Главная
Проза
Поэзия
Драматургия
Публицистика
Критика
Юмор
Грот Эрота (16+)
Проложек
Нечто иное
Русское зарубежье
Патерик
 

УРОКИ МАСТЕРСТВА

Кирилл Ковальджи

г. Москва

ЖИЛА-БЫЛА СТУДИЯ

Кирилл Ковальджи

Я большой поклонник случая как игры судьбы, шалости закономерностей. Так рождаются дети.

Случай, как только он случился, сразу становится необратимым и обрастает смыслом.

Первое занятие студии, естественно, никак не готовилось. Мы собрались, по обыкновению стали для разминки читать по кругу. Случайная комбинация стихотворений, калейдоскоп. Но так ли?

Вдруг оказалось, что перед нами - срез современного состояния молодой русской ( прежде всего - московской) поэзии, с ее находками и поисками, нащупываниями и срывами, взлетами и ныряниями.

Нет сегодня никаких "измов", резко оформленных течений, как нет и структурированного общества. Река вышла из берегов, разлилась половодьем. Вольная воля, но видней не течение, а - растекание...

Нет "измов", но есть поэты, и каждый несет свою правду. Не корысти ради. Какая корысть, когда тебе не только не платят за стихи, а ты сам должен тратиться на издание...

Поэзия стала частным делом. Нет и не будет уже социального заказа. Но зато опять пора в частном порядке глаголом жечь сердца людей...

Поэзия, конечно, отражает. Но и опережает. Доверьтесь чут- кости талантливых стихотворцев. Они что-то улавливают, порою сами не знают что, но они вырабатывают стиль, отношение к слову, а слово творит нас.

Жила -была студия.... Я хочу рассказать о ней, она того стоит, потому что оставила след. Начну, пожалуй, с цитаты.

. В 1999 году в серии "Библиотека клуба ПОЭЗИЯ" вышла книжка стихотворений Евгения Бунимовича "Естественный отбор" со вступлением, которое начинается так:

"В начале 80-ых годов одним из наиболее заметных и значительных явлений литературной жизни Москвы была поэтическая студия, в просторечии именуемая студией Ковальджи. Авторы, входившие в этот круг, в представлении не нуждаются. Это - Иван Жданов, Александр Еременко, Алексей Парщиков, Евгений Бунимович, Марк Шатуновский, Нина Искренко, Юрий Арабов, Владимр Друк..."

Он же, Евгений Бунимович в статье "Может, без кавычек?" ("Арена", 7 февраля 1991 г.) писал к десятилетию студии:

"Осенним вечером того года, когда Москва приходила в себя от ограниченного коммунизма олимпийских игр, в моей комнате раздался телефонный звонок:

- Здравствуйте, Вы - староста студии Ковальджи, организованной Московским отделением Союза писателей и горкомом комсомола во исполнение постановления ЦК КПСС об усилении работы с творческой молодежью. Первое занятие - тогда-то и тогда-то, там-то и там-то.

Только бы меня и видели тогда-то и там-то, если бы не расслышанное имя Кирилла Ковальджи среди номенклатурных аббревиатур. Член СП, КП, только что не ЧК,. Заведующий отделом критики заматеревшего безальтернативного журнала "Юность", девственная эмблема которого уже и не пыталась никого обмануть, солидный и внешне благополучный литератор, Кирилл Владимирович Ковальджи испытывал трудно объяснимую, опасную и даже подсудную тягу к тому, что десять лет спустя назовет критика параллельной культурой, андерграундом, поэзией новой волны, как еще?

Он знал и ценил не имевшее тогда права не только на поддержку, но и на существование, помогал (и - материально) нищей поэтической плеяде дворников, бойлерщиков, сторожей, лифтеров...

Чем-то, пожалуй - нетипичностью социального поведения, Ковальджи напоминал Савву Морозова...

Добавлю: фоном этой коллективной молодежной акции были однополые коммунистические поцелуи генсеков. В атмосфере общественного рахат-лукума фальшью становилось слово ободрения, не то что одобрения. Каждый студиец подвергался безжалостному дружескому разносу, вне иронического контекста звучало разве что имя Осипа Мандельштама, иногда - Ивана Жданова и Александра Пушкина. Тем не менее, прослышав о крамольной студии, на занятия приезжали (отмечу: отнюдь не за счет литфонда) дворники и вахтеры Питера, Одессы, Перми, Киева...

