Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

Андрей Грицман

г. Нью-Йорк

ПОСТАКМЕИЗМ. РУССКИЙ ПОЭТ В ДИАСПОРЕ

Однажды на необитаемом острове жил поэт. Он когда-то приехал из дальней страны, где природа празднует четыре времени года, людям дана только одна жизнь и луга на закате дышат свежо и пахнут по-другому, чем вечернее усталое тление субтропиков земли объятой двумя океанами. Это новая земля поэта. Пути назад нет, нет возврата, пленку не перемотать. Огромное пространство воды, которая тоже есть пространство, невидимо растворяет часы и годы чьей-то жизни. По какой-то причине, чувство бывает другое, когда пролетаешь над материком, а не над океаном. Видишь дрожащие огни человеческих поселений, тонкие светящиеся ручейки дорог, впадающие в темноватые полосы хайвеев, питающие немые огромные озера спящих мерцающих городов. Во всяком случае, там течет жизнь, нами узнаваемая. Жизнь океана до конца познать невозможно. Его организм питается гниющими саваннами водорослей, разлитой нефтью пропавшего танкера, но, в основном, он питается временем. Таким образом, мы отделены от мест происхождения, от детства, от прошлых иллюзий (хотя благополучно приобрели новые) не только пространством, что в общем постижимо, но и временем.


Переселенцы, «перемещенные лица» перемешаны на острове Манхэттен и в других горячих культурных точках. Они развивают новую знаковую систему, отличную от их прошлой, но новую, и общую для всех пришельцев с разных сторон: Гринич Вилледж, Сохо, Брайтон Бич, Челси, Эллис Айленд. И если поместить их по прошествии времени на скамейку в Александровском Саду с «Балтикой» в руке, или в кафе в Бухаресте, или на Градчанах в Праге, или на Монмартре, они будут ностальгически вспоминать ставшие привычными, почти родными, названия Нью-Йоркского жизненного ландшафта.

В лирической поэзии, стихотворение – это личное сообщение поэта, направленное в окружающее (обычно пустоватое и холодноватое) пространство, и сообщённое на том языке, который представляется поэту наиболее естественным в том пространстве и времени, где он в данное время существует. Не во всех случаях это обязательно должен быть родной язык поэта. Важно то, что язык поэтического произведения должен соответствовать обстоятельствам, окружающим поэта, пейзажу, данному периоду его жизни.

Некоторые поэты-"иностранцы", которые пишут на языке новой культурной среды, продолжают писать и на родном языке. Порой, произведения на родном языке становятся записями в дневнике памяти, дневником детства, перекручиванием записи своего собственного голоса или видеоплёнки с давними стирающимися, чёрно-белыми образами. Ничего дурного в этом нет, и результат зависит только от того, кто говорит, от силы эмоционального импульса. По истечении некоторого времени, язык поэта, отдалённого от нативной культуры, может начать слегка отставать "по фазе". Однако для одарённого автора это может стать оригинальным методом, его маркой. В последние годы активной интернетной связи и довольно лёгкой возможности физического перемещения обратно на сцену своей прошлой жизни, пусть с несколько изменившимися декорациями, проблема "отставания" языка становится менее актуальной.


Стихотворение – это произведение на свободную тему. Прежде всего, стихи не имеет прямого отношения к культуре. Язык культуры вторичен, да простят мне это святотатство. Искусство существует прежде всего в художнике, и только вторично – в обществе и в культурном процессе. Не наоборот. В настоящем стихотворении звучит только собственная прямая речь поэта.


Для поэтов в межкультурном пространстве выбираемый язык может быть английским, немецким, французским, как в случае Беккета, или любым другим. В каком-то смысле это и есть выражение свободы выбора. Правда, подобная свобода выбора может развить некоторое отстранение и иногда искусственность.

Задача художника в новых обстоятельствах – давать имена новому свету, окружающему его, новому пейзажу, запахам, и т. д. Вспомним замечание Мандельштама об американской поэзии, в особенности об Уолте Уитмене: «Америка, растратив свой филологический запас, вывезенный из Европы, как бы ошалела и призадумалась, и вдруг завела свою собственную филологию, откуда-то выкопала Уитмена, и он, как новый Адам, стал давать имена вещам, дал образец первобытной, номенклатурной поэзии, подстать самому Гомеру».

(О. Мандельштам, "О природе слова").


