна.

- Хабалка, - ругалась Тося.

- Вот и брейте сами этого оруна! – ответила Лида и кинула машинку на скамейку.

Тося со вздохом взялась за воющего «царевича».

- Ну ладно ныть-то, - уговаривает она Стёпку, - делов-то… Отрастут.

- Я не из-за волос….Я из-за опера-ации.

- Меня девять раз оперировали, - говорит Аня, желая помочь Тосе, - и я совсем не плакала.

- А я ещё из-за Лидки. Завтра она меня повезёт на ката-алке. Она зла-ая.…

- Да не злая она, - отмахивается Тося, - глупая просто.

- Нет, зла-ая…Она хотела меня машинкой подстричь.

Я молчу. Знаю, что детей бесполезно в чём-то убеждать. Они всё равно тебе тысячу аргументов в свою пользу приведут.

- Надо отвлечь, - соглашается Жучок.

- Слушай, Стёпка! – говорю я, - а ты хочешь получить задание, как тайный агент?

- Какое?

- Только задание опасное. Нужно будет рискнуть головой, - предупреждаю я.

Стёпка быстро-быстро кивает. Рискнуть головой он готов всегда, это вам не волосы стричь. Он перестаёт плакать.

- Я тебе вечером расскажу перед отбоем, - обещаю я, - если ты тренировку выдержишь.

- Какую? – спрашивает Стёпка, не замечая, что Тося берёт в руки машинку.

- Какую-какую. Тренировку нервов. Нельзя плакать весь вечер. А то вдруг расплачешься на задании. И враги поймут, что ты тайный агент. И нам всем крышка.

- Враги?!

Стёпкины глаза горят.

- Всё – вечером. После тренировки.

- А теперь девчонки, уходите! – командует Тося, добривая Стёпкину голову, - я агенту клизму ставить буду.

Стёпка морщится, готовясь к плачу, но тут же одёргивает себя, видно, вспомнив про «тренировку».

Мы молча идём к Аниной палате.

- Что, даже не спросишь, что я придумала? – не выдерживаю я.

- А зачем? Всё равно сама расскажешь.

- Вот ты какая, Анечка. Ну и ладно. Я тебе ничего не расскажу. Скажу только, что тебе надо связать куклу «вуду».

- «Вуду»?!

- Не хочешь возиться с колдовством?

- Да нет. Мне кажется, это сложно.

- Ничего сложного! Она маленькая, вот такая. Один глаз. Чёрные кудряшки. Да, и сделай так, будто глаз обведён зелёным.

- Слушай, это похоже на…

- Да. На неё и похоже.

Вечером я вылавливаю из второй интенсивки Стёпку-растрёпку. Он лысый, как Беби-бон, но всё такой же упрямый.

- Не буду я есть твой бутерброд дурацкий, - кричал он маме, когда я просунула в палату голову.

- Ладно, подготовку ты почти прошёл, - сказала я Стёпке таинственным голосом, - осталось дождаться ночи.

- А если я засну?

- Агенты не спят по ночам, а дежурят. На тебе средство от засыпания.

Я протягиваю ему аскорбинку, взятую у Тоси.

- Похоже на витамины, - сомневается Стёпа.

- Вот тебе инструкция, если не веришь. Видишь, чёрным по белому написано: «средство от засыпания».

- Вижу, - кивает Стёпка, держа инструкцию вверх ногами.

- Хорошо. Осталось дать клятву. Поклянись, что никогда не засомневаешься ни в едином пункте задания и всему поверишь.

- Никогда не засомле…засомну…

- Ладно, принят. И последнее: надо съесть бутерброд с колбасой. Только не с сыром, а с колбасой. Настоящие агенты едят только бутерброды с колбасой.

Ночью меня будит Аня.

- Довязала, - шепчет она, - и положила на скамейку.

Я зеваю, киваю и вылезаю из тёплой постели – будить Стёпку. Но Стёпка и так не спит.

- Где? Где задание? – бросается он к нам от дверей.

- Вон, - я показываю на скамейку в коридоре.

На ней спит медсестра, укрывшись простынёй.

- Так это же Тося, - разочарованно шепчет Стёпа.

- Выше нос. Ты же обещал всему верить. Посмотри на другую скамейку.

- На ней пусто.

- А кто должен быть?

- Не знаю. А, другая медсестра. Лидка.

- Правильно. Посмотри, что там лежит.

Стёпка спешит к скамейке и, обнаружив связанное Аней страшилище, еле сдерживает крик ужаса.