Свое десятилетие студия отметила на Лубянке. В музее Маяковского. Выступали иронисты, граждане ночи, ничего святого, до чего дошли... Кирилл Ковальджи парил в клубах цветов, благодарности и ностальгии..."

В этой статье уже явный налет легендарности. Например, я не знал заранее тех молодых поэтов, которые "повалили" в студию. Знал двух-трех, прежде всего Ивана Жданова, чей дебют уже состоялся в "Юности" по моему настоянию. Я читал его стихи в рукописи, сразу всё понял и бился об заклад, что его имя скоро станет известным. Своеобразным вестником того нового, что носилось в воздухе, был для меня и "младший" поэт Лев Беринский (я его знал еще по Кишиневу, он потом стал писать на идиш и уехал в Израиль).

"Учредители" студий (которых было, кажется, одиннадцать, по всем жанрам) нас не беспокоили и мы их - тоже... Когда весной 1980 года одна из поэтических студий была предложена мне, я охотно откликнулся - не только потому, что работал в журнале "Юность", а и по склонности: в свою пору, закончив Литинститут, я организовал в Кишиневе литературное объединение, которое с удовольствием вел лет пять - меня воспринимали чуть ли не как "метра", хотя мне едва стукнуло 25 лет. Так что возвращение к студии было для меня и знаком возвращения в молодость.

Вначале заседания студии, наряду с другими, происходили в новом здании издательства "Молодая Гвардия". Однако вскорости я решил перебраться в редакцию "Юности".

В студии преобладали "революционные" настроения. Дерзкие, вызывающие стихи Нины Искренко, совершенно раскованные и по форме и по содержанию точней всего определяли атмосферу наших обсуждений. Напомню, это было за пять лет до Горбачева, до начала перестройки. Рискну сказать, что студия опережала время, в эстетическом и духовном смысле мы уже жили на свободной территории, не антисоветской, нет, просто свободной. До поры до времени никак не связанной с жизнью редакции самого журнала.

При редакции, правда, уже работала литературная студия "Зеленая лампа", весьма солидно обставленная и разрекламированная (я в ней участия не принимал). До сих пор путают мою студию с "Зеленой лампой"...А между ними не было ничего общего, кроме редакционного конференцзала.. И принципы были совершенно разными.

Вот что пишет Владимир Огнев. в книге "Амнистия таланту" (стр. 389):

"...Пять лет руководил я, например, литературной студией молодых писателей "Зеленая лампа". Пять лет собирала она на свет зеленого абажура в редакции "Юности" сто литераторов Москвы. И еще дважды в месяц, разделившись на группы прозаиков, поэтов, критиков, публицистов, сатириков, переводчиков и детских писателей, студия занималась в семинарах. 6 октября 1976 года старейший писатель Виктор Шкловский зажег "зеленую лампу" под старинным абажуром...

Обозначить высокие критерии творчества помогли мне члены художественного совета "Зеленой лампы" В.Каверин, В. Шкловский, И. Андронников, Ю. Трифонов, Ч. Айтматов, А. Вознесенский, Б. Слуцкий. Уроки мастерства вели они и специально приглашаемые для бесед А.Битов, Л. Зорин, В. Тендряков, Г. Бакланов, Р. Гамзатов, А. Межиров, Е. Евтушенко, Ю. Бондарев, А. Турков, Ф. Искандер".

Далее Огнев пишет о пресс-конференциях, международном резонансе студии, болгарском фильме о "Зеленой лампе" и сокрушается "кого испугала студия?", словно ее кто-то запретил. Но она продолжалась и после ухода Огнева из редакции, занимался ею зав. отделом публицистики Алексей Фролов. Борис Полевой в очередной раз осенью зажигал зеленую лампу. Студия однако ( перемены подспудно назревали) тихо и незаметно сошла на нет. Получилось так, что заместила ее моя студия, которая была несоизмеримо скромней "на входе" и, по воле судеб, куда громче "на выходе". Огнев свое мероприятие обставил по-советски солидно, но в его "отчете", приведенном выше, отсутствовала самая малость: имена питомцев студии. Маститые мастера перечислены, а где ученики? Кто они, чем прославились?