Мандельштам назвал своё знаменитое эссе "Слово и культура", таким образом как бы противопоставляя, и в то же время поселяя эти два понятия под одной крышей. Мандельштам, как автор, существовал в государстве без названия и писал на своём собственном языке, как Целан и Бродский. Разговор о Мандельштаме имеет прямое отношение к теме данной дискуссии, и стоит вспомнить, что неслучайно именно Мандельштам дал определение акмеизму, как "тоске по мировой культуре". Можно сказать, что “постакмеизм” , и есть путь к спасению и поиск пути для художника в межкультурном пространстве. Поиск общей основы, общих глубинных источников родной и иноязычной поэтических культур и есть путь к спасению для художника в межкультурном пространстве. Противоположностью является состояние "холодной войны" между культурами, занятие позиции на ничейной земле между культурами и постепенная потеря перспективы в тумане времени.


Освоение новой культуры, пропитывание ею — это прививка от болезни культурного гетто. Это заболевание обрекает художника на то, чтобы провести весь остаток своей творческой жизни в изолированном культурном карантине. Это состояние — реальность для многих эмигрантских авторов. Для некоторых из них невозможность перехода границ культур становится партийной линией, если хотите, культурным солипсизмом.


Выход из положения зависит от дарования. По-настоящему творческий человек не будет постоянно повторять то, что он раньше уже неоднократно говорил. Каждый квант литературного произведения единичен и является уникальным актом художественного творчества. Снова вспомним Мандельштама: "Не сравнивай, живущий несравним". Каждый, так сказать, заново открывает для себя Америку, на свой собственный страх и риск. Каждая жизнь чревата своей собственной личной драмой. Разница между лирическим поэтом и другими человеческими существами заключается в том, что поэт ощущает эту драму, или, если хотите, трагедию, остро и непосредственно в течение всей своей творческой деятельности, а соответственно и жизни.

Поэзия в диаспоре, то есть в межкультурном пространстве — это поэзия в одиночестве. Это не обязательно поэзия одиночества, но – поэзия в одиночестве. Такой поэт живет сам по себе, наедине с собой, и литературный языковой процесс, в основном, происходит внутри него. Окружающий "рынок", пейзаж индифферентны к нему и не воспринимают радиацию его творческой энергии. Это — пространство, где правят другие физические и лирические законы. И это хорошо, весьма полезно – быть одному, наедине с собой.


Но так же хорошо быть в одном межкультурном пространстве с другими, которые так же по-своему одиноки, которые тоже берегут и лелеют нечто, помещённое внутри грудной клетки. У художника-аутсайдера есть естественная возможность и даже соблазн быть наблюдателем, лазутчиком. Есть нечто загадочно привлекательное в наблюдении новой жизни через призму алиенации, с точки зрения "перемещённого лица".

Автор, живущий за границей порой лихорадочно или ревниво пробегает глазами по страницам литературных журналов, статьям и подборкам, произведенным мощным литературно-индустриальным комплексом страны его происхождения. Доступность интернета только усугубляет симптомы данной "болезни". Таким образом, живущий за границей, автор может быть хорошо ориентирован в литературном процессе на родине, при этом находясь в стороне от него и наблюдая его как бы со стороны. Так же со строны он наблюдает свою новую реальную жизнь. Таким образом, он еще больше отстраняется от обеих реальностей. Однако, ни чтение свежих журналов, ни интернет-наркомания не отделяют полностью автора-иностранца от ежедневной жизни за окном, где за стёклами буквенного и буквального разделения стоит настоящий декабрь, в наших местах — с холодным субтропическим дождём, и вывески вокруг написаны по-английски, и маленькие дети на детской площадке кричат, жалуются и радуются на английском языке.


Это – шизофрения нашей реальной жизни. Но она становится своей, эта геокультурно разбросанная жизнь. И лучше её полюбить, поскольку другой нет. Как текучая вода, язык пропитывает всё и заполняет любое возможное пустое пространство. Естественно, невозможно войти в одну и ту же реку снова, и так далее. . . Но удивительно, что на месте прошлой реки оказывается другая, текущая, может быть, в другом направлении. И оказывается, что вдоль реки идёт одноколейная железная дорога, и между рекой и дорогой – маленькая станция. И поезд, набирая скорость от станции, уходит всё дальше и дальше, ритмически отсчитывая слога в словах, отсчитывая строфы.