- Вот именно, - говорю я, - Лидка – не просто медсестра. Она колдунья.

- Как? – пугается Стёпка.

- А вот, смотри, на ночь она превращается в такую вот куклу.

- Вот почему она такая злая!

- Да. Надо её обезвредить и сделать доброй.

- А как?

- Понимаешь, у колдуний – самое опасное место – рот. Они им заклинания выкрикивают. Поэтому Лидку можно обезвредить только когда она в маске.

- Но она не носит маски, - возражает Стёпка, - хотя нет, носит! Она завтра на операцию маску нацепит.

- Вот именно. Короче, агент Степан. Как только она на операции наденет маску на рот, сразу скажи: «Джигети джиг, джигети джиг». И она станет доброй.

- Запомнил, - кивает важно Степан.

- Ну ты и врушка, - шёпотом восторгается Аня, провожая меня в палату, - я бы так никогда не смогла.

- А я бы такую куклу убедительную никогда не связала бы. Бр-р, вот страшила. Даже мне не по себе стало.

- Погодите, - окликает нас Стёпка тихо, чтобы не разбудить спящую Тосю, - а как же я на операции говорить буду? Мама говорит, я засну.

- А у тебя средство от засыпания есть, забыл? – говорит Аля.

- А ты неплохо учишься, - удивляюсь я, когда довольный Стёпка возвращается к себе.

- Угу. Только тебя учить вязать всё равно не стану, извини. Терпеть не могу кого-то учить.

Утром Лида увозит на каталке в операционную Стёпку. Он маленький, лысый, голый, под одной простынёй. Но не напуган ни капельки: напряжённо смотрит на Лидку, ожидая, когда же она нацепит маску.

Мы околачиваемся у дверей его палаты.

- Только вот как нам Стёпку убедить, что Лида перестала быть ведьмой? – размышляет Аня, - она же не вернётся к себе на скамейку. И добрее вряд ли станет.

Мы с Жучком думаем-думаем, но ничего не приходит в голову ни мне, ни ему.

- Ой, - подскакивает Аня, - а мы «вуду»-то со скамейки не забрали!

Мы спешим к лавочке, но она пуста.

- Наверное, уборщица выбросила, - с сожалением говорит Аня, - жалко, там очень интересная вязка была.

Наконец привозят Стёпку. Он белый-белый, но дыхание ровное. Лида осторожно перекладывает его на кровать, помогает матери закутать в одеяло, натянуть тёплые шерстяные носки. После наркоза всегда жутко мёрзнешь. Когда он приходит в себя и откашливается, то первым делом шепчет:

- Задание выполнено.

- Молодец, агент, - шепчу я в ответ, - будешь представлен к награде.

- Надо же, - удивляется Стёпкина мать, - в первый раз он не ревёт ни до, ни после. И поел вчера. Всю колбасу слупил.

- Растёт, - говорит соседка по палате, - мой, правда, только в восемь рыдать перестал. А может, сейчас другие средства для наркоза применять стали, которые не так нервную систему разрушают. Девчонки, уходите, не дышите своими микробами на пацана.

В коридоре – тихая ругань. Снова Лида и тётя Тоси.

- Да спи где хочешь! – говорит тётя Тося.

- Не надо мне! Я знаю, что это! Это не просто кукла. Это кукла «вуду»! Кто-то ворожит, подкладывает на моё место всяких кукол. Знаю я их, сначала кукла моё спальное место займёт, потому работу отнимет, а потом на мужа перекинется. А мне он не просто достался.

Она показывает на свои кудрявые волосы и густо обведённые глаза.

- Так что, Тося, вы можете не верить ни во что, а я пошла в пятую – капельницы ставить. И ещё там кому-то лоб надо было подбрить перед пункцией.

- Я же говорю – глупая, - смеётся Тося вслед Лиде, - куклы какой-то испугалась.

- Ой, Жучок! - подскакивает Аня как раз тогда, когда мой Жучок исчезает, махнув лапкой на прощание.

- Жёлтенький?

- Ага.

- Это твой. Что говорит?

- Что надо Стёпке награду идти вязать. Он прав. Я сейчас такую классную вязку для медали придумала, как настоящая будет, из золота.


Гипнотерапия

- Ты что, ещё никогда не целовалась?

Аня округляет глаза.

- А что? – смущаюсь я, - мне всего тринадцать. А ты что….

Я умолкаю. Даже сам вопрос про то, с кем могла целоваться вечно болеющая Аня, кажется мне грубым.

