|
|
Дмитрий Чернышков
г. Бийск
* * *
Что в руке моей - угадай.
Целый мир, полагаешь? - Нет.
Перспектива сужает даль,
подступает глухой рассвет.
Это царство и эта мгла -
во все стороны, без конца,
чтоб морщина к утру легла
на лице моего отца.
И рассыпанный звон монет
прожигает ладонь насквозь...
Ты об этом подумал? - Брось,
это слишком простой ответ.
Недогадливость - верный знак,
что бесхитростно сердце впрок.
Даже если бы ты и знал,
догадаться бы вряд ли смог.
Отлетал напоследок стриж.
Отражается ночь в реке.
Отчего ты теперь молчишь?
Что увидел в моей руке?
Веры щепоть да правды горсть? -
Хорошо, что подумал так.
Я бы волю собрал в кулак,
если б только не ржавый гвоздь.
...Извини, ты не угадал.
Только ты не жалей о том.
У тебя и меня - дела:
мы сыграем с тобой потом.
* * *
от брызнувшего соком
апельсина
исходит запах
раны ножевой
две тыщи лет
ни матери ни сына
ни матери
ни сына
боже мой
В полумраке струится мелодия
на одну из незаданных тем.
Безнадёжно далёкая родина.
Умирающий гений - Шопен.
Бесполезны успехи и слава.
Не нужны никакие слова.
Только музыка не предавала.
Только музыка не подвела.
* * *
Как здорово, что Пушкина убили!
А то бы он такого написал,
что от стыда в своей родной могиле
куда деваться, он не знал бы сам.
Признав своим поэта навсегда,
его неблагородные потомки -
поддельщики, подёнщики, подонки -
ему бы дали повод для стыда.
Быть Пушкиным - сомнительная честь:
его Россия насмерть полюбила.
Не думаю, что так оно и есть,
тем более что так оно и было.
* * *
Листья в воздухе тонут -
от кроны
отрываться им не тяжело -
и на землю ложатся укромно,
а иначе и быть не могло.
Мера ясности неодолима:
жилка тонкая, волокно...
Всё, чем нехотя жизнь одарила,
неизбежностью заволокло.
Дождь просеял -
поспешный и робкий.
Под прозрачностью неба светло, -
за пределом бетонной коробки
по-иному и быть не могло.
День кончается тихо и плавно,
наступает бессилие слов.
Всё прошло -
и ничто не пропало.
А иначе и быть не могло.
* * *
О, первых заморозков крепь,
непрекращающийся полдень...
Вино допито, съеден хлеб.
Встаём, прощаемся, уходим.
- Простите, если что не так. -
И в бледно-сумеречный вечер
втекает медленный закат,
и напоследок он предвечен...
Как быстро на крыльце ночном,
клубясь, растаял лёгкий выдох,
к молчанью неба - ни о чём -
немую сопричастность выдав.
* * *
Переходят поспешно на зимнее время.
Осень к сроку поспела, как высшая мера.
Предрассветное небо почти недвижимо:
нити мокрого снега, пряди жирного дыма.
Ни бессилья, ни силы, ни веселья, ни жали.
Словно что-то продлили, а что - не сказали.
Беспричинны ночами бессонницы чьи-то.
В остывающем чае появилась горчинка.
* * *
Камень, камень...
Не болит, не ноет -
оседает тяжестью на дне.
Я не знаю, что сейчас со мною...
Ты ли отзываешься во мне?
Или это судорожной соли
долгий окончательный глоток?
Но рукой дотронувшись до боли -
как же мы друг в друге глубоко...
Никогда не порознь и не вместе, -
лишь необратимые слова.
Лишнее полночное созвездье.
Ты его когда-то назвала...
Бархатисто-острой полудрёмой
звёзды отражаются в глазах.
Оставляя дверь приотворённой,
мы не возвращаемся назад.
* * *
Холод озера, мякоть плода,
пепел медленный, берег сна.
Так предутренне, что погода -
невесомая тишина.
Обретённая несказанность.
Неподвижная кромка вод.
Всё, что виделось, - показалось,
растворилось, на дне живёт.
Одинокая даль событий.
Что-то понято, только - что?..
Зачерпни, и отпей, и выпей.
Жажда глубже, ещё глоток,
и никак - до конца напиться...
Синий воздух к губам приник.
Сонный шорох бездомной птицы,
одинокий и смолкший крик.
Дрожь укутанная.
Прохлада.
Всё минувшее - было надо...
Плещут рыбы - не рыбаки.
Так задумал не я - всевышний...
А иначе - зачем же вишней -
спелой, сладкой, слегка подгнившей -
чудо, выкормленное с руки?..
* * *
Мы обернулись - так похожи.
И не простило солнце нам.
Теперь на обожжённой коже
осталась лишь розовина.
Столбом не стали. Не ослепли.
Не умираем до сих пор.
И глина, из которой слеплен,
не превращается в фарфор.
* * *
Я был поэт, она была поэт.
Нас было двое. Много или мало?
Нас было двое много быстрых лет,
скользнувших, как расстёгнутый браслет,
но мы прошли - и вроде бы не стало.
Я к ней тянусь из мёртвой глубины
иссохшими беззвучными губами.
Мы будущего помнить не вольны.
Нас было двое. Это были мы,
однажды оказавшиеся нами.
* * *
Л. Б.
Так бывает, если приглядеться, -
надо быть внимательнее лишь, -
проступает солнечное детство
на скрижалях жертвенных жилищ.
Пристально, незряче и безлико
смотрит полночь.
Время истекло.
Контур свой очертит базилика
даже через тусклое стекло.
Обещают больше не присниться
те, к которым медленно приду.
Отраженье множится, дробится
и стихает бликами в пруду,
хрупким светом невесомых лодок,
рябью складок замутнённых вод.
Оттого поспешен и недолог
разноцветный воздуховорот.
И на дно сознания осели
камни всплесков.
Дальше - тишина.
Беспричинна пауза в беседе,
но зачем-то, видимо, нужна.
Ранним утром запотеют окна.
Крепкой нитью смётывая сны,
еле различимые волокна
штрихпунктиром соединены.
Снегом вдруг присыпана в апреле,
яблоня себе готовит май.
Склёвывают жадно свиристели
прошлогодний мелкий урожай.
Выпрямится вогнутая ветка
выстуженным полднем,
и вспорхнёт
птичья стайка, складываясь в вектор,
острой кромкой раня горизонт.
Всё уже отчётливо нездешне.
И, ногой нащупав стремена,
тишина в немеркнущей надежде
неизбежно в ночь устремлена.
|
|