Страсть и грусть – вот энергетическое топливо поэзии. Так создается культурный шум, мандельштамовский «шум времени». Шум от слияния многих разных голосов. В нашей странной сфере деятельности, в поэзии, обычно бывает достаточно всего нескольких оригинальных голосов. Собственно, об этом можно только мечтать.


Несмотря на обжитость Америки для нас, пришельцев, она все-таки дышит чем-то отдаленно чуждым. Несмотря на благоприобретенную комфортабельную домашность мест, где выросли дети. Несколько необычный северно-южный ландшафт (сосны, ели и лианы вдоль индейских охотничьих рек), южные леса и холмы покрыты тонкой трехсотлетней коркой англо-саксонской и германской пуританской культур, а на обоих побережьях переливаются цветные обрывки и осколки иных цивилизаций: средиземноморской, южно-американской. Ветер с гавани и бесконечная клубящаяся даль медленно катится на Север вдоль долины Гудзона, омывая на пути белые островки прибрежных городков, выглядывающих со дна зеленого вязового моря. Но, в Нью-Йорке возникает чувство, что ты на месте — дома, все открыто — и выход в Атлантику, а там и в Средиземноморье. И чем-то близкий ново-английский хвойный Север. Нью-Йорк — город перемещенных лиц, портовый город, пересадка, большой вокзал, с которого мы почему-то не поехали дальше, а остались, достали жареную курицу, выстроились в очередь за кипятком и в буфет, и вот это и стало домом.


Фактически мы представляем собой продолжение линии “ перемещенных лиц ” (DP) в мировой культуре.Предтечей творческого развития литературы “ перемещенных лиц ” является акмеизм, кратковременный как литературное движение, но сыгравший огромную роль как идея слияния русской культуры с мировой, а именно — с западно-христианской.

Способность адаптироваться к новой культуре, возможно, частично определяет и способность к языкам. Способность писать на другом языке связана не столько с безупречным знанием неродного языка, сколько с уровнем адаптации к новой жизни, чувством этой жизни и способностью в нее влиться, а не только наблюдать со стороны, из более или менее безопасного убежища своего культурного “ гетто ”.


Эмигрантскую литературную культуру отличает сила уникального опыта жизни “ без корней ” , опыта “ перемещенного лица ”. Россия брезжит в тумане времени, реальность прошлого в памяти смещена: на отъезд наползают темы детства, тени ушедших близких сосуществуют с образами далеких друзей, которых автор давно не видел и встречает только во сне.


Все определяется дарованием. Только тем: живое или нет. В каждой судьбе — своя личная трагедия. Это не требует объяснений. Отличие лирика от всех остальных заключается в том, что он эту трагедию остро чувствует на протяжении всей жизни. Весь вопрос в интонации: свое ли у автора дыхание. А то — судьба своя и, может быть даже, и мысли свои, а дышит он заимствованным воздухом. В уже надышанном пространстве, в зале для презентаций, например, что довольно типично для мэйн-стрима в любой культуре. Своя интонация – самое важное. Ин-тон-ация, т.е. внутренний тон. Может быть, оригинальная интонация и есть то главное, что определяется дарованием? А все остальное – наживное.


Журнал ИНТЕРПОЭЗИЯ это издание сквозного искусства, поэзии поверх границ, в координатах времени, но не пространства. Это журнал «ПОСТАКМЕИЗМА»,когда тоска по мировой культуре накатывает не извне, не издалека, а изнутри, из долины культуры, окруженной все еще яснеющими холмами с электронным заревом случайного мегалополиса на темнеющем горизонте.Наши времена – времена потерянности и одиночества в глобальном межкультурном пространстве, когда поэзия становится единственным способом общения между посвященными, в наше время, порой, и не имеющими общего материнского языка. Они посылают друг другу записки в бутылках из-под пива со смытыми этикетками...

Что же является критерием настоящего живого? Думается, что это естественный стимул создания стихового текста, то есть, предсуществующий звук, уловленный автором. Уловленный только потому, что силовое, звуковое поле (пе-ре-стук эк-лек-трич-ки, выкрики продавца хот-догов, пауза-тишина в уличном шуме) в воздухе, которым художник дышит, совпали на какой-то момент (о, этот желанный короткий момент!) с внутренней готовностью, зрелостью автора для новой вещи.

