|
|
Лебедева Любовь
г. Санкт-Петербург
ЛЕТО - ПРОЩАЛЬНОЕ
Ночью снилось море, поднесенное в ладонях к уху,
Твои истонченные лодыжки в разводах соли и налипшем песке.
А с утра выяснилось, что у соседки передача протухла,
И я выброшенной на берег рыбиной забилась в тоске.
Нет моря, нет солнца, запутавшегося в велосипедных спицах,
Я подранком ерзаю на больничной койке, и спину жжет.
Но лето в закрытые глаза просачивается сквозь ресницы,
Твоей медузной улыбкой оставляет ожог.
Мама ободряюще приносит новогодние мандарины, шутит,
А выходя, горбится, думая, что я на нее уже не смотрю.
Я развлекаюсь тем, что мысленно прокладываю маршруты,
Которыми мы ходили смотреть на утреннюю зарю,
И с этим не тошно засовывать в себя манную кашу комками,
И с этим легче подавить слезы, которые выходят реками из берегов...
Сегодня мне снился прыгающий по поверхности моря камень,
И я не слышала твоих уходящих шагов.
ВОК-МЭН
И распахнуть глаза по самые яблоки до тика,
Чтобы вобрать тебя, уходящего, в память.
Мой MP3 - плейер заплачет тихо
Японской девочкой, складывающей оригами.
А в моем окне все по-старому, даже странно,
Все та же одна звезда, но самая злая,
Можно ее лучи рассыпать на раны
И стать бессмертной, даже того не зная.
И запахнуться в ресницы, как теплым халатом,
Злыми лучами истыкать последнюю куклу.
И плейер поставит голос погибшего брата,
Стягивающего моим дыханием мертвые буквы.
ЗИМНЕЕ
Птицы питерские улетают греться в новгородские земли,
Небо провисает в такие зимние дни днищем кровати.
И я забываю имя любовника (на Л, на М ли),
Поскольку решаю, что в такие морозы любви мне хватит.
Ветви деревьев становятся трубками стеклодувов,
Сусальным золотом, которое можно отламывать воровато.
Зимняя невлюбленность напоминает пистолетное дуло,
Которое на мерзлое сердце смотрит из новогодней ваты.
И осыпается елка, оставляя костяк, близкий глазам рыболовов,
Оставляя шары, те, которые в этом году еще не разбились.
И оттаявший голос вначале будет и незнаком, и неловок,
Невыговариваемое "люблю" вымолвить силясь.
ТРИ СКАЗКИ
Отболело все. Но когда болело,
То казалось: не будет конца и края.
Я проснулась утром, а мир был белым,
Слово "вечность" сложилось в руках у Кая.
И по снегу, словно по новым доскам,
Можно было писать о себе шагами:
Я разбитой клячей плелась к киоску,
Разбазарив все посохи с башмаками.
А дневник интимный запомнил четко:
Голубое небо сквозь лист дырявый
Прошлой жизни ломкой смешной девчонки,
Потерявшей монетку у переправы.
КАВЕР-ВЕРСИЯ
снова замерзла ночью в хозяйских московских лапах,
белым обводным на сером граните простынь.
скоро весна. опять запечатать чернила, плакать
датскими каплями, пряным анисом, просто
жизнь не вместить в сундук оголтелого морехода:
долгие дни и плакучие ивы даний.
хочется молча в спину смотреть и поставить коду,
чтобы не ждать ни телегу твою, ни сани.
будут с нарочным слаться объемные вести с юга,
датские капли на корень валерианы
сменятся.
и когда ты придешь, то узнать друг друга
нам не удастся -
и будет смешно и странно.
МОДЕРН/БЕДНЫЙ АНГЕЛ
мой бедный ангел стал совсем печальным,
закатанный мордухом в белый мрамор.
он бросил мир шкатулки музыкальной
и разлюбил галантное "yo amo".
он крутит джойнты, пальчики слюнявя,
и сыпет пепел на мои дороги,
как будто мальчик-с-пальчик, осеняя
тернистый путь, высокие пороги.
на вантовом мосту погасли свечи,
канатчикова дача опустела,
и нам в шкатулке заниматься нечем,
мы просим песен, и поет забела.
и голос поднимается - горячий
упругий шарик - под глухие своды.
бледнеет ангел и роняет мячик.
поплачь, попустит. видишь: nikogotam.