- Ещё в двенадцать, - хмыкает она.

- Но…

Я растеряна. Мне хочется, чтобы меня зачем-нибудь позвала мама, чтобы у меня было время переварить то, что я услышала. Но она, как назло, застряла с кем-то в коридоре.

- Я же в спецшколе учусь, - поясняет Аня, указывая на свою лысую голову, - а там почти все считают, что нужно всё делать сегодня, потому что завтрашнего дня может и не быть.

- А твоя мама знает?

- Пусть спасибо скажет, что я только целовалась. А не курила какую-нибудь гадость, и вообще….

Аня берётся за вязание. Она вяжет мне красный шарф в белую клетку. Ей скоро на выписку, хотя и временную – на месяц.

- И вообще, - продолжает она, - я не считаю, что надо успеть всё сегодня переделать. Жизнь похожа на вязание. Если вяжешь спокойно, будет красивая вещь. А если торопишься и пропускаешь петли, получится неровно и с дырками.

- Таша!

Моя мама просовывает голову в палату.

- Таш, болтаешь? Ладно, тогда и я с тётей Олей ещё покалякаю.

- Уже не болтаю.

Я вскакиваю с кровати. Мне хочется побыть одной, подумать над всем, что сказала Аня. Как же это получается: мы ровесницы, а она понимает в жизни гораздо больше?

- Тогда пойдём на гипнотерапию запишемся, - говорит мама.

- Ой, какая скука, - морщится Аня, - я три курса там отлежала. Только и делаешь, что дрыхнешь. А толку чуть.

- Спать полезно, - говорит мама.

- Угу. В палате спишь, и на процедуре спишь. Лучше они такие процедуры придумали, где можно на тренажёрах заниматься. Я такое в сериале про больницу видела. Бежишь по дорожке, сердце бьётся как сумасшедшее, в крови адреналин, эффект – потрясающий.

- Мало вам адреналина, - ворчит мама и уводит меня из интенсивки.

Я с ней согласна: хорошо, что можно будет спокойно полежать. Столько мыслей накопилось…. И Жучок, наверное, придёт. С ним всё и обсудим.

После обеда невропатолог с седьмого этажа забирает меня на сеанс. Она невысокая, ярко накрашена, с чёрными волосами, собранными в пучок. Мы оказываемся в просторном кабинете с четырьмя кушетками. На стенах – абстрактные картины.

- Здравствуй, Таша. Ложись на кушетку. Только не на правую. Там ляжет мальчик Вася. Он опаздывает.

Она говорит как диктор с кассеты к верещагинскому учебнику по английскому. «Здравствуйте, дети. Давайте все вместе споём песенку про алфавит».

Наконец приходит Вася. Он рыжий, веснушчатый, сердитый. Крепкий, как бычок, только правая рука в гипсе. Я догадываюсь – он из «общей». Наверное, его оторвали от какого-нибудь интересного фильма.

- Ложись, Вася, - говорит невропатолог и гасит свет.

Четыре часа, в комнате полумрак. По моей ладони ползёт Жучок.

- Опустите руки.

Жучок покорно переползает с ладони на живот. Невропатолог уходит в соседний кабинет. Её голос слышен, но глухо, будто она прижимает ко рту подушку.

- Дышите спокойно. Ваши руки расслаблены. Ваши ноги расслаблены.

- И жабры с плавниками расслаблены, - шепчет Вася.

Я фыркаю.

- Вам не хочется смеяться. Вам хочется спать. Ваши руки расслаблены. Ваши ноги расслаблены.

- И гвоздики на картине расслаблены, - продолжает шептать Вася, - сейчас прямо на тебя упадёт. То-то расслабишься.

Я начинаю давиться от хохота. Жучок чуть не падает с моего живота.

- Кровь медленно течёт по вашим венам.

- И вытекает через уши. И затекает обратно через нос, - подвывает Вася.

Я молюсь об одном – не заржать во весь голос. Невропатолог умолкает. Наверное, заподозрила что-то неладное. Вася поднимает руку и садится на кровати, как зомби.

- Ты, что? – пугаюсь я, - сейчас она войдёт. Разорётся.

- Я под гипнозом, - говорит Вася и встаёт на ноги, - мои ноги расслаблены. И руки расслаблены. И мозги расслаблены, ничего не соображают.

С трудом передвигая ноги, он пересаживается ко мне на кушетку.

- Ты её не боишься?

- Да она сама дрыхнет, как мумия в гробнице. Гипнотерапия только на неё и действует, - говорит он обычным голосом.

- Так ты не под гипнозом?

- Неа. Я сам кого хочешь загипнотизирую. Вот сейчас ты у меня заорёшь. Ты расслаблена?

- Ага.

- Тогда, - он снова начинает выть, - со стены спускается таракан. А ты расслаблена. Он ползёт по кушетке. А ты не можешь пошевелиться. Он заползает тебе на живот и смотрит на тебя.

Я смотрю на свой живот. Там сидит Жучок. Я понимаю: Вася его тоже видит.

- Не будешь орать? – удивляется Вася.

Я улыбаюсь. Он тоже улыбается. И вдруг мне хочется, сильно-сильно, страшно-страшно, чтобы он меня поцеловал. Он сейчас сделает это, да? Наклонится и… Анька лопнет.

Но Вася смотрит на Жучка. Я понимаю: он ему мешает.

- Уйди! – яростно шепчу я Жучку.

- Я не могу уйти, я под гипнозом, - возражает Вася, - я могу только улететь.

Он вскакивает с кровати и начинает носиться по кабинету, размахивая свободной от гипса рукой, как огромная однокрылая птица. Входит невропатолог.

- Василий, опять? – вопит она, - ну-ка прекрати!

В коридоре она говорит маме:

- У вашей девочки очень сложный случай. Обычные методы на неё не действуют. Нужна особая методика. Эриксоновский гипноз. Завтра попробуем с утра.

- А она не сказала, я одна буду? – спрашиваю я у мамы, когда мы спускаемся к себе на лифте.

- Нет. С тобой ещё один сложный случай будет. Мальчик. Не помню, Ваня или Вася.

Я подхватываю Жучка и начинаю кружиться с ним по кабине.

- И как у тебя получается радоваться жизни в больнице? - грустно спрашивает мама, - я лично просто больше не могу.

Двери лифта открываются. Мы сталкиваемся с Игорем Марковичем.

- Таша! – радуется он, - как раз вас ищу. Видел ваше последнее УЗИ. Я понимаю, Таш, тебе у нас весело, но, кажется, твоей маме здесь надоело. Завтра я вас выписываю.

Мама цепенеет и застревает в дверях.

- Или, хотите, сегодня? А за выпиской через недельку, ладно?

- Спасибо, - шепчет мама.

У неё из глаз брызжут слёзы, как праздничный салют.

Через пару часов мы стоим на пороге больницы. У меня на шее – недовязанный красно-белый шарф. В руке – Жучок. Стемнело, в парке при больнице зажглись фонари. Дорожки, скованные льдом, в темноте кажутся засахаренными. Пахнет талым снегом. В приёмнике у вахтёра передают «Времена года» Чайковского.

Скоро, совсем скоро заскрипят снег и лёд под колёсами папиной машины. Мы поедем ужинать в кафе, и мама, уставшая, с тёмными кругами под глазами и ввалившимися щеками, будет храбриться и рассказывать папе только весёлое, только радостное, про то, как медсестра Лида испугалась куклы «вуду» и как я выдумала себе Жучка. А я закажу себе целую тарелку картошки «фри» и вылью туда полпачки майонеза.

А папа будет гладить нас с мамой по рукам и что-то шептать хриплым от волнения голосом.

Впереди четыре года спокойной не больничной жизни. Вася не поцеловал меня сегодня, не поцелует и завтра. Но ведь Анька не успела довязать шарф. Значит, всё у всех только начинается.


СНОСКИ

1 «Интенсивка» - палата интенсивной терапии, куда пациенты попадают сразу после операций, чтобы находиться под неусыпным контролем медсестёр и врачей, или где получают химиотерапию дети, страдающие раковыми заболеваниями.

2 Матрона – святая Русской православной церкви, чьи мощи считаются чудотворными.

3 КТ – компьютерная томография.

4 МРТ – магнитно-резонансная томография.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Кузнецова Юлия

Псевдоним Юлии Папкиной. Родилась в 1981 г. Окончила МГУ, филолог, преподаватель иностранных языков. Пишет с 16 лет. Публиковалась в журн. “Кукумбер”, “Жёлтая Гусеница”. Рукопись “Тайна города Звенигорода” вошла в шорт-лист “Заветной мечты” (2008), рукопись “Выдуманный жучок” получила премию “Заветная мечта” (2009). Живет в Москве....

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ВЫДУМАННЫЙ ЖУЧОК. (Проложек), 107
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: prolog@ijp.ru