Поэт – это снайпер, лежащий в кустах жизни ( «пока не требует поэта...») и полуавтоматически (но с одним патроном) ждущий появления мишени, которая может оказаться и похмельной фантазией («но поражений от победы...»), чтобы один раз выстрелить. Дальше уже идет мастерская, удовольствие, устранение дребезжания, подгонка. Само поэтическое ожидание в лопухах буден – не удовольствие, а скорее, обреченность), и порой оно длительное и болезненное.

Некоторые из нас, переместившихся из разных концов мира в Америку, продолжая писать на родном языке, стали изливать, теряющую ориентацию, душу по-английски. Хотя и с некоторым запозданием, вслед за движением тела и «перемещением лиц» происходит и перемещение душ. Это перемещение происходит не столько в стратосферу другой культуры, сколько в межкультурное пространство. Вот в этом пространстве мы и предполагаем зависнуть, запутавших в интерной сети трансатлантических проводов. Так сказать, закончились про’воды – остались провода’. То есть, мы говорим о феномене авторов создающих стихи на не родном английском языке. Но все же, главным нашим критерием является ощущение живого пульса стиха, остальное вторично. Субъективно? Ну, да. Но, говорим-то мы о стихах. Как говорит Нина Кассиан: «Поэзия – это зыбучие пески!»

Не важно, что глядит через окно на задумавшегося человека из окружающего пространства: купола, минарет, холмы на фоне бездонного неба высокогорного Средиземноморья или дуги Макдоналдса, когда с компьютерного экрана плывет на него волнистая магия русского стиха.

Одни пишут временную летопись, другие – летопись времени. Мы говорим о летописи вздоха, мгновения, которое, как известно, «не столь прекрасно, сколь неповторимо», как, в общем, и сами стихи.

«Летопись вздоха — глухой разговор: вяжется незаметный узор, зреет неизмеримое зренье. Мягко шуршит оседающий кров. Спящею кошкой прошлое дышит. Если прислушаешься, услышишь тихий янтарь застывающих слов».

ДОРОГА НОМЕР ОДИН



Складская, слободская и пакгаузная,
фабрично-выморочная,
мазутно-газолиновая,
обызвествленная артерия
от ржавых Аппалачей
сквозь бифуркацию тоски
в бескровный тлен пустых мотелей.
И далее везде: в зеленый водоем
бегущих крон, ночных радиоволн
уснувшей Атлантиды,
где в обмороке улиц — фосфор
бессонницы,
невидимых и днем
перемещенных лиц.



ДАЛЛАС


Это было в городе одного убийства,
где дороги дышат густым мазутом.
Парусина неба над чахлым лесом.
Духота, как слизь, даже ранним утром.

Безымянных прерий безмерна зона,
и прогоркла почва, но нефтеносна.
Из низин выдувает память, но
виснут клочья дыма на ржавых соснах.

Далеко до Багдада и звезд не видно.
Но ночами ясно, что после жизни
так и будет. Угрюмо молчит Отчизна,
да койоты рыщут по балкам гиблым.

Только вдаль пролетят светляки на джипах,
опаленные едким мескитным ветром.
Там зовешь сам себя один до хрипа,
но беззвучным криком на пару метров.

Здесь оружье в чехлах готово к бою
незбвенным правом свободных граждан:
на защиту дома, утоленье жажды
и на небо, что нехотя служит кровом.

Там я думал о дальнем, детском праве
на потерю дома, на запах дыма,
на дыханье ночью той, что слева,
вдруг назвавшей мое, засыпая, имя.



* * *


В заштатном мотеле на дальней дороге,
вдыхая дурманящий дух детергента,
расправишь в постели затекшие ноги.
Прочтешь некролог в местной газете.

Бухгалтер Маккарти отдал душу Богу.
В четверг отпеванье в соборе Зачатья.
Немного расстроен, гляжу на дорогу
партнера конторы, с конца до начала.

Не сильно греховный, гольфист неустанный,
владелец бульдога, газонокосилок.
Но там, в глубине, наверное, рана
сердечная светит с больничных носилок.

Под утро, глотая снотворное зелье,
из банки Будвайзером запивая,
шепчу я ему из гостиничной кельи:
я помню тебя, я знаю, я знаю...



НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ЛЕСА


Облако, озеро, только нету башни.
Дышу в пронизанном солнечном срубе.
Сосед Тургенев пройдет на охоту с ягдташем.
Зайдет, присядет за стол, Earl Gray пригубит.