РЫБАК
ты рыбак по-любому, как ни давай имена,
как ни склоняй "канючитель - мучитель - ласка".
у доски, как теленок, тычась указкой
в родную страну, говорить "страна".
красными нитями вышит снег,
синим - озера на карте классной.
я рыба летучая, рыбий ас, но
моя улыбка дрожит на блесне.
и я изгибаю цыганкою стан,
а новые серьги крючком врастают.
смотри, как косяк обернется стаей,
летящей стаей до жарких стран.
в ботинках песок. на губах песок.
яичным цветом картограф вышил.
и рвется тонкая, как волосок,
леска, и рыба уходит выше.
ЛЕТНЕЕ ТАКСИ
подбери мя, харон, под казанским мостом,
видишь, я одичал, как нетронутый лист.
и, пройдя по воде петербургским христом,
девяносто пять метров отмерит таксист.
...
он меня подберет, как кутенка, слепым,
и положит за пазуху, словно голыш.
замелькают дома, верстовые столбы
и смешные квадратики крыш.
ДУДОЧКА И КУВШИНЧИК/МАША И МЕДВЕДИ
дуй в свою дудку, землянику в кувшинчик рви,
лето пройдет, но желе сохранит окрас.
ягоды эти замешаны на крови,
словно фундамент, который возносит спас.
бедный медведь, унесенный марией в сосняк,
разве здесь есть земляника, в таком лесу?
кланяйся в ножки, не думай, что ты слизняк:
траченый гриб они тоже домой несут.
дудочка в восемь дырок, кувшин в одну,
волки и лисы не спят, а медведь забыт.
тянкая капля желе не спешит ко дну,
лето вращая от "абы" и до "кабы".
КРАСНАЯ КОННИЦА
1. красная конница в тысячу лошадей и одного коня
2. элли легла на лопатки после любовной пытки
1. раненый комиссар кончается на санях
2. в ящик кленовыми листьями рвутся его открытки.
1. воздух промерз до нитки на столбике слюдяном
2. там он, конечно, пишет об элли и высшей лиге
1. конь выбивает искры и не жалеет ног
2. небо кладет в ангары верткие миг'и
часто летали в канзас дорогой из синего кирпича.
если второй убит, значит, кто это так кричал?
утром придет катарина и приберет твой дом
и самолетным следом тает красный на голубом.
МЕДСЕСТРА-ХРОМОНОЖКА
камушек влез в семимильный сапог, выбрал левый:
если шагать, то тихонечко, а не на скорости в махах.
так погибали мои паладины под ржевом, под плевной,
рот распахнув при ударе и в чистых рубахах.
я не могла им помочь, глупой девушки косы по пояс,
божья невеста с крестом на предплечье и с камушком слева
плакала в этих окопах, а сверху такое
рыжее солнце опять расстилало свой невод.
мокрый табак у меня, медсестры-хромоножки:
с поля не вытащить павших, не сжечь папиросы.
мимо окопа со скоростью света летят неотложки
и паладины шагают на небо безмолвно и босо.
РОЗЕНФЕЛЬД
скажи мне, ma belle, как высОко летала над городом, как высокО,
как он, открывая пакет с молоком, задирал худощавую шею и пил,
и было прозрачно в его мастерской, и текло молоко,
и тени под вечер сливались с тенями стропил.
ты будешь курить, подбирая слова, будешь долго курить,
а мой диктофон отмотает кассетную гладь, подберет тишину.
я вижу тебя, полотно, мастерскую и те фонари,
которые, словно солдаты застыли, встречая весну.
ты встанешь из кресла, предложишь стакан молока
и скажешь: мы сильно любили и часто летали во сне.
и вечности будет не важно, что дрогнет рука,
стакан разобьется и выпадет снег.
САХАРНАЯ КЛЮКВА
мы лежали в болоте, как клюква, зарывшись во мхи,
и по нам, разлинованным, в классики танки играли.
коммунизм наступил в сентябре, нам об этом сказали,
но сожгли, словно деньги, любимые нами стихи.
этот теплый щенок будет завтра утоплен в ведре,
эту злую бездетную суку приставят к награде.
только сахарной клюквой, где жгучая сила в ядре,
мы раскрасим и парусом выгнем тугие тетради.
как любимая фреска в бездонном тоннеле метро,
обесцветить со временем волосы, голос, породу,
но обломками наших стихов стелят гать по болоту,
но остатками нашей клюквянки балуют нутро.
|
|