У меня всё наоборот. Самый незнаменитый - это я. А мои "студийцы", что ни говори, прогремели....

Я интуитивно почувствовал, что задержанному поколению талантливых молодых поэтов не нужен форум современных литературных авторитетов, нужна еретическая свобода самовыражения. Видел: эти поэты (как потом их назвали - "другие поэты") и не думают встраиваться в существующую литературную иерархию, не рвутся в печать, им сперва надо надышаться воздухом творческой воли, самодостаточностью. Это мне подходило. Я не собирался делиться опытом, преподавать уроки мастерства, мое поведение определялось скорей принципами дзен-буддизма. Авось что-нибудь получится. Как бы само собой. Я и в собственной жизни всегда полагался не на расчет, а на чутье.

Студии обычно создавались по схеме: наставник - ученики. Мне по душе было иное, я старался не руководить, а "подталкивать" индивидуальности, поощрять разные мнения, бдительно следя при этом, чтобы не возникало зависти, обид, победителей и побежденных. Более того, в течение первых нескольких лет я не обещал никому выхода в печать - пусть приходят только те, кто бескорыстно любит поэзию, а не только себя в ней. Короче, создавалась творческая атмосфера, где царила искренность, честная субъективность, любовь к искусству как таковому. И свобода. Свобода судить товарища по перу и риск подвергнуться суду товарищей. Во всем этом было явное отличие от официальной литературной ситуации. где царила жесткая структура, "общепризнанные" правила игры, искусственные авторитеты и сервильная критика. Наверное, именно это отличие привлекло молодых поэтов в студию - одни приводили других, аудитория ширилась - я держал двери открытыми. Составлялись, конечно, списки членов студии, но на самом деле ее границы были разомкнуты - приходил кто хотел и до тех пор, пока хотел. Состав студии был текучим, но в центре образовалось устойчивое ядро, вокруг которого вихрились все остальные. Моим принципом была "беспринципность" - терпимость к рискованным творческим поискам, широта художественных взглядов, интерес к возможностям их развития даже тогда, когда в это не очень-то верилось. В общем я был "над схваткой", старался, чтобы мое "дирижирование" было дипломатично-незаметным, уравновешивающим. Всякий раз заранее назначались оппоненты, при чем - разные (так я часто к очередному "модернисту" присоединял "традиционалиста" Валентина Резника) они задавали тон обсуждениям, которые, как правило, не заканчивались в зале. Стайка поэтов долго еще сопровождала меня по ночным улицам Москвы. Разговор от стихов перескакивал на политику. Все жили предчувствием перемен...

Индивидуальности немедленно заявили о себе. Нарождающаяся "новая волна" была художественным протестом против застоя в искусстве и в обществе, протест выражался в самых разных формах, из которых отмечу как наиболее яркие два полюса: герметизм и сарказм. Сверхпоэзия и антипоэзия.

"Новая волна" потому и новая, что она принадлежала будущему, но в то же время ей суждено было стать завершением длительного советского периода русской поэзии, который в общих чертах продолжался от Маяковского и Есенина вплоть до Евтушенко и, скажем, Рубцова.

Прошло двадцать лет со времени яркого (и шумного) появления шестидесятников. Это было явление и художественное, и общественное, социально-политическое. Недаром так переполошились власти. Литература вновь обрела невиданную силу воздействия на общество. Поэзия в тех условиях оказалась единственным оазисом живой речи среди пустыни мертвых слов, политических штампов и идеологических заклинаний. Потом наступила пауза, стагнация. Развитие литературы (особенно молодой) искусственно тормозилось.

Когда появились поэты "новой волны", они оказались принципиально иными. Они уже не отвечали на актуальные вопросы "да" или "нет", как их предшественники всех градаций - от апологетов до диссидентов, а изображали нечто вроде пушкинского "подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас!"...

Исчерпанность социальной утопии, господствующей идеологии выразилась именно в этой позиции. Талантливые молодые поэты просто махнули рукой на размежевания старших - просто от них отстранились. Сила отталкивания в последние годы "застоя" была так велика, что многие ушли в себя, погрузились в личностный мир, куда более глубокий и заманчивый, чем внешний, Они стремились постичь единство преходящего "я" с непреходящей Вселенной. Утверждалась философская "мета- метафорическая"(по определению Константина Кедрова) лирика сугубой серьезности, без тени улыбки и простоты - стиль, близкий к эзотерическому (Иван Жданов, Владимир Аристов, Алексей Парщиков, Марк Шатуновский). Других отнесло в противоположную крайность, в пародийный вызов "здравому смыслу", его выворачиванию в абсурд, Тут воцарилась "антилирика" - подвох, маски, презрительная издевка интеллекта, оскорбленного тупой действительностью (Нина Искренко, Владимр Друк, Игорь Иртенев, Александр Левин) Не менее мощно утверждалась и "середина" - своеобразная интеллектуально-ироническая струя (Александр Еременко, Евгений Бунимович, Тимур Кибиров, Виктор Коркия) и эпически-лирическая. (Юлий Хоменко, Александр Говорков, Сергей Строкань), странноватая (Владимир Щадрин) и даже "экстремальная", доведенная до абсурда (Павел Митюшов)...

Мы заседали в центре Москвы - редакция журнала "Юность" располагалась у Садового Кольца рядом с памятником Маяковскому, у площади, где проходили знаменитые "митинги" поэтов-шестидесятников. Но бури давно отшумели, у нас было ощущение суденышка посреди удручающе неподвижной глади. Правда, не совсем одинокого - против течения "плыли" и ученики Константина Кедрова из Литературного института и поэты из университетской студии "Луч" Игоря Волгина...

Первые годы студии были полны взаимных открытий, радостных предчувствий и надежд. Для нас не было запретных или неприкасаемых имен.

Чуть ли не на каждом заседании появлялись новые таланты - никому неведомые юноши и девушки предъявляли свои долгожданные права на наше внимание. Физически ощутим был мощный приток творческой энергии (аура высоко-интеллектуальной студии отпугивала графоманов - они появлялись лишь изредка и быстро "линяли").

Неизменным старостой студии был, как сказано, Евгений Бунимович - молодой учитель математики. умный, тонкий. весьма строгий к себе поэт.

Лет через пять окрепшее ядро студии стало инициатором создания клуба "Поэзия" - в его заседаниях я уже не счёл уместным участвовать, решив, что никакой "руководитель" и вообще "представитель старшего поколения" клубу не нужен, Наступила пора самостоятельного плавания, И пришло время печататься (вот в этом деле я старался по возможности помочь). Повторяю, студия долгое время никак не сообщалась с редакцией "Юности". Отдел поэзии (Н.Злотников, Н. Новиков) скептически относился к нашим "тусовкам" (такого слова еще не было), Дементьев дипломатично дистанцировался от студии. Нашел я поддержку только у Виктора Липатова. С его помощью я организовал выступление студии для коллектива редакции. Время дуло в наши паруса, Дементьев (в чутье ему не откажешь!) наконец дал добро на подготовку разворота, посвященного "новой волне"...

Весной 1987 года в "Юности" вышла (с моим вступительным словом) подборка стихотворений наиболее значительных поэтов студии, еще с непривычки охранительно названная "Испытательный стенд". Публикация произвела фурор, на молодых дебютантов накинулись критики в "Правде", "Литературной России", "Нашем современнике". Особенно постаралась "Комсомольская правда", якобы болеющая за молодежь. Павел Горелов на ее страницах (7 июня) выступил с едкой статьей "Сила живая и мертвая". Не могу удержаться от обширной цитации - уж очень "точно" критик попал пальцем в небо:

"Вступает инструментально-инициативная бригада стихотворцев т.н. "задержанного поколения": Ю.Арабов, Н. Искренко, В. Друк, А. Парщиков, А.Еременко, И. Жданов, С. Гандлевский, Ю. Немировская, М.Шатуновский, В. Аристов, Е. Бунимович, Разумеется, ни о какой прелести и новизне здесь уже нет и речи. Да оно и понятно. К тому же всем ясно, чего же можно ожидать после слишком долгого "задерживания"... Ведь если внимательно прочесть то, о чем говорит К. Ковальджи, представляя "испытуемых"... то станет совершенно очевидно, что речь здесь может идти обо всем, о чем угодно, кроме разве... самой поэзии. ...Кстати, меня всегда удивляет непременное наличие при таких "поэтах" еще и "идеолога"...Русская поэзия, вопреки недужным чаяниям, никогда не рождалась на "испытательных стендах"...

Нужны ли комментарии? Все, как нарочно, решительно все, перечисленные П.Гореловым, литературно состоялись!

С этого момента "новая волна" стала фактом современной литературы. Публикации в "Юности" продолжались, были подхвачены другими изданиями.

Фурору способствовало и первое публичное выступление клуба "Поэзия" в зале фабрики "Дукат". В журнале "Знамя" отмечалось: "...деликатные любители поэзии штурмовали черный ход и окна клуба, как рок-фанаты на концерте заезжего кумира"

Работало телевидение, аудитория упивалась поэтической, художнической и музыкальной фрондой около четырех часов. Мне выпало удовольствие открыть тот вечер. Казалось, это триумф "новой волны" русской поэзии.

Буквально на второй день начались неприятности. Меня вызывали в "инстанции" для объяснений, а материал отснятый для телевидения так и не попал в эфир (не знаю - сохранился ли он вообще). Вскоре поэтов "новой волны" пригласили в Союз писателей для "отчета" и якобы "творческого обсуждения". И опять вышел скандальчик. Юлий Гуголев прочитал стихотворение, где была строка "Я изнасиловал отца", она отшибла у "старших товарищей" чувство юмора и толкнула к испуганным "мерам". Но время уже необратимо менялось, дело против "новой волны" кончилось просто сотрясением воздуха. Идеологической империи оставалось жить всего четыре года...

Поколение "новой волны" еще называли (и справедливо) "задержанным". Оно поневоле запоздало, а когда, наконец, вырвалось на простор в предвкушении столь же сенсационного успеха, как у "шестидесятников", оказалось, что повторения не будет. Непредвиденный и вполне драматичный поворот для судеб молодых поэтов. В одночасье рухнул уклад, от которого они привыкли отталкиваться, - пусть отрицательная была, но все-таки "опора".

При неожиданно разразившейся свободе ничего похожего на взрыв массового увлечения поэзией не произошло. Чем доступней становилось богатство поэзии, тем отвлеченней становилась публика. У нее появились другие, более насущные интересы. Увы. прежде всего экономические. Homo soveticus переживает и по сей день кризис, пересадку души.

Поколение состоялось, хотя по-разному сложились отдельные судьбы. Илья Кутик уехал в Швецию и стал известным переводчиком, Алексей Парщиков тоже уехал - сначала в США, потом в Германию и как-то отошел от "текущей" поэзии. Уехали Юлия Немировская и Владимир Друк. Александр Еременко, породивший целую плеяду последователей и подражателей, сам "завязал" - перестал писать (или печатать?) стихи. Вилли Мельников, сочинявший стихи на разных языках, стал известным полиглотом, а Фаина Гримберг несколько лет "дурачила" общественность, выпустив ряд романов под вымышленными именами (как перевод с болгарского, турецкого и т.п.). А потом (под своим именем!) опубликовала ряд значительных исторических исследований, стихи, романы...

К юбилею студии мной для издательства "Пик" был подготовлен томик "Другие поэты". Уже и оформление было готовым, даже макет попал на выставку, но... книга так и не вышла. Империя рухнула, вся ситуация переменилась.

В это время произошло и неожиданное историческое пересечение. !9 августа 1991 года застало меня в Кишиневе. Я тут же выехал в Москву. В поезде я услышал по радио о гибели молодых людей на подступах к Белому дому. Передавали - их было трое, двоих опознали, фотография третьего опубликована в "Московском комсомольце". Через некоторое время, услышав имя третьего - Илья Кричевский, я вздрогнул, будто кто окликнул... Илья с весны начал появляться на наших студийных занятиях. Он мог быть поэтом, архитектором, художником. Он стал героем России. В армии его учили быть танкистом. Танк его и убил на улице Москвы. "Свой" танк...

Илья Кричевский вошел в Антологию "Строфы века", составленную Евг. Евтушенко, вошел необычно: его поэтическая судьба началась после его трагической гибели. И так вышло, что наши имена пересеклись: Евтушенко во врезке к стихам Ильи упомянул мое имя, а во врезке к моим стихам - его имя...

А что студия? Просуществовав десять лет, она свое назначение исчерпала. После ухода из "Юности" я еще попытался продолжить работу студии (то в помещении союза писателей Москвы, то на Ордынке, в Ахматовском центре (дом Ардовых). Придумали новое название- Лилит (Лига литераторов). И хотя, появлялось немало талантливых молодых поэтов, "новой волны" больше не возникало, я не чувствовал прежней востребованности, время пошло иным путем... Менталитет новых студийцев был тоже иным. Исчезли жажда общения, ощущение особости литературного поколения. Свобода стала привычной и... скучноватой. Каждый был сам по себе и не проявлял склонности к спорам или даже обмену мнениями. Казалось, равнодушие общества к современной молодой поэзии породило равнодушие молодых поэтов к себе подобным. Стало вроде неприличным критиковать друг друга: каждый, дескать, имеет право быть талантливым или бездарным. Зачем об этом говорить?.

Однако через несколько лет "феникс" стал возрождаться, это уже известно и очевидно. Потому я рискнул вернуться к прежнему - речь идет о Литературном клубе "Пролог" при Фонде СЭИП. Но это уже другая история.

Закончу несколькими словами о Нине Искренко, хотя бы потому, что ее жизненный путь оборвался....

Двадцатый век русской поэзии, начавшись со "Стихов о Прекрасной Даме", завершил свой блистательный путь. И трагический. Пожалуй, ни в одной стране поэты не гибли так, как у нас. Кончали с собой, были убиты, умирали в изгнании и от недостатка воздуха.

Думаю, Нина Искренко вписывается в этот трагический ряд, хотя внешне она, как и Александр Блок, скончалась от тяжелой болезни, едва переступив за сорок лет... Но та и эта смерть не выглядят случайностью на нашем российском фоне.

О зеркальной противоположности начала и конца века стоит поговорить особо, здесь отмечу лишь, что Блок по сравнению с Ниной Искренко кажется пожилым, прочертившим во все небо свой творческий путь и исчерпавшим себя без остатка. А Искренко, напротив, только начала восхождение, только обратила на себя внимание (она разделила судьбу так называемого задержанного поколения), как вдруг время переломилось.

Она готовилась к веселому поэтическому триумфу, она всем своим существом бросала вызов застою и должна была победить. Ей впору было стать лидером молодых и красивых, умных и свободных людей. Заразить их карнавальной дерзостью, творческой игрой, неистощимой соревновательностью фантазии, выдумки, новизны. Должна была... Но случилось то, чего никто не ждал: Россия, которая в самые страшные годы, никогда не расставалась с поэзией, Россия оглушенная распадом государственных, национальных и личностных связей, Россия без руля и без ветрил (без перил?) перестала замечать своих волшебников слова.

Я не пессимист, я знаю, что поэзия нужна и будет нужна. Изменилась ее функция, ее способ общения с читателем. Точней - она от преувеличенно-социальной роли мучительно возвращается к своему естественному месту. Нуждался ли Тютчев в стадионах?

Но Нина была приготовлена для другого. Ей также невозможно было приспособиться к тупому базарному прагматизму, как Блоку к военному коммунизму, как Маяковскому к сталинизму. Нина слишком долго ждала, чтобы двери распахнулись, а там за ними оказались спины и затылки... Как же было объяснить ей, что опять надо ждать? Теперь ее книги будут ждать. Они терпеливей...

Книга Нины Искренко "О главном..." поражает выбросами творческой энергии. Вулканическая деятельность души, горячая лава - разве подступишься к ней с требованиями вкуса, гармонии и прочих спокойных прелестей? На наших глазах всплывает новый остров в архипелаге русской словесности, он еще дымится и мечет искры. Лишнее подтверждение ее яркой одаренности. И противоречивости, полярности ее таланта, совмещения самого что ни на есть авангарда с самой что ни на есть консервативностью.

Это трудная книга. Ее новаторство бросается в глаза: безоглядная свобода, в которой больше разрывов, чем связей, больше отталкиваний, чем утверждений. Но за этим таится удивительная верность, дружественность, несуетность и глубина, качества заведомо старомодные. Яростная разрушительница канонов Нина Искренко - парадоксальная авангардистка. О ее благонамеренности, благонадежности, нравственной и идейной (не вздрагивайте!) высоте давайте поговорим. Послушайте:

"Между прочим, хорошая семья - это довольно-таки авангардная модель поведения для художника, традиционно ассоциируемого если не с распутством, то, во всяком случае, с очень свободными взглядами на "институт брака" и просто на любовь<...> Вот я и думаю, что надо полагаться на хорошую семью, как на главный путь спасения России..." (16 окт. 1993 г.)

Нина в последний год жизни пишет вперемежку стихи, тезисы теории художественности и просто политический дневник. Вот что открылось нам теперь в ее книге "О главном". Именно главное. Примерно через год после вышеприведенного отрывка Нина (она упорно возвращается в этой мысли) записывает:

"Россия - мировое лоно, и так ли уж это мало? <...> Мне кажется, что возрождение России возможно только в том. случае, когда... ее женственность будет осознана не как недостаток, а как достоинство, когда в ней будут видеть не "недоделанного мужика", а существо совершенно особой организации и крайне важной миссии. Ей не нужно будет бороться за какие-то там права, она получит все и так, за одни лишь "прекрасные глаза".

Неожиданно, правда? Зазвучали пророческие, проповеднические нотки, созвучные извечному хору русской литературы - от Гоголя, к Достоевскому, Толстому, Блоку и до Солженицына. Такую Нину Искренко мы еще не знали. Послушайте дальше:

"...отношения между страной и правителем должны быть как в хорошей семье - чтобы она им гордилась, а он ею восхищался. Чтобы он, и только он был главой, а она лоном, и они... обойтись друг без друга не могли. Вот я и думаю, что страна наша такая особенная, что для нее особенно важно создание хорошей семьи. Что вся русская непутевость и расхристанность не доведет нас до полного краха, если в основе будет хорошая семья - любовь одной женщины к одному мужчине."

Так заканчивается книга! Мы потеряли не только поэта, но и личность незаурядного масштаба. Дай Бог, чтобы в завтрашней России поэты жили дольше...

Марк Шатуновский вместе с Сергеем Кузнецовым - составители этой значительной книги, принесшей радость новой встречи с Ниной Искренко и заново боль, что ее с нами нет...

 
Голосование по этому произведению окончено
Оставить комментарий

поиск

Ковальджи Кирилл Владимирович

Родился 14 марта 1930 года в бессарабском селе Ташлык (теперь Одесская область).Окончил в 1954 г. московский Литературный институт им. А. М. Горького. Работал журналистом в Кишиневе (Молдавия). Там же выпустил первый сборник стихотворений "Испытание" (1955 г.), был принят в члены Союза писателей (1956 г), избран членом правления и председателем русской секции СП МССР. Затем последов...

 

Публикации в журнале ПРОЛОГ:

СВЕТ ЭТОГО ИМЕНИ... (Публицистика), 101
ЮНОША ЛЕРМОНТОВ ПИШЕТ СТИХИ... (Патерик), 056
МОЛОДОЙ ПУШКИН. (Патерик), 055
СТРАНИЦА ФРАНЦУЗСКОЙ ПОЭЗИИ. (Патерик), 054
СТИХИ. (Грот Эрота (16+)), 043
СТИХИ. (Грот Эрота (16+)), 034
АНТОЛОГИЯ МОЛОДОСТИ. (Патерик), 032
ЖИЛА-БЫЛА СТУДИЯ. (Патерик), 032
Возвращение. Об Анастасии Харитоновой. (Патерик), 025
Современное. (Грот Эрота (16+)), 005
Жить собрался мирно и кротко… (Грот Эрота (16+)), 005
Эта женщина так хороша… (Грот Эрота (16+)), 005
Пускай другие ищут робко … (Грот Эрота (16+)), 005
Любовь. (Грот Эрота (16+)), 005
Голография. (Грот Эрота (16+)), 005
 

Просмотров:

Оценка:


© Москва, Интернет-журнал "ПРОЛОГ" (рег. номер: Эл №77-4925 свидетельство № 022195)
При использовании материалов сервера ссылка на источник обязательна тел. +7 (495) 682-90-85 e-mail: fseip@mail.ru