Головой покачает: постмодернисты!
А потом вздохнет: Бедная Лиза.
Перед нами обоими лист стелется чистый,
Посидит, уйдет, вспомнив свою Полину.

Он уйдет, и стих его тает белый,
Как следы января в холодящей чаще.
Незримый джип затихает слева.
Слава Богу, Сергеич заходит все чаще.

Слава Богу, вокруг гудит заповедник,
и здесь в глубине нету отстрела.
Пусть это будет полустанок последний,
где душу ждет небесное тело.

Летит оно, скорей всего мимо.
Висишь среди крон в деревянном кресле.
Вокруг леса шелестят верлибром,
да ветер гудит индейскую песню.



* * *

Не до свадьбы, но все перемелется.
За стеклом – бесконечна крупа.
Словно в небе воздушная мельница
распахнула свои закрома.

Что-то снег не по времени ранний.
И тогда я себе говорю,
что затянутся свежие раны
к ноябрю-декабрю, к январю.

Вот уеду, и все разрешится:
время лечит, дорога легка.
Хоть к Бахыту, там все ж заграница.
Синий паспорт, не дрогнет рука,

протянув его девушке в форме.
Да, вот так, гражданин USA.
Волка ноги до времени кормят,
отдохну, на дорогу присев,

на транзите, у стойки, у бара,
только там себя и застать
до посадки, и есть еще время
пограничные штампы читать,

где на паспортном фото тревожны,
чьи-то, словно чужие, глаза.
Мы разъехались неосторожно,
так друг другу душой не сказав

ничего. Так, наверно, и надо:
хлопнуть дверью, не загрустив
и как птицу из райского сада –
душу по ветру отпустив.



* * *
Л.К.


Риверсайд парк листвою медленно выстлан.
Бульдожка счастлив, комочек тепла лучится.
Я с того берега, слава Господи, выслан
в город, где всех нас выкормила волчица.

Мы в плавучем дому теперь, дорогая.
Зеленая память московских дворов мерцает.
Закроешь глаза, дотянешься до родного.
Но где оно спит мы и не знаем сами.

Это наш дом, где наше не знают имя, но
рыбой мезуза летит на свет от порога.
Зимней грозой по реке прошумел Уитман.
Только из этой реки ты не пей на дорогу.

За рубежом светляки дрожат над Нью-Джерси,
стратегия жизни клубится вверх по долине.
На берегах последних мы остаемся вместе.
В небо Манхэттен плывет на каменной льдине.



В БАРЕ


Ядовитых цветов в мерцании бара
сосущие губы в холодном растворе.
В змеиных извивах — левантская пара.
В ползущих потоках греховного пара

лоснящийся треугольник безумья
и насекомое татуировки.
Бэкграундной музыки медленный зуммер.
Без поводков когтистые девки.

Желанна и страшна исчадия свора,
и сладкая пудра подобьем дурмана.
Внезапно сквозь морок животного гама –
случайно блеснет блесна разговора.
В табачном тумане полуночной серы
встречается взгляд родной и смиренный.



* * *


Опадают пепельные лица
Осенью в Нью-Йорке.
Асбестовое солнце не гаснет
Ни днем, ни ночью.
Многоглазая рыба на суше -
Взорванный остров.
Крыш чешуя
Зарастает цветами.
В гуде сирен -
Безответное небо.
Сумерек астма -
В аспидном кратере порта.
Люди бредут на пожар.
Рыбы плывут — где поглубже.
Парки пусты на рассвете,
и только колеблемо ветром
Нежное поле
Проросших под утро сердец.

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Грицман Андрей

Родился в 1947 году в Москве в семье врачей. Окончил 1-й Московский Мединститут им. И.М Сеченова. Кандидат медицинских наук. С 1981 г. живет в США, работает врачом, специалист по диагностике рака. Стихи и эссеистика публикуются в российской, американской и британской периодике. В 1998 г. закончил литературный факультет Университета Вермонта со степенью магистра искусств по литературе...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

ИЗДАЛЕКА С ОЛИВКОВОЙ ВЕТОЧКОЙ В КЛЮВЕ. (Патерик), 115
ПОСТАКМЕИЗМ. РУССКИЙ ПОЭТ В ДИАСПОРЕ (Патерик), 059
